Падение Башни

Сны были дурными, мерзкими, полными крови и криков. Пыточные камеры, сбивчивые признания, вывернутые наружу кишки – слишком длинные, чтобы это могло быть в реальности. Арестанты без лиц, просто белые овалы, плоские и ровные, дёргающиеся там, где должен быть рот. Не крики – бульканье, приглушённое плотью. И конечности, что гнутся, но не ломаются. Кровь на стенах, даже на потолке, и на полу – до голени. Всего лишь сны, вязкие кошмары, отражение ежедневной реальности. Фридрих давно привык к таким снам, уже не просыпался с криком, уже не чувствовал вины или брезгливости. Такие яркие видения приходили не часто, но в эту ночь, когда ветер был особенно силён, их было не избежать. Он знал, что так будет, и потому за ужином выпил полную бутылку вина. А вот поесть нормально так и не вышло. Матушка как-то назвала это грехом чистых генов – платой за то, что они являются хранителями человеческой расы. Ветер с Пустошей действует сильнее, а горстка лекарств, которые приходится принимать каждый день, в такие дни становится всё больше. Фридрих ворочался во сне, пойманный в ловушку гротескных воспоминаний. А потом всё закончилось. Резко, внезапно и настолько непривычно, что он проснулся. Было ещё так рано, что горело ночное освещение улиц, а сквозь плотные шторы пробивались отсветы неоновых вывесок, окрашивавших комнату в неестественные, мертвенные цвета. Фридрих привстал на локтях, чтобы понять, что его разбудило. Вчера он лёг спать в одиночестве, отослав мальчика прочь. После половины бутылки вина на голодный желудок его начало раздражать его присутствие. Фридрих понимал, что злится на себя, на свою глупость и слабость, на то, что подпустил найдёныша слишком близко, не смог выдрессировать как следует. Но, в благодарность за мгновения тепла, просто отпустил. Мальчишка не был связан, он увидел слабость и теперь наверняка ушёл. Фридрих велел его не останавливать. Ему даже хотелось, чтобы игрушка сбежала. Идея подобрать зеленоглазого больше не казалась такой занятной. Мальчишка раздражал и не давал расслабиться. Покорность быстро надоедает, но и нескончаемое сопротивление – тоже. Да и времени сейчас обучать не было. Фридрих повернул голову и уставился на лежащего рядом с ним найдёныша. Тот спал – или делал вид, что спал – устроившись сбоку от него. Фридрих замер неподвижно, разглядывая худое, осунувшееся лицо с выпирающими скулами, правильно очерченную линию губ. Внешность не играла особой роли, конечно, симпатичным подросткам всегда отдавалось предпочтение, но какая в целом разница, если это только игрушка, которую можно сломать и заменить на новую? Найдёныша нельзя было назвать красивым – не в классическом понимании обычного имперца – но его лицо было живым, не маской, состоящей из бесчисленного количества слоёв. Фридрих провёл пальцами по щеке мальчишки, коснулся приоткрытых губ, а потом грубо дёрнул за плечо, переворачивая на спину, впился жадным поцелуем и почувствовал, как дёргается тело под ним, пытаясь отпихнуть. Перехватить тонкие запястья оказалось не так просто, а получить коленом по рёбрам – больно и неожиданно. Фридрих разорвал поцелуй, схватил найдёныша за волосы, оттянул назад, чтобы заглянуть в глаза. Ни капли страха. - Зачем пришёл? – Хрипло на выдохе. Внизу живота растекается жар, как реакция на чужое тёплое тело, которое он вжимал в простыни. Мальчишка чувствует это, напрягается, ерзает уже не так уверенно. - Затем! – Дерзко, нагло, как пощёчина. Хорошо хоть не «пожалел». Сейчас Фридриху не нужна была жалость. Он перехватил запястья парня одной рукой, второй спустился вниз, собственнически проводя по животу и выпирающим костям бёдер. Развёл в стороны, устраиваясь поудобнее. Остановился. Гнев ушёл, сменившись странным чувством, незнакомым и немного пугающим. Фридрих понял, что мальчишка отогнал его кошмар. На миг пришла в голову странная мысль, что, если они будут засыпать вместе, кошмары больше не вернутся. Он отогнал её, как глупую и опасную. Мальчишка замер, не сопротивляясь, только смотрел внимательно на его лицо. И даже потом, когда Фридрих навалился всем телом, вжимая его в простыни, только закусил губу. А когда его руки оказались свободны, обнял за плечи. Фридрих знал, что не сломал, не покорил до конца, и потому не понимал, почему тот не сопротивляется, почему движется в одном ритме, подстраиваясь, почему не пытается вырваться или причинить боль. И почему ему самому не хочется причинять боль. Почему мало просто получить своё, насладиться краткой победой. Почему мало одного раза. И почему не страшно смотреть снизу вверх, понимая, что беззащитен, что убить его сейчас слишком просто. Фридрих сжимал пальцы на узких бёдрах, оставляя синяки-клейма, и не мог оторвать взгляд от ярко-зелёных глаз, что смотрели на него сквозь все маски. Впервые за всю жизнь ему отдавались добровольно. Впервые он действительно чувствовал не только себя. До утра оставалось ещё достаточно времени, за мутным окном едкий дождь барабанил по мокрому асфальту, неоновый свет растекался по обнажённой коже двух переплетённых тел. Хильдеберг пришёл в Управление как раз к пересменке охранников на пропускном пункте. Зеленоватый туман висел в воздухе, но ветер утих, оставив после себя духоту и горчащую на губах сырость. Охранник, только заступивший на смену, пропустил его внутрь и занялся журналом. Хильдеберг подумал, что меры безопасности усилили настолько, что они стали мешать работе. За ночь ему должны были прийти новые отчёты и результаты экспертизы. Хильдеберг запросил анализ едва ли не каждого предмета и вещества в комнате герра Гейлберга, а ещё – копию отчёта о перемещения некоторых сотрудников Управления. Конечно, доступ у него был не ко всем, да и пришлось в выборку включать случайных людей, но всё равно это могло помочь. Хильдеберг поднялся в свой кабинет и занялся анализом. Все материалы и отчёты пришли. Теперь нужно было разобраться, что они означают и какие выводы можно из них сделать. Первые два часа работы были самыми скучными и тяжёлыми. Хильдеберг с трудом продирался через отчёты судмедэкспертов, благодаря судьбу за то, что Латгард часто по вечерам делилась всякими интересными или раздражающими случаями с работы и всегда объясняла термины, которые он не понимал. За то время, что они жили вместе, он узнал много нового из области медицины, даже то, чего знать не хотел. Кое-что интересное удалось раскопать далеко не сразу. Улики заметены были тщательно в обоих делах, над которыми параллельно работал Хильдеберг. Оба ему велели не трогать, но отступиться он не мог. Иначе не посмел бы считать себя учеником и заместителем Харальда. Кроме дела самого Рейденберга он пытался понять, куда уходят нити в расследовании серии убийств в городе. Старик Фолькер говорил ему не трогать это дело. Можно сказать, Хильдебергу было интересно, кто именно за этим стоит. Улик было не то, чтобы мало, их тщательно затёрли, не оставив ничего, за что можно было зацепиться. Если не считать косвенных намёков и условностей, чистых предположений, подкреплённых вероятностью и знанием того, кто вообще мог всё это затеять. А ещё – знакомый почерк человека, с которым Хильдеберг уже один раз сталкивался. Маньяк, превращавший девочек-подростков в картины, видевший красоту в смерти и крови. Тот, из-за кого они с Дереком в своё время оказались в плену у Кукол. Прощённый и отрабатывающий теперь свой грех службой Империи. Он не мог взяться за старое без приказа и ведома тех, кто присматривал за ним. Старик был прав, копать не стоило. Харальд тоже предупреждал. Хильдеберг удовлетворённо кивнул и запустил протокол уничтожения всех файлов по этому делу, которые могли навести хоть кого-то на те же выводы. Основную часть, по которой можно было понять, что улик нет, он оставил для передачи в архив. Значит, Индиго решили почистить город по одному им ведомому алгоритму и сделали это тогда, когда никто не сможет ни осудить их, ни вычислить их исполнителей. А исполнителей они взяли самых доверенных. Теперь Хильдеберг был уверен, что герр Шёнхайт-Эрштелль напрямую связан с Башней. Индиго не стали бы доверять постороннему человеку такое деликатное дело, даже если он сильно задолжал стране. Хильдеберг сделал себе кофе – большую порцию и самого крепкого – и добавил туда ложку синтетического порошкового молока. Огромная редкость, которую он добыл совершенно случайно и доставал только по особым случаям. А сейчас был именно такой. Хильдеберг нашёл пусть и не слишком чёткое, но вполне весомое доказательство невиновности Харальда. Для того, чтобы по этой улике вычислить настоящего убийцу, требовалось перебрать биометрические данные сначала всех офицеров Управления, потом аристократов. И это только для начала, хотя Хильдеберг был уверен, что преступник найдётся в первой категории. Тем не менее, это займёт много времени, а его уже не было. Сейчас имело значение только то, что Харальд был невиновен. Поисками убийцы можно будет заняться потом, когда всё закончится. Если он выживет, если все они выживут, и это вообще будет иметь значение. Хильдеберг не торопясь допил кофе – ему надо было собраться с мыслями, понять, как выставить горсть косвенных и одну весомую улику так, чтобы их приняли без возражений. Харальду и так дали много времени и поблажек, для оправдания не подходило что-то бездоказательное или выдуманное. Допив кофе, Хильдеберг вернулся за стол и сел за составление докладной записки на имя бригаденфюрера Гроссенталя. Утро прошло не зря. Пусть и было бесконечно долгим и сложным по ощущениям. В зале таилась тишина, там, где пол всегда вибрировал от звука, где стены впитывали крики, сейчас было пусто. Отмытый до блеска, вычищенный, клуб казался спящим. Не мёртвым, до этого было ещё далеко, выжидающим. Сиг стоял, опершись на перила, и смотрел вниз. Пахло антисептиками и совсем немного – духами. Лёгкий, невесть откуда тут взявшийся запах, полный свежести и горечи. В Империи обычно выбирали более тяжёлые тона. Это походило на обновление или же ему самому хотелось этого. Сиг не шевелился, вслушиваясь в тишину. Клуб всё ещё был закрыт, все его работники разошлись по комнатам, наружу не выходил никто. Словно они были в осаде. День или два, а потом всё кончится. Сиг знал это, он собрал и проанализировал всё, до чего смог добраться Марк, его хакер. А ещё, то, что он смог достать для той девушки. Сигу не хватило знаний по химерологии, но он смог разобраться с тем, что пытались сотворить учёные. Химеры с особыми способностями к передаче мыслей, восприятию и изменению чужих эмоций и многому другому. Идеальное оружие, которое, возможно, со временем восстанет. Если не заложить в него изначально изъян. Способ контроля, самый мерзкий из возможных – держать одного из пары в заложниках, обеспечив им как можно более сильную связь. В свёрток для девушки Сиг вложил записку со своими мыслями. Она её точно найдёт и сможет всё исправить. Это тоже станет новым началом, обновлением, которое так нужно городу. Сиг зябко передёрнул плечами. В клубе было прохладно. Обычно этого не замечали, ведь люди, танцующие внизу, нагревали воздух своими телами. Сейчас остался только запах дезинфектора. «Крылья» словно отмыли от грязи и грехов. Сиг и себя чувствовал обновлённым и никак не мог понять, нравится ли ему это новое состояние. Всё, что сделало его таким, каким он был сейчас, словно отгородили стеной, убрали с глаз, оставив пустое, вычищенное пространство, которое можно заполнить чем-то новым или вернуть всё как было. Сиг пошевелился, выпрямился, но не отвёл взгляд от пустого зала внизу. По галерее грохотал шаги. Раньше из-за музыки их нельзя было расслышать, но сейчас звук разносился в прохладном воздухе. - Посылка доставлена. – Голос Йохана разбил на осколки застоявшуюся тишину. Начальник охраны клуба был одним из немногих, кто покидал безопасную территорию. Именно он должен был передать информацию по химерам той девушке. Сиг расслабил плечи и мягко улыбнулся. Всё шло так, как он и планировал, теперь оставалось только ждать. Снаружи не осталось никого из его семьи – настоящей семьи. - Закрой двери. – Сиг повернулся к Йохану. Теперь клуб был закрыт окончательно до тех пор, пока всё не успокоится. Всему нужно время на обновление. Остановиться, запереться, изменить, умереть и родиться вновь. Не только клубу, но и его хозяину. - Слушаюсь. – Йохан развернулся, чтобы уйти. Сиг поднял руку медленно, как во сне, и положил на плечо своего подчинённого. Всё прошлое осталось там, в пылающем городе. Всё будущее зависело от этого самого мгновения, от решения, которое он примет. Сиг улыбнулся дрогнувшими бесцветными губами. Красный – жизнь. Белый – боль. Чёрный… Наверное, подходит лучше всего. Тонкие пальцы в чёрной кожаной перчатке до локтя впились в волосы Йохана на затылке. Сиг полуприкрыл глаза, жадно целуя чужие губы. Нет, больше не чужие. В огромном пустом зале было жарко. В нём зарождалось нечто новое, чего прежде не существовало даже в мыслях и тревожных снах. «Крылья» готовились раскрыться. Там, за тучами давно не было неба, но здесь его ещё можно было найти. В глазах. В мыслях. В мечтах. В грёзах. Кримхильда сначала не поверила словам солдата, передавшего ей коробку. Она никак не ожидала, что родители смирятся с её отъездом и даже пришлют забытые вещи. Возможно, на них надавили или же уговорили, дав понять, что она работает на благо Империи и выбора всё равно нет – ни у неё, ни у них. Она давно не верила в их привязанность и заботу. Девушка выросла слишком странной и слишком независимой, даже в детстве доставляла проблемы. Хоть по генам Кримхильда и была завидной невестой, но фактически все юноши, с которыми её пытались знакомить, находили её в лучшем случае чудачкой и не желали строить семью. Никто и никогда не признавал, что у аристократов могут быть отклонения психики, что повреждёнными могут быть не только гены, но и сама личность. Им всё прощалось, на всё закрывались глаза, если это только было возможно. Но с теми, кто откровенно вёл себя странно, никто не хотел заключать брак. Как жена Кримхильда могла не состояться, значит, для семьи была бесполезна и даже опасна. Девушку это не волновало. У неё были её исследования, лаборатории и многое другое, что вполне могло заменить семейную жизнь, слишком скучную, подавляющую, убивающую женщин, превращая их в безликие копии идеальной хозяйки. И, конечно, был клуб. «Крылья» давали свободу, позволяли дышать, быть собой, вытащить наружу всё, что кипело внутри, разъедая и отравляя. Кримхильда всегда высоко ценила это место, готова была пойти на любой риск, только бы попасть снова в тонущий в тенях зал, содрогающийся от громкой ритмичной музыки, заполненный обнажёнными телами и осколками масок. Освободиться. Очиститься. Девушка скучала по «Крыльям», хотя и понимала, что в городе слишком опасно, и клуб, скорее всего, закрыт. Она вернулась в свою комнату – небольшую, но уютную, чистую и светлую. Кримхильде нравилось её новое жилище, хотя угнетало то, что она не могла ходить везде, где захочется. И не могла уйти за пределы огороженной территории. Но всё же здесь ей нравилось. Девушка села на диванчик и открыла коробку. По большей части там была одежда, тетради, кое-какие вещи, без которых она могла обойтись, детские рисунки. Кажется, родители решили избавиться от всего, что могло напомнить им о ней. Кримхильда грустно вздохнула. Даже её игрушки нашлись на дне коробки. А сверху лежал свёрток с прикреплённой запиской: «Принесли платье, которые ты заказала». Кримхильда взяла в руки свёрток, она не заказывала платьев в последнее время – родители чаще всего приглашали портных домой, а её одежда всегда мало заботила. Девушка разорвала обёртку и обнаружила тонкое голубое платье очень нежного оттенка, расшитое серебряной нитью. Рисунок был в виде перьев. В платье была завёрнута папка с бумагами. Кримхильда быстро пролистала их и издала вопль радости. Свёрток ей передал Сиг, владелец «Крыльев», и в папке было всё, о чём она просила. Все материалы по проекту «Вельва-Бальдр». Забыв обо всём, Кримхильда погрузилась в изучение схем, протоколов, описаний. Она искала взглядом ошибки, какие-то нестыковки, то, что можно было исправить, но ничего не находила. Для Кримхильды это могло означать лишь одно – придётся изучить всё ещё раз, провести опыты, повторить некоторые процессы на машинах для моделирования. У неё наконец-то было всё, что нужно. Она была уверена, что найдёт способ спасти их обоих. Мир не мог потерять этих двоих. Не сейчас и не так. А значит, она обязана успеть. Прочие проекты стали для неё второстепенными, ведь самое важное – бесценная жизнь, которую ей доверили, робкая надежда на самой грани отчаянья и тьмы. Кримхильда не могла, не смела разжать руки и позволить ей рухнуть в бездну. Иначе она никогда не сможет вернуться. И никогда не увидит Альмерика. Девушка не знала, как это может быть связано, но в её мозгу эти два события стали одним целым, закономерностью. Кримхильда понимала, что не сможет жить, если не справится и если больше не увидит его. Клуб связал их, как и то утро, когда он донёс её до дома химер. Их судьбы переплелись неразрывно. Кримхильда знала, что обязана успеть и обязана найти ответ. Времени было мало, она поспешила в лабораторию, на ходу решая, какие имитации надо запустить в первую очередь, какие модели составить, откуда взять базу. Её сердце билось в радостном предвкушении. Она была счастлива и готова делиться этим счастьем со всем миром. И надеждой. Многие магазины всё ещё стояли закрытыми, на улицах то и дело попадались дворники в ярко-оранжевых защитных костюмах. Асфальт поблёскивал от щедро разбрызгиваемого ими дезинфектора. В воздухе ещё чувствовалась мелкая водная взвесь – непривычно холодная, точно крошечные кристаллики льда – но она уже не считалась слишком опасной. Выходить из дома носителям чистых генов по-прежнему не рекомендовалось, но многие уже нарушали эту рекомендацию. Гринхильда невольно улыбнулась, думая, как это разозлило бы отца. Трое из четверых его дочерей решили пройтись по магазинам, развеяться и поговорить. Они давно не виделись и ещё дольше не собирались все вместе. С ними не было только Маргариты, уехавшей из города по настоянию мужа. Гринхильде её не хватало, хотя они мало общались. Адельхайт лишь недавно стала выходить из дома, сейчас она жила с Ульрикой, двоюродной сестрой своего казнённого мужа, они вместе растили маленькую Генриетту. Девочка была здорова и мало капризничала, так что Адель смогла позволить себе небольшой отдых. Гринхильда заметила, что в последнее время сестра немного окрепла и уже перестала походить на бледную тень. А ещё – стала гораздо увереннее в себе. Муж подавлял её, унижал и заставлял чувствовать себя неполноценной из-за того, что не смогла родить сына. Теперь Адельхайт была свободна, хотя эта свобода и досталась ей высокой ценой. Гердрун была неизменно жизнерадостной. Все её волнения по поводу семейной жизни остались позади, все опасения, что муж окажется холодным карьеристом – тоже. Ей несказанно повезло, хотя подробностей никто и не знал. Чета Шетендорф держала свою частную жизнь под замком, не посвящая в неё никого, даже близких родственников. И всё же Гринхильда видела искреннюю улыбку сестры, её округлившиеся щёки и идеально скроенное по фигуре платье. Муж явно заботился о ней и баловал её. Гердрун никогда не умела притворяться и потому не смогла бы обмануть, да и вряд ли захотела бы. - Мы представляем собой разные ситуации, в которых может оказаться женщина нашего круга. – Адельхайт поправила шляпку и подняла воротник. Утро было холодным, хоть и чистым. Сёстры прошли мимо закрытого магазина одежды и направились к шляпному. Гердрун хотела себе новые перчатки. – Одна из нас счастливо замужем, другая растит ребёнка одна, третья никогда не была замужем. И все трое, кажется, вполне довольны своим положением. - У вас ещё всё может измениться к лучшему! – Уверенно сказала Гердрун. Как и все счастливые в браке, она была уверена, что остальные тоже заслуживают подобного, и им нужно в этом обязательно помочь. Она уже пыталась найти подходящую партию для Адельхайт, но та пока не была готова вновь общаться с мужчинами. Впрочем, Гердрун сейчас наводила справки про двух весьма перспективных кавалеров, один казался ей почти идеальным вариантом. Вдовец с маленьким сыном мог поддержать её сестру и принять Генриетту. Гердрун не намерена была сдаваться. - Меня и так всё устраивает. – Гринхильда пожала плечами. Ей нравилось её затворничество и ещё больше – её новая работа. Она не могла рассказать об этом сёстрам, да и не хотела. Это было только её – личное. – Давайте зайдём в кафе. Гринхильда первая свернула к дверце небольшого кафе. Говорить на улице было неудобно и не слишком безопасно. Воздух, хоть и очищенный, всё же был до сих пор пропитан ядом, принесённым с Пустошей. Кафе было уютным, с хорошо отлаженной системой очистки. Сёстры заказали себе кофе и булочки, сняли шляпки и смогли, наконец, расслабиться. Здесь можно было не следить за тем, чтобы кожа была закрыта, не регулировать частоту и глубину каждого вдоха. И не оглядываться, боясь встретить знакомых или пересечься с дворниками – это считалось дурным знаком. - Я тоже думала, что мне нравится просто жить. – Продолжила Гердрун, словно и не прерывалась. Она отправила в рот кусочек булочки и махнула рукой, подзывая официантку. Заказав пару пирожных и чай, Гердрун продолжила: - Я очень боялась замужества. Ведь я почти ничего не знала о будущем муже. Мы виделись пару раз, он показался мне забавным, но очень уж холодным. Весь в карьере, весь в работе. Я волновалась. - Как можно связать жизнь с тем, кто кажется просто забавным? – Гринхильда покачала головой. Хоть она и была возмущена, но обратила внимание на второй заказ сестры. Та не стала пить кофе и выбрала несколько десертов, хотя обычно старалась сдерживать себя. Это могло свидетельствовать о том, что её семейная жизнь протекает весьма удачно. Гердрун не так давно вышла замуж, зачать так быстро мало кому удавалось. Гринхильда слышала, что раньше было проще, но постоянные дожди и обилие дезактиваторов в воде и дезинфекторов в пище, большое количество лекарств, которые принимают генетически чистые горожане, снижало вероятность появления жизнеспособного ребёнка. – Я бы так не смогла. - Но на самом деле Вернер замечательный! На работе и с родственниками он держится… правильно. А дома позволяет себе быть более открытым. – Гердрун улыбнулась, заметив внимательный взгляд сестры и оценив её оговорку. – А как ты бы смогла? Какой мужчина, по-твоему, был бы идеален? - Я думала, у Хильды нет идеала. – Улыбнулась Адельхайт. Она всегда считала сестру слишком холодной и отстранённой, странной, погружённой в мечты – как и Харальда, но о нём Адель старалась не думать вообще. Она отгородилась от мыслей о брате, до сих пор не понимая, как к нему относиться. Он предал её, лишил мужа, пошёл против семьи. Он освободил её от тирана, позволил жить полной жизнью, не стал наказывать за грех мужа, позволил сохранить свободу и положение. А ведь мог отправить к Пустошам в изгнание. Более того, он должен был так поступить. Пусть она ничего и не знала, но ведь видела, догадывалась и о многом успела ему рассказать перед свадьбой Гердрун. - Не может быть! Все девушки мечтают об идеальном муже. Даже если и не надеются встретить его. – Гердрун увлечённо подалась вперёд. Ей всегда хотелось узнать, что скрывается под извечной холодной маской сестры. Та никогда не проявляла интереса к мужчинам, скучала в их компании. - Идеал? – Гринхильда на секунду задумалась. Она никогда не пыталась составить для себя образ идеального мужчины. Гердрун ошибалась, говоря, что все девушки о ком-то мечтают. Хильда всегда считала себя выше этого. Нет, она считала Харальда лучшим из мужчин, единственным, кто мог её понять. Но это осталось в прошлом, что же сейчас? Гринхильда постаралась представить, каким был бы тот, кто мог бы её увлечь, ради кого она готова была бы отказаться от добровольного одиночества. – Он будет выделяться. Спокойный, логичный, рассудительный. Я не хочу бурных эмоций. Мне достаточно спокойствия, силы, ощущения тыла. Тот, кто сможет со всем разобраться. С острым умом. Я не хочу, чтобы меня считали глупой и пытались подавить, но и с тем, кто уступает, не буду. Равный. Тот, кто не будет позволять моему мозгу превращаться в белковую кашу. - На редкость серьёзный тип. Холодный, я бы сказала. – Лукаво подмигнула Адельхайт Гердрун. Ей казалось, что сестра описывала не образ, а конкретного человека. Это могло означать, что вечная одинокая затворница может изменить своим принципам, если сейчас осознает то, что говорит. - Холодный. Да, возможно. Мне не нужны постоянные объятья. Достаточно интеллектуальной близости. Или, может, греть его руки в своих. Хочу, чтобы он мог увидеть меня через все образы и маски. – Гринхильда погрузилась в мысли, не замечая, что говорит. Кофе уже остыл, Гердрун жестом заказала ещё. - И смотрел только на тебя. – Подсказала Адельхайт, втянувшись в игру. Про себя она гадала, где сестра могла познакомиться с таким необычным человеком. – Военный, наверное. - Из Управления. Всегда нравилась форма, строгая, изящная. И не бездельник. – Гринхильда едва не добавила, что хочет помогать ему. В этот миг к ней пришло осознание, что она описала не абстракцию, а герра Кальтштейна. В голове пронеслось едва осознанное «так вот кого я хотела бы видеть своим мужем». Девушка ухватилась за эту мысль, не давая ей исчезнуть. Признаться самой себе было страшно, но Гринхильда давно решила не лгать хотя бы в мыслях. Она про себя повторила его имя. Нейхардт. Да, действительно. Она хотела бы встречать его дома, снимать форменный плащ и греть его всегда ледяные ладони в своих. - Ты так глубоко задумалась. – Адельхайт грустно улыбнулась. Она не была уверена, что сможет доверять мужчинам, что встретит хоть кого-то, кто заставит её вновь захотеть доверять. И что в её жизни будет тот, о ком она сможет говорить с такой нежностью. Адель смотрела на сестру и думала, что знала её слишком плохо. Гринхильда никогда не позволила бы навязать ей брак, никогда не вышла бы за того, кого не знала. И только она одна могла с уверенностью сказать, что выбрала мужчину, с которым проведёт всю жизнь. - Пришло кое-что странное в голову. – Медленно проговорила Гринхильда. Осознание было странным. Она оказалась не готова к тому, чтобы принять то, что чувствовала уже давно. Хильда попыталась найти объяснения, оправдать себя, убедить, что это всё только слова, фантазии на заданную тему. Что ничего нет и быть не может. Он был намного старше, из неизвестного, хоть и, судя по должности, чистого рода. Он не подходил. Но все эти попытки казались ей жалкими. Гринхильда с трудом, сопротивляясь самой себе, нащупывала путь во тьме. Она была уверена, что её это не коснётся. Была уверена, что не сможет доверять, что разочарована. Думала, что состарится в одиночестве. Гринхильду это всегда устраивало. Но сегодня всё изменилось. Она не желала больше доживать до старости одна. Не готова была мириться с одиночеством. Хильда подавила порыв выбежать из кафе и отправиться в Управление, сказать всё сразу, в лицо, пока не прошёл шок осознания, пока она ещё может решиться. Сейчас это было бы неуместно. Сейчас это могло стоить ей жизни, ведь она играла роль мятежницы. Но потом, когда всё закончится, она обязательно найдёт его и признается. Гринхильда пообещала себе, что не позволит ничему встать между ними. Если Нейхардт будет готов принять её, согласится с тем, что она чувствует – а девушка была уверена, что тоже не безразлична, по крайней мере, ей этого очень хотелось – она не отступит. - Тебе не скучно одной жить в большом доме? – Тактично сменила тему Адельхайт. Она поняла, что сестра осознала свою привязанность только сейчас, и это стало для неё шоком. – Мне было бы неуютно. - Я привыкла быть одна. Когда все разъехались, за городом тоже стало пусто. Я старалась не попадаться отцу на глаза. Мне никогда не скучно в библиотеке, а в этом доме она большая. – Гринхильда была благодарная за то, что может оставить новые мысли на потом. - Тебе всегда нравилось читать. И ты всегда так много знала. – Гердрун вздохнула. Её больше привлекала работа по дому, рукоделие и приготовление десертов. Книг в её новом доме было не так много, до даже на них у неё никогда не хватало времени. - Больше, чем должна была, много меньше, чем хотела бы. – Гринхильда улыбнулась. Она не ожидала от этой встречи многого, никогда не ладила с остальными членами семьи – кроме Харальда до недавнего времени – но прошедшие через испытания и новый опыт сёстры оказались хорошими собеседницами. Словно чистый воздух после затхлого зловонья. С ними она могла быть просто девушкой, без риска, опасности и даже чистых генов. Не собой – это слишком много, слишком неоднозначно – но той частью себя, которой она бывала так редко. Гринхильда заказала ещё одно пирожное, решив сегодня не ограничивать себя ни в чём. Разговор переходил с тему на тему, они успели обсудить всё, что их волновало. Вопроса напряжения в городе касались осторожно, точно опасаясь привлечь беду. Говорили о Маргарите, о её муже. Гердрун удивлялась, зачем она уехала, но Гринхильда пояснила, что её муж – очень влиятельный человек, сейчас ему надо полностью сосредоточиться на работе. По крайней мере, ей хотелось успокоить сестру. Сама же Хильда понимала, что Марго может стать уязвимым местом, точкой, в которую ударят. Она уехала, защищая мужа. Гринхильда немного завидовала доверию, которое было между ними, и силе преданности. Быть рядом сложно, но оставить, если это необходимо, ещё сложнее. Выговорив всё, что накопилось, сёстры продолжили свою прогулку по магазинам. Гринхильда лишь наблюдала, у неё не было настроения что-либо покупать. Они разошлись, когда погода ухудшилась. Каждой было над чем подумать. Но они стали ближе, чем когда-либо за всю свою жизнь. Одно утро, один разговор, пирожные и откровенность. Солдаты заметно нервничали. Не на каждый утренний смотр являлся прославленный генерал фон Рейденберг. Конечно, они не могли не догадываться о причинах его визита – напряжение и постоянные проверки не прекращались ни на миг. За любое неосторожное слово могли отправить к дежурному офицеру, возвращались не все. И всё же, солдаты нервничали, провожая взглядами – насколько хватало смелости, не меняя стойки «смирно» - неторопливо идущего мимо строя генерала. Его появление могло означать очередную – и самую жёсткую чистку. В головах прокручивалось всё сказанное, сделанное и даже подуманное за последнее время. Ульрих видел этот страх, ощущал его, но солдаты его не заботили, за ними должны были присматривать их сержанты и офицеры. На поле боя не должно быть лишних мыслей – только приказ и здоровое желание выжить. А город скоро превратится в поле боя – это понимали абсолютно все. Ульрих смотрел за тем, как реагировали на него солдаты и сержанты, отмечал ровность строя, скорость выполнения команд, собранность личного состава. Дисциплина всегда должна соблюдаться неукоснительно, иначе армия развалится на куски, перестанет быть боеспособной. Ульрих видел, как стойкость и верность долгу спасали в самых безвыходных ситуациях, видел, как недостаток обучения и чёткости действий рядовых ломали самый продуманный план. Полумер быть не могло. Человек, надевший форму солдата, больше не имел права на собственное мнение, сомнения и раздумья. Есть только долг и приказ. Ульрих остановился в конце шеренги и жестом подозвал сержанта. Тот подбежал, бледный и напряжённый. Он нёс ответственность за всех подопечных и до этого момента делал всё, чтобы не допустить паникёрства или, хуже того, предательства. Ульрих назвал нескольких солдат – не имена, их он не знал, позиции в шеренге. - Они испуганы и растеряны больше остальных. Выяснить, в чём дело. – Генерал говорил тихо, так, чтобы слышать его мог только сержант. Всего одного прохода хватило, чтобы понять, кто из солдат ведёт себя странно. - Пока не наказывать. - Так точно! – Сержант был готов расстрелять тех, на кого указал генерал, без объяснений, хотя и понимал, что парни, скорее всего, просто напуганы или у кого-то из них в городе подружка. Однако сейчас любое проявление слабости могло быть расценено как измена. Ульрих кивнул и прошёл в здание казармы. Его уже ждали младшие офицеры, поставленные командовать этим гарнизоном. Таких по городу было несколько, и за утро надо было обойти их все. Финальная проверка – Ульрих знал, что времени не осталось, ветер стих, так что к вечеру всё начнётся, в крайнем случае – ночью. Рядовой мог натворить бед, но предавший офицер способен был доставить больше проблем. Фон Рейденберг знал поимённо всех офицеров каждого из гарнизонов города. Здесь их было всего пятеро. И все пятеро терпеливо ждали конца смотра рядовых в небольшой прокуренной комнатушке, заменявшей им комнату отдыха. Ульрих окинул их взглядом, отмечая, что из пятерых опытным выглядит только один – седой, хмурый майор. Остальные ещё молоды, хотя глаза ещё одного – старшего лейтенанта – выдают в нём человека, знающего войну не понаслышке. Близость смерти меняет людей, старит раньше времени, добавляет опыта. Ульрих подошёл к столу в центре комнаты. Он остался доволен состоянием казармы и выучкой солдат, подготовкой командиров. Теперь осталось выяснить, против кого направят своё оружие эти люди. Он начал разговор с самого простого – плана будущих боёв. На столе лежала карта ближайших кварталов города с воткнутыми в неё флажками и гвоздиками. Ульрих внимательно следил за тем, кто и как вёл беседу, какая внутренняя субординация сложилась среди командиров, кто обладает реальным авторитетом и властью. Именно на них стоило сосредоточиться в дальнейшем. Всего лишь банальные вопросы с едва заметными намёками, проверка реакции, откровенная провокация – всё это давало понять, кто верен, кто предал, кто сомневается. Ульрих знал, что результаты его проверки будут стоить жизни и карьеры некоторым офицерам, но перехода армии к Пророку допустить было нельзя. Армия – это сила и символ власти. Кому она верна, тот и является истинным правителем. А верна она должна быть только одному человеку – Канцлеру. Кто бы ни оказался в итоге по его правую руку – Пророк или Индиго – власть должна оставаться у него. Канцлер – наследник Основателей, истина в последней инстанции. Иного быть не должно. Ульрих верил в это, хотя и старался не только для нынешнего Канцлера, но и для того, кто, возможно, придёт ему на смену. Офицеры отвечали на его вопросы уверенно и чётко. Лидером оказался не старик, а молодой с глазами опытного солдата. Ульрих присмотрелся к нему повнимательнее, отмечая высушенную кожу и мелкие царапинки на пальцах, никак не желавшие заживать. Такие оставлял едкий песок при сильном ветре. Старший лейтенант участвовал в конфликте на юге, раз его назначили в город, проявил себя вполне достойно. Тех, кто служил на севере, отличить тоже было легко. Ульрих часто бывал на тех рубежах, знал, как меняет людей снежная темнота. Там, за Пустошами, за границами земли людей, творилось что-то странное, дикое, безумное. Никто не мог ответить, что именно. Никто не смел зайти так далеко. Никто не мог вернуться. Если Пустоши ещё обследовали мутанты-добытчики, то на север пытались пробраться только те, кто решил попрощаться с жизнью особо болезненным способом. В командовании считали, что там обретаются мутанты-каннибалы, но Ульрих знал, что это не так. Или не только так. Вполне возможно, там и жили какие-то деградировавшие люди, утратившие всякие черты цивилизации. Но было ещё что-то нечеловеческое, чему Ульрих не мог дать названия, да и не хотел. Он закончил проверку парой коротких фраз, должных подбодрить офицеров и предупредить о скорой мобилизации. Здесь предателей не обнаружилось. Впрочем, здесь Ульрих и не ожидал их найти. А вот к следующему пункту маршрута вопросы были гораздо более серьёзные. Генерал фон Рейденберг планировал потратить всё утро на проверки. Слабость солдат была неизбежна, не все из них имели хоть какой-то опыт, некоторые участвовали лишь в подавлении прошлого восстания. Даже у тех, кого перевели с границ, могли быть сомнения. Им не доводилось вести боёв в городских условиях. Как ни странно, с этого ракурса опыта было больше у бойцов Управления. Вот только там брожений было больше, чем в армии. Дисциплина и преданность командирам спасли многих солдат от опасных мыслей. В Управлении же привыкли думать, а это не всегда вело по верной дороге и не всегда приводило к верным выводам. Но иначе в городе было не выжить. Здесь нет боевых товарищей, тех, кто прикроет спину, зато много тех, кто подтолкнёт или ударит. Здесь есть лишь союзники, которые рядом, пока это выгодно. Здесь нет командиров, которые точно знают, что должно произойти и как. Нет тех, кому можно доверить свою жизнь. Нельзя жить, полагаясь лишь на инстинкты, если ты, конечно, не рабочий на заводе. Город разделяет, учит думать и искать выгоду. Люди не видят лиц за масками, забывают самих себя, лгут до бесконечности, веря в ложь и скрывая её, словно правду, под новым слоем лжи. Таков город и он должен жить. Именно для этого всё и затевается – с обеих сторон. Ради безликих людей, улиц, залитых ядовитым дождём, фальши, пропитавшей стены, тайн, сочащихся из слов. Здесь сложно дышать и всегда темно. Тучи над городом всегда тяжёлые и низкие. И почти всегда идёт дождь, сменяемый только таким же едким снегом. Город отравлен Пустошами и неоном, ядом, что пропитал землю под слоями асфальта. И этот город надо было защищать, ведь спасти его было уже невозможно. Запах кофе, уже больше похожий на гарь, казалось, пропитал воздух и одежду. Короткие перерывы на сон не давали отдыха. В комнате было слишком жарко от непрерывно работающих компьютерных кластеров. Леопольд закрыл глаза и протянул руку за кружкой. В последние несколько часов он наливал туда только горячую воду, но у неё всё равно был привкус кофе. Нейхардт, казалось, не спал вообще, но несколько раз выходил куда-то на полчаса или час. Герберт только проснулся после очередного короткого перерыва и снова включился в работу. Кальтштейн поручил им разную работу, а сам занимался и тем, и другим, и ещё чем-то сверху. Леопольд не спрашивал, зачем ему надо отлавливать все появляющиеся в информационном поле слухи о ночных серийных убийствах в разных частях города. Зачем встревать в обсуждения и убеждать оппонентов, что никакой связи нет, что это просто обычная жизнь города. Ну разве что, немного более активная, чем обычно. Леопольд прекрасно видел взаимосвязи, маршруты и стили тех, кто это совершил, но ему было всё равно. Он даже мог предположить, что часть убийств лежит на руках самого Кальтштейна, и тот просто заметает следы. Но Леопольду было всё равно. Не только из-за усталости, не только из-за того, что Кальтштейн работал на Башню, а лезть в дела Индиго себе дороже. Каждый имеет право на маленькое хобби. Леопольд не чувствовал никакого возмущения или негодования. Его самого в этот кабинет привела скука. А тут дело явно было не в простом безделии. Отдыхать – пусть и таким странным способом – Кальтштейн вообще, казалось, не умел. Параллельно Леопольд выяснял всё, что только можно, о личностях убитых. В его задачу входил только сбор информации, анализ Нейхардт взял на себя. Между ними не было никакой чёткой связи, но по какой-то причине их убили. Леопольд чувствовал, что даже это ему безразлично. В городе каждый день кого-то убивали. Некоторые дела расследовались со всем тщанием, на какие-то вообще не обращали внимания. Для самых громких убийств было создано целое Управление, а это уже говорило о том, как часто они случались. Для всех остальных существовало Управление криминальной полиции. Леопольд отхлебнул воды со вкусом кофе и поморщился. Герберт сидел неподвижно, глядя на мелькающие на трёх мониторах данные. Он успевал прочесть и проанализировать их все, полностью сосредоточившись на процессе. Юноша не замечал, что часто и поверхностно дышит, стараясь насытить мозг кислородом. В его задачу входил сбор информации по всему Управлению Безопасности. Любые паникёрские мысли, любые проявления слабости и неуверенности, которые даже пока не являются преступлением, любые неосторожные высказывания и формулировки – ему надо было найти всё. Недовольство росло, плодилось и питало само себя. Усталость скапливалась в коридорах, напряжение звенело в воздуховодах, подозрительность скапливалась в фильтрах и шторах на конах. Герберт улавливал любые отклонения, но докладывал только в тех случаях, когда они достигали опасного уровня. Тогда он кидал краткое описание места и ситуации на компьютер Нейхардта с пометкой срочности. Они сидели в одном кабинете, но времени и сил на разговоры не осталось, да и написать было проще, чем объяснять. Герберт не хотел отвлекаться и выходить из состояния сосредоточенности. Время от времени он вздрагивал, шевелился, его пальцы мелькали по клавиатуре, он переключал потоки данных, делал глоток крепкого чёрного кофе и снова погружался в созерцание и анализ. Юноша чувствовал, что его тело и разум на пределе, но ему это доставляло немалое удовольствие. Прежде ему ещё не доводилось испытывать себя на прочность в таких условиях. Нейхардт выжимал из него всё, показывая, как нуждается в нём. Герберт снова вздрогнул, положил пальцы на клавиатуру. Они мелькали сами по себе, печатая очередной краткий отчёт. Юноша закусил губу от ощущения сопряжения с огромным объёмом информации. Это будоражило его, возбуждало почти как ласки. Нет, сильнее. А то, что он делал это для Кальтштейна, то, что они были неразрывно связаны потоком информации, слиты разумами и данными, были ближе, чем можно достичь физически, кружило голову и приводило в восторг. Герберт на миг позволил сладостной мысли коснуться сознания – умереть от истощения, перерабатывая данные, слиться с ними навсегда, чтобы стать частью его разума. Полное информационное слияние. Физическое – тоже неплохо, но всегда слишком мало. Люди скрытны. Информация обнажена, она – истина, если умеешь её читать. Нейхардт умел, чем и привлёк Герберта. И теперь юноша мечтал стать необходимым. А для этого нужно было трудиться. Управление готово было взорваться, ему необходимо было позволить стравить пар в нужное время и в нужных местах. Ещё немного, пока всё не начнётся. Герберт точно знал – когда. Люди просты и сложны одновременно, их действия легко просчитать, паттерны поведения предсказуемы, мысли текут по заранее проложенным руслам. Мало кто утруждает себя тем, чтобы обдумывать свои действия. Либо как обычно, либо как все. Просчитать это легко. Даже в критических ситуациях люди чаще всего поступают одним из возможных способов. Это позволяет предвидеть и предопределять. Но, в то же время, люди непредсказуемы. Они способны на совершенно нелогичные, необоснованные поступки, ломающие все предположения. Это даже инстинктами объяснить сложно. Просто так сложилось – чувства, эмоции, мельчайшие детали окружения, даже последний приём пищи – повлиять может всё. Человек – существо нелогичное по своей сути, подверженное сиюминутным желаниям, эгоистичное и лицемерное. Такова его суть, изменить которую не в силах ни время, ни цивилизация. И всё же порой люди могут удивлять. Нейхардт отмёл все выбивающиеся из общего ряда модели поведения и сосредоточился на комплексном анализе. Данные, которые ему передавали Герберт и Леопольд, требовали обработки и осмысления. В первую очередь те, что касались убийств. Нейхардт действовал по приказу, но у Господ должна была быть причина. Глубокий анализ жизни и деятельности случайно выбранных жертв не давал значимых результатов, пока Кальтштейн не решил экстраполировать его в будущее. В жизни каждого человека существует огромное, не поддающееся анализу количество вероятностей, выборов и случайностей. С каждым мигом их количество меняется – что-то появляется, что-то исчезает. Некоторые пути уже определены решениями, принятыми давным-давно. Это и есть та самая неизбежность, справиться с которой очень трудно, а порой можно и предсказать. Нейхардт понял, что в прошлом и настоящем у убитых не было ничего, что могло сделать их опасными. Следовательно, искать надо было в будущем, которое могло бы наступить для них, будущем, которое предвидели Господа. Он не стал пытаться прогнозировать для каждого, всего лишь выбрал нескольких случайных и постарался определить, есть ли вероятность того, что они могут стать угрозой для страны. Для некоторых даже предположить подобное казалось нелепостью. Нейхардт отринул сомнения и взял за истину то, что нечто подобное точно должно было произойти. С немалым удивлением он смог – пусть и с большим трудом – найти вероятности, при которых жизнь того или иного человека начинала мешать Империи. Скорее всего, нечто подобное можно было найти для каждого из граждан. Но для некоторых точка выбора уже были пройдена. Нейхардт удовлетворённо кивнул и закрыл файл с данными об одной из жертв Отофрида. Все эти люди могли бы стать угрозой с большой вероятностью, если бы продолжили жить. Может и не стали бы. Господа решили не рисковать. И всё же их смерти привлекли ненужное внимание. Сейчас это могло быть расценено неверно. Кто-то позволил связать их друг с другом, просочиться информации, соединить воедино то, что расследовали разные Управления. С другой стороны то, что Седьмое Управление оказалось скомпрометировано, привело к тому, что его делами занялись другие Управления. Потоки информации, которые должны были течь независимо друг от друга, пересеклись. Нейхардт с головой погрузился в анализ. Необходимо было выяснить, есть ли за всем этим умысел, или же кто-то просто воспользовался ситуацией, чтобы подставить Господ. Что было первично – нелепое обвинение против штандартенфюрера Рейденберга или выплывшая связь убийств в разных частях города. Если это так, сделавший это должен был предвидеть решение Господ об очистке города. Или же кому-то было нужно, чтобы потоки о преступлениях перемешались, компетенции сместились. В таком случае, кто-то желал спрятать своё собственное деяние. Нейхардт открыл очередной доклад Герберта. Напряжение в Управлении нарастало. Он отправил Леопольду сообщение о том, что тот должен прекратить текущую работу и заняться анализом отчётов патрулей криминальной полиции и сообщений с окраинных территорий. Пророк перешёл к активной фазе, теперь нужно было дождаться, когда он покажет себя. Нейхардт продолжил поиск того, кто мог стоять за нежелательным распространением информации. Враг внутри, если он был, мог навредить сильнее, чем любой внешний. Кальтштейн на миг закрыл глаза. Он слишком устал, но сейчас нельзя было отдыхать. День или два, потом всё закончится. А до того, надо было выложиться полностью. Утро выдалось суматошным, остро пахнущим крепким кофе, оружейной смазкой и дезинфекторами. От ударных доз лекарств раскалывалась голова, а во рту поселилась навязчивая горечь. Ночь прошла беспокойно, несмотря на ветер и дождь, на все меры предосторожности. В самые тёмные часы на улицах было пусто, но за стенами лилась кровь. Предотвратить это было нельзя. Феликс не мог обрекать своих людей на мучительную смерть или изгнание из-за каких-то отбросов, решивших поубивать друг друга в такое неподходящее время. Утром стало лучше, и улицы вновь заполнились людьми – встревоженными, испуганными и доведёнными до отчаянья слухами и воспоминаниями о далёком прошлом. Утро только началось, а в тюрьму при Управлении криминальной полиции уже доставили трёх провокаторов и одного проповедника, вещавшего о конце света. И это не считая прочих преступников. Отряды, отправленные на окраины, докладывали о подозрительных перемещениях и первых стычках. Пророк только прощупывал оборону, не бил всерьёз. Феликс усилил отряды, прекрасно понимая, что скоро их придётся отводить. Полицейские нервничали. Они не были солдатами, а теперь оказались на самой настоящей войне. К запаху кофе и смазки прибавился запах крови и бумажной пыли. Потерь пока не было, Феликс ещё два дня назад велел в первую очередь беречь себя. Конечно, офицер Управления не должен был жалеть жизни ради Империи, но против организованной толпы у отрядов полиции не было ни шанса, а сохранить силы для последнего противостояния было необходимо. - Как думаешь, скоро? – Феликс нервно сжал кулаки и бросил короткий взгляд на Экхарта, привычно стоявшего у него за спиной. В одной руке его помощник держал планшет с последним докладом, в другой – кружку с неприлично крепким кофе. Экхарт оторвался от чтения, сделал глоток горького напитка, покатал вкус на языке и только после этого ответил. - К вечеру начнётся. Не позже. – Экхарт оторвался от чтения доклада. Он предчувствовал кровь, предчувствовал атаку. Всё тело сжималось в предвкушении, которое он всегда старался подавлять. Сейчас получалось хуже. К ноющей боли, которую Экхарт не глушил обезболивающими, чтобы не притуплять чутьё, добавлялась острая потребность защитить. На севере он заботился только о себе, здесь же на его плечи легло не только Управление, но и Феликс. - Хорошо. – Феликс прикрыл глаза. Он полностью доверял суждению Экхарта и действительно был рад, что всё это скоро закончится. Так или иначе. Поражение означало казнь для них обоих. Возможно. Или службу с сильным понижением. Феликс не собирался отказываться из гордости. В Империи всегда будут происходить преступления, их всегда надо будет кому-то раскрывать. Не ради тех, кто у власти, ради тех, кто живёт в этой стране. К тому же, ему не хотелось умирать. Теперь, когда Экхарт был рядом, хотелось только жить. Победа давала всё. Только бы выжить в грядущей мясорубке. Феликс хотел, чтобы всё закончилось. Чтобы можно было уходить с работы, возвращаться домой и спокойно ужинать, обсуждая прочитанную книгу, а не поставки оружия и расписание патрулей. Чтобы не было нужды больше бояться, ждать обрыва. Чтобы не было бесконечных проверок, во время которых вспоминаешь все свои ошибки и то, что отец Экхарт – шпион Республики. Просто жить и трудиться на благо Империи. И больше никогда уже не расставаться. Экхарт сделал большой глоток крепкого кофе и вернулся к изучению отчёта. Все инстинкты говорили об одном – время пришло, охота началась. Мышцы пели от предвкушения, кровь быстрее бежала по телу, мозг обрабатывал информацию быстрее обычного и требовал больше, все органы чувств обострились. Сейчас Экхарт мог увидеть каждую вену под бледной кожей Феликса, ощутить сквозь слои одежды даже малейшую дрожь. Он чувствовал неестественный холод в воздухе и горький запах химикатов, а ещё – напряжённый звон радиоактивного фона и присутствие Теней. На это обычные люди не способны, он и сам не умел раньше, но север изменил его. Те, что были в метели за стеной, иногда приносили радиацию. Солдаты, не научившиеся её ощущать, умирали в страшных муках. Экхарт тоже схватил небольшую дозу в самом начале службы, к счастью стоявший рядом ветеран успел вовремя затащить его в укрытие. Противорадиационные уколы, экспериментальные и очень болезненные, спасли, хотя и оставили онемевшие участки кожи, сильную головную боль и способность слышать радиоактивный фон. Кажется, это был очередной эксперимент с биоматериалами химер. А Тени… они существовали в Пустошах, жили – не подходящее слово. Все они давно были мертвы. Угольные отпечатки на стенах, всё, что осталось от людей, сгоревших в яркой вспышке Последней войны. Души тех, кто не успел понять, что умер. Тени всегда голодны, всегда ненавидят, всегда бродят где-то рядом. Это то наследие, что оставили им предки. Тени забирают детей – младенцев или ещё нерождённых. Кто-то говорит, что не от жестокости, а чтобы спасти от этого мира. Экхарт их даже понимал. Этот мир – чудовищно плохое место, чтобы в нём родиться. Иногда Тени приходили за солдатами. Один из его сослуживцев говорил, что они ненавидят тех, кто всё ещё сражается. Другие – что провожают. Экхарт предпочитал с Тенями не встречаться. С ними рядом всегда было холодно. Распределение людей заняло часть утра. Чуть позже подъехала последняя партия тяжёлого вооружения, резервного, на крайний случай. Феликс решил оставить его на складе в Управлении. Никто не говорил этого вслух, но многие понимали, что именно там будет проходит последний рубеж обороны. И именно там всё решится. Феликс отдавал приказы с расчётом, чтобы каждый отряд мог действовать самостоятельно, если общая координация прекратится. Установка была общая для всех – поддержка порядка, защита горожан, не примкнувших ни к одной фракции, и выживание, готовность быстро восстановить стабильную ситуацию в городе, когда всё закончится. Полиция должна была действовать при любом исходе, защищать горожан и блюсти закон, даже если у неё сменится руководство. Экхарт понимал, что их с Феликсом жизни сейчас застыли на грани падения. Шестое Управление Криминальной полиции не высказывалось ни за одну из сторон, оно соблюдало нейтралитет, как и Последнее, но сейчас усиленные патрули несли стражу у окраин и готовы были применить оружие против тех, кого считали террористами и преступниками, а Пророк называл ценными соратниками. Это им могут припомнить. Экхарт знал и понимал то, что всю ответственность Феликс возьмёт на себя. Полиция нужна городу. Правопорядок нужен городу. Особенно после бунта. И Экхарт был готов шагнуть во тьму вместе с Феликсом, даже если ему предложат жизнь. И всё равно не хотел умирать. Один из ветеранов однажды сказал ему, что быть готовым к смерти и искать её – разные вещи. И потому Экхарт готов был платить за каждую минут, сражаться за каждый вздох. Только пока Феликс жив и рядом. Тогда и ему не стоит спешить. Экхарт допил последние капли кофе. Холод усилился, Тени пришли за своей жатвой. Отто фон Денненберг закончил оформлять заявление на отпуск. Форма была простой, проблема заключалась в двух пунктах: причина и даты. Придумать убедительную причину получилось далеко не сразу. Пришлось сослаться на семейные обстоятельства, возраст родителей и – скрепя сердце – смерть Вильгельма. Отто не хотел использовать имя брата, но ничего другого на ум не пришло. Усталость, то, что он не был в отпуске уже кто знает сколько лет – всё это уже не могло быть причиной. Не сейчас. Отто был нужен в Управлении, сейчас каждый был нужен. Но оставаться здесь он больше не мог. Солнышко дома собирала вещи – всё, что было необходимо, всё, что хотелось забрать с собой. Они не вернутся. Отто убеждал себя, что это временная мера, но знал, что не вернутся. Смерть Вильгельма что-то сломала в нём. Отто долго делал вид, что всё в порядке, что он пережил это, преодолел, сможет жить как прежде. Но это было ложью. Не осталось веры в то, что он делал, в Управление, в Империю. Служба отняла у него почти всё: жизнь, время, дорогого брата. Осталась только Солнышко, и её он терять не хотел. Отто презирал себя за трусость и слабость, отсылая заявление. Но, когда оно ушло, почувствовал облегчение. Назад пути не было, Харальд его отпустил, а дома ждали. Можно было дождаться конца всего этого безумия, до последнего вскрывать трупы, присутствовать на допросах. Можно, но совершенно не нужно. Отто понимал, что его работа в Управлении никого не спасёт и никому не поможет. Бессмысленный риск, которого он не хотел. В какой-то момент смог честно признаться, что боится. До безумия, до дрожи, до крика боится, что вернётся после целого дня среди трупов и найдёт двери квартиры выбитыми и кровь на полу. Снова, как в том кошмаре. И какая разница: химера, мародёры, Куклы, просто свихнувшаяся толпа. Поэтому Отто не мог ждать, не желал больше жить в этом кошмаре. Не мог оставаться в городе. Тогда, во время первого восстания, он чуть с ума не сошёл от страха, но всё обошлось. В этот раз может не повезти. У смерти Вильгельма были причины, была цель. Отто не винил Харальда, хотя и понимал, что убили его брата из-за него. Чтобы напугать, чтобы оставить послание, чтобы вывести из равновесия. Вильгельм был ни при чём. Солнышко – тоже, но и её могли тогда убить. А в этот раз… причины вообще могло не быть. Случайность способна была уничтожить последнее, что у него осталось. Отто не хотел рисковать. Не хотел больше сожалеть. Он сидел неподвижно и смотрел в монитор, ожидая ответного письма. Кофе не хотелось, его вкус крепко ассоциировался с работой, с Управлением, с запахом формалина и крови. Письмо пришлось через целую вечность. Отто открыл его и медленно выдохнул. Он почти не дышал, пока читал. Отпуск одобрили, теперь можно было уходить тихо и незаметно. Просто прислать заявление об увольнении, Харальд обещал помочь с бумагами и характеристиками. Никто не заметит, что патологоанатом просто не вернулся на работу. Всем будет не до того. Знать будет только Харальд. Если выживет. Отто старался об этом не думать. Он собрал все вещи, их в кабинете было мало, и вышел в коридор. Управление долгое время было всей его жизнью, в этих стенах Отто проводил почти всё своё время. Но на этом всё. Он уходил, не прощаясь. Всё было сказано и сделано, а остальное уже не имело значения. Никто не вспомнит, а если найдутся те, кто заскучает, Харальд сможет им всё объяснить. Отто не мог. Он вернулся домой, зайдя по дороге в булочную. Там пекли очень вкусные булки, дорогие, но они так нравились Солнышко. Сегодня можно. Отто чувствовал, что город дрожит от предвкушения, сочится страхом и предчувствием беды. А он убегал, бросая всё позади. Внутри остались лишь обломки, а впереди – остаток жизни, чтобы собрать их в витраж. Отто знал, что лишь Солнышко под силу это сделать. Без неё он не справится, а рисковать… ему всё ещё снились кошмары. Их Отто собирался оставить городу.