Падение Башни

Бригаденфюрер Готфрид фон Вольфштадт провёл рукой в перчатке по волосам, стирая водную взвесь. Его слегка морозило, как и всегда после сильного ветра и дождя, принёсшего яд с Пустошей. Химики и генетики Империи говорили, что чем чище гены, тем хуже человек переносит погоду. Готфрид достал из кармана баночку с таблетками, защищавшими от последствий опасных осадков, и вытряхнул на ладонь пару штук. Он уже превысил дневную норму, хотя до вечера было далеко, но ещё не достиг максимальной допустимой дозы. В такую погоду герру фон Вольфштадту вообще не следовало надолго покидать безопасное помещение, но работа требовала риска. Тем более, доехать на машине он не мог. Готфриду предстояла встреча с информатором, он и не думал, что фройлен Алиса сама выйдет с ним на связь. Хозяйка подпольного клуба, бывшая шпионка Республики, завербованная Харальдом фон Рейденбергом, практически потребовала от него встречи. Готфрида она тоже знала, хотя и не доверяла. Он в своё время попросил разрешения использовать её как своего информатора и получил это разрешение, Харальд их познакомил совсем недавно. Алиса была не в восторге, но выбора у неё не было. Помимо того, что она работала на вражескую страну, женщина жила с нелегальной химерой и укрывала у себя плод запрещённых генетических экспериментов. Химера был на удивление стабилен, хотя и относился к более ранним образцам. Те химеры могли жить дольше, их организмы не были настолько сильно изменены и потому в разлад шли медленнее. Но психика их оставалась крайне нестабильной и требовала медикаментозной коррекции намного сильнее, чем психика поздних поколений. Эти двое как-то справлялись. Генетический конструкт тоже был удачным. Смазливый парень с усиленными эмпатическими способностями, безвольный и послушный, созданный, чтобы угождать. На нелегальных рынках такое встречалось и нередко. Гражданину Империи из приличных кругов обладать подобной игрушкой было опасно – само её наличие в доме могло послужить как минимум причиной для серьёзных разбирательств с Управлениями, занимающимися контролем здоровья нации и чистоты крови, а так же модификациями и генетическими исследованиями, и даже внутренней разведкой. Конечно, всегда находились те, кому изощрённые удовольствия были дороже репутации и даже жизни. Они были уверены, что их игрушку не найдут. Обычно находили. Для криминальных лидеров, обитающих на окраинах, никаких запретов не было. Полиции не хватало ресурсов, чтобы заниматься ещё и таким типом преступлений. Разумеется, подпольные лаборатории и цеха постоянно уничтожались, но они плодились, раскормленные неослабевающей потребностью. Нелегальные генетики, лишённые доступа к последним разработкам и нормальному оборудованию, создавали краткоживущие поделки, которые быстро ломались или сходили с ума. Алисе повезло, её бармен был настоящим произведением искусства. Возможно, всё дело было в том, что его тело подверглось минимальным, по большей части косметическим модификациям. Ничего лишнего, никакой химеризации. Некоторым нравилось добавлять что-то неестественное к таким игрушкам – уши необычной формы, острые клыки, даже чешую вместо кожи. Такие вмешательства сильно влияли на психику. Готфрид отвлёкся от пространных рассуждений о проблемах подпольной химерологии и остановился, пропуская грохочущий заводской грузовик, явно давно забывший о лучших годах своей службы. До клуба он добрался без приключений. Город замер в тревожном предчувствии, на улицах было малолюдно. Кое-где всё ещё происходили стычки, но полиция, получившая благодаря младшему Архенгольцу особые полномочия и вооружение, была приведена в боевую готовность, патрули можно было встретить даже в районах, близких к окраинам. В самом же городе они умудрялись поддерживать порядок, хватая любого, кто вёл себя подозрительно. На улицах чувствовался страх, в домах – напряжение и ожидание. Обрыв – так Готфрид называл это для себя. Страна застыла на краю, дальше – только шаг в неизвестность. В середине дня в клубе было пусто. Шен – бармен и генетический конструкт – протирал стаканы и расставлял их на стойке за спиной. Готфрид несколько секунд наблюдал за ним – каждое движение выверено до идеала, отработано годами практики, никакая леность или несовершенство просто недопустимы. Было ли это частью вшитой в его природу программы или же частью его собственного характера, понять было нельзя. Если не знать, не обращать внимания на детали, по Шену вообще нельзя было понять, что он не обычный человек. Тот, кто его сотворил, был мастером своего дела, знавшим меру или же просто выполнявшим чей-то заказ. - Позови Алису. – Велел Готфрид, едва Шен поднял голову и заметил посетителя. Бармен даже не успел сообщить, что клуб не работает. Готфрид расстегнул плотный чёрный плащ и позволил Шену увидеть блеснувшие на форменном воротнике нашивки Управления. – Быстро. Бармен уже исчез за дверью за стойкой. Он не умел, да и не хотел спорить, его учили подчиняться и угождать. Готфрид подошёл к стойке и сел на высокий барный стул. Он терпеть такие не мог, считал неудобными, но этот ещё был не худшим представителем своего вида. Алиса лучше разбиралась в мебели и напитках, чем в шпионских уловках. Впрочем, компанию она подобрала себе опасную, зато верную и эффективную: машина для убийства, которая ради неё разорвёт на куски любого, не задумываясь, и кукла, которая имеет все шансы решить дело миром и обязана ей всем. Пара верных и разных мужчин – весьма недурной выбор. Алиса не заставила себя долго ждать. Женщина явно нервничала, даже не поздоровавшись, она жестом пригласила Готфрида следовать за собой. - Вы быстро явились. – Недовольно проговорила женщина. Они стояли в тесном коридоре друг напротив друга, едва не касаясь. Готфрид подумал, что Алиса очень красивая женщина, но это не внешняя красота, скорее особая притягательность, которая любую сделает желанной. Марго назвала бы это женственностью. Ни сила, ни напускная грубость, ни тяжёлая работа не могли этого изменить. Готфрид едва сдержал улыбку, вспомнив жену. Она сейчас была в безопасности и преданно ждала его письма с просьбой вернуться. Он не хотел отпускать её, она не хотела уезжать, но так было необходимо. А Алиса… какой бы привлекательной она ни была, не могла заменить Марго. Его жена была совершенством, особая женская притягательность в ней сочеталась с силой, верностью и умом. А может, всё дело было в том, что это именно Марго его выбрала, а не наоборот. Об этом кроме них двоих никто не знал. - Разве стоит откладывать, когда тебя приглашают? Тем более, сейчас. – Готфрид растянул губы в сухой, вежливой улыбке. Алиса пообещала ему что-то очень важное. - Слежки не было? – Алиса спросила для верности, из чего Готфрид заключил, что с какого-то момента за ним следил Кай, её ручная химера. Иначе она беспокоилась бы сильнее, репутация в её деле – это вопрос выживания. - Не было, зачем вы меня позвали, фройлен Алиса? – Готфрид действительно не знал, зачем он мог понадобиться республиканской шпионке. Его Управление занималось террористическими группами. Конечно, в её клубе бывала самая разная публика, но он находился достаточно далеко от окраин, по крайней мере, от той части, что интересовала коллег Готфрида. - Я выступаю в роли посредника. Моё дело – передать вам сообщение и ваш ответ, если он будет. Или реакцию. – Алиса холодно улыбнулась. Эта роль ей совсем не нравилась, но от идеи предоставить им клуб для встречи она отказалась сразу и решительно. Да и вряд ли Готфрид фон Вольфштадт захочет так рисковать. Он не придёт один на встречу, а потасовка ей точно была не нужна. - Слушаю. – Готфрид слегка удивился. Не тому, что Алиса выступила в роли посредника – для неё это не было в новинку – а тому, как она нервничала. Здесь была её территория, скорее всего, Кай был неподалёку, а Готфрид пришёл один. Она могла справиться с офицером Управления и знала это. - Со мной связались ребята, некогда сражавшиеся в рядах террористических групп. Сейчас этих групп нет вашими заботами. Они объединились, чтобы выжить. – Алиса мысленно выругалась. Её слова звучали коряво, она старалась обходить острые углы, но никак не могла объяснить толком то, что хотела. Хельга стала негласным лидером кучки оборванцев, осколков террористических групп и прочих борцов за свободу и права. Они выживали, не более. О какой борьбе тут может быть речь после всех облав и постоянных патрулей? Но предложение Хельги удивило и даже испугало Алису. - Я понял. Собравшиеся вместе отбросы, которые нашли себе толкового лидера из своей среды. – Готфрид скрестил руки на груди. Обычно они сбивались в новую группу, выстраивали новые идеалы и тому подобное. Такие мусорные группы, как их называли в Управлении, жили недолго, распадались, истерзанные внутренними конфликтами, борьбой за власть и старой враждой. И точно никогда не шли на сговор с властью. Каждый хранил обиду за уничтоженных собратьев. - Можно и так сказать. Они просили передать, что согласны помочь, выступить против Пророка. – Алиса замялась. Даже ей эта идея казалась глупой. Офицеры Управления все были заносчивыми и самонадеянными, вряд ли им нужна была чья-то помощь, особенно тех, кого они презирали. – Как я поняла, их лидер проникся речами кого-то из ваших, оказавшегося на окраинах. Подробностей не знаю. - Интересно. – Готфрид вспомнил слухи об адъютанте Харальда, сбежавшем из-под стражи и скрывающемся на окраинах. Обвинения давно сняли, но юноша так и не вернулся на рабочее место. В Управлении многие считали, что он погиб. – И на каких условиях? - В первую очередь – личная амнистия. С гарантиями. Они будут рисковать жизнями ради вас. – Алиса была уверена, что обещание, если его вообще дадут, держать никто не будет. Она пыталась убедить в этом Хельгу, но та и слушать не стала. – И ещё несколько условий по смягчению режима и условий жизни на окраинах. Их лидер считает, что Империя позволяет существовать этому рассаднику мутации и радикализма, хотя многих проблем могла бы избежать. - Они хотят нормальной жизни. Кровью искупить кровь. – Готфрид был удивлён. Обычно, все эти террористы были фанатиками. Кто ещё станет ввязываться в бесполезную борьбу? И чем их мог убедить адъютант Харальда? Если, конечно, это был он. - Именно так. Кровь за кровь. Они могут ударить Пророку в спину и хотят быть уверены, что им позволят после этого жить спокойно. – Алиса ожидала совсем другой реакции, но этот офицер оказался разумнее многих. - Я обдумаю. Я склонен согласиться. Создать им поддельные документы и убрать их описания из базы будет не так сложно. Если Пророк проиграет, это можно будет сделать. Из гарантий могу дать только слово. Никаких официальных записей, никаких письменных договоров не будет. – Готфрид не собирался рисковать жизнью. Если они победят, в неразберихе можно будет всё устроить. Если к нему возникнут вопросы, он сможет ответить. Их помощь могла оказаться решающей, отказываться было глупо. Ведь они могли перейти и на другую сторону. – Что до смягчения… - Это их требования. – Алиса протянула сложенный в несколько раз лист с напечатанным текстом. – Какой ответ передать? - Насчёт их жизней, как я и сказал – если Пророк проиграет, я всё устрою, мне нужен будет список имён. Насчёт остального сразу сказать не могу. Подумаю. – Готфрид убрал листок во внутренний карман пальто. – А теперь мне пора. Он вышел под моросящий дождь и быстро зашагал прочь от клуба. В нескольких кварталах у приличного кафе его ждала машина. Водитель думал, что начальник обедает. Готфрид вернулся через чёрный ход, наскоро перекусил и вышел к машине. Предложение было весьма заманчивым, более того, ловушкой оно быть не могло, террористы ничего не получат, пока не примут участие в подавлении восстания. А когда всё закончится, Империя изменится. Возможно, там найдётся место и для нескольких новых граждан. Если они оступятся, поймать их будет даже проще. На окраинах они знали всё, в более приличных районах будут новичками. Что же касается смягчения… Готфрид мог предложить это Канцлеру, а какое тот примет решение – этого предположить не мог никто. В целом, сделка оказалась удачной, надо было только дождаться, что из неё выйдет. Хайнрих зашёл домой на обед, едва упросил начальника отпустить его. Пришлось снова напоминать о контузии и предписании врачей. Голова действительно кружилась, а плечи ныли, точно на них лежала бетонная балка. Хайнрих с облегчением выдохнул, когда закрыл за собой дверь квартиры. В вязком воздухе, полном кошмаров и едкой водной взвеси, ему не хватало кислорода, это в свою очередь будило кошмары. В городской пыли Хайнрих снова задыхался, как тогда, под завалом. Это было страшно. Себе он мог в этом признаться, от вопросов врачей старался уходить или угадывать правильный ответ. - Хорошо, что позвонил. – Михаэль выглядел сердитым, на нём был нелепый передник, на щеке – след от муки. Хайнрих едва не рассмеялся, увидев своего слугу, но сдержался, понимая, что смех получится нервным и может напугать юношу. – Ты ведь не собирался обедать дома, мне пришлось готовить в спешке. Что случилось? - Потом, всё потом. – Отмахнулся Хайнрих, скидывая плащ в подставленные руки. Михаэль занялся дезактивацией, а он пошёл в душ. Даже после короткой прогулки по улице на коже появлялась неприятная плёнка, а волосы становились липкими на ощупь. Или это просто так казалось. Хайнрих не слишком доверял собственным чувствам, ему всё ещё иногда мерещился вкус песка и бетонной пыли во рту, хотя он знал, что в городе им взяться неоткуда. Тщательно вымывшись, он пошёл на кухню. Михаэль уже накрывал на стол. Хайнрих заметил, что слуга постарался приготовить то, что ему нравится и что вообще из этого можно успеть сделать за короткое время. – Спасибо. Михаэль не ответил, только кивнул и сел за стол напротив Хайнриха. Он не мешал есть, терпеливо ожидая, когда тот закончит. Сам юноша собирался пообедать потом. Хайнрих не поднимал глаз от тарелки, не хотел отвлекаться от вкуса еды, да и видеть озабоченный и серьёзный взгляд Михаэля, когда знаешь, что должен сказать, было непросто. - Михаэль, я получил приказ, как и все в моём Управлении. Мы должны оставаться на рабочих местах до особого распоряжения. Я не знаю, насколько это затянется. Даже сюда я еле вырвался. – Хайнрих поднял голову и посмотрел на Михаэля. Юноша сидел неподвижно, напряжённый и готовый ко всему. – Скоро в городе будет небезопасно. Не знаю, когда мы увидимся. – Хайнрих медленно выдохнул. Говорить было тяжело, но в их отношениях не было места лжи и пустым обещаниям. Они слишком хорошо друг друга знали, лучше, чем супруги, ближе, чем друзья. – И увидимся ли вообще. Я могу погибнуть, ты тоже. Если начнутся погромы, если Пророк одержит победу, и начнутся аресты и казни. Никто не знает, что будет завтра или через неделю. Поэтому я прошу тебя спрятаться и постараться выжить. Если я останусь жив, я найду тебя. - Разумеется. Мой контракт ещё не окончен, жалование за месяц не выплачено. Конечно, я выживу и сам найду вас, герр Гильтенланд. – На лице Михаэля не было и тени улыбки, но Хайнрих почувствовал её в его голосе. – Я буду ждать столько, сколько потребуется. Хайнрих встал из-за стола, время вышло, пора было прощаться. Он не знал, на сколько: на день, на неделю, на всю вечность. Если они выживут, то встретятся, и кто знает, не изменится ли их контракт? Михаэль проводил его до прихожей. Казалось, он хотел что-то сказать, но не находил слов. Всё уже было сказано, что ещё добавить? Хайнрих надел плащ, ещё влажный от дезактиватора, повернулся к юноше и крепко обнял. Было бы время, возможно, он сделал бы больше. Если бы Михаэль только захотел. Но сейчас они могли позволить себе только объятья, крепкие, до ноющих рёбер, и короткий, жадный поцелуй, напоминание, что они оба живы и не собираются умирать. Больше ничего. Больше не было времени. Пока всё не закончится. И «я выживу», замершее на губах. Дверь захлопнулась за спиной, отрезая что-то слишком важное. Разделяя. «Я буду ждать». Крик оборвался резко, точно человеку вскрыли горло. Алоис отложил в сторону скальпель и потянулся за губкой. Обморок лучше было не затягивать, в таком состоянии допрашиваемый мог из него просто не выйти. Алоис устал, он нормально не высыпался уже несколько дней – с тех пор, как начались постоянные аресты. И всё время ему приходилось проводить на ногах, допрашивая и уговаривая. Садился он лишь для того, чтобы написать очередной отчёт. Алоис вызвал помощника, велел привести в сознание допрашиваемого. По большей части, информацию удавалось получить быстро. Люди ломались уже на описании того, что им предстояло. Обычные горожане, решившие, что им всё можно, жалкие сектанты, полагающие, что про них не забыли. Вальтер работал с аристократами, Алоису тоже они доставались время от времени. Чистокровные терпели из гордости, даже понимая, что только продлевают свои мучения. Поток новых гостей – как их называл Вальтер – не прекращался. И дальше их станет ещё больше, кто бы ни победил. Новых доставляли, рассказавших всё, что можно, отправляли на казнь или в тюрьму. Алоис окинул взглядом допросную – самую большую из имеющихся, в ней можно было работать сразу с несколькими людьми. На составленных стульях в углу дремал Эберт. Мальчишка всё ещё был полон энтузиазма и почти неприлично упивался работой, но физически он был достаточно слаб, и при такой работе быстро утомлялся. Эберта не могли разбудить никакие крики и стоны, как не могли испугать никакие пытки. Порой Алоис думал, что безумие его подопечного давно вышло за границы дозволенного, что подобное отношение к работе просто недопустимо. А потом понимал, что без него сейчас просто не справился бы. Мастеров допроса в Последнем Управлении было не так много, как все думали. Большая часть сотрудников – это охрана и помощники, способные только вернуть в чувство, привести, отвести гостей и подготовить оборудование. Обычно этого более чем хватало. Но то обычно, сейчас же все они работали в авральном режиме. Тереза от перенапряжения начала срываться, потом заперлась в лаборатории и теперь только выдавала препараты для развязывания языка, усиления чувствительности и наведения галлюцинаций почти без перерыва. Алоис подозревал, что их лучший химик работает на стимуляторах. Мартин замучался чинить выходящую из строя аппаратуру. Причём, чаще всего ломалась кофеварка, часто – не без помощи Берхарда. Хирург давно переселился жить к их инженеру-технику, но дома эти двое тоже не бывали. Вальтер всё чаще заставлял Берхарда себе ассистировать. Алоис считал, что хирург скоро взбунтуется. Он терпеть не мог, когда его заставляли присутствовать во время допросов. Последнее Управление старалось изо всех сил. Всё больше отчётов требовали уничтожить, конечно, те отправлялись в секретное хранилище. Но сам факт заставлял нервничать. Алоис подошёл к спящему Эберту и пнул его в лодыжку. - Подъём. – Он не собирался жалеть мальчишку. Отдых для них был роскошью, а работы меньше не становилось. – Доведи этого до конца. Алоис небрежно махнул рукой в сторону приходящего в сознание мужчины, которого до этого допрашивал. Тот был весь покрыт кровью от небольших порезов, его кожа местами была бледной от кровопотери, а местами – красной от воспаления. Вывернутые и раздробленные пальцы подрагивали, когда он пытался хоть немного ослабить путы, стягивающие запястья. - А можно? – Эберт с жадностью смотрел на свою жертву. Алоис подумал, что они раскормили нечто странное в своих подвалах. Когда юноша только попал к ним, он был испуганным и забитым, подавленным властью своего дяди – распутника и изменника. Теперь же, получив власть над болью и смертью, Эберт преобразился, превратившись в настоящего маньяка. Алоис не знал, что сместилось в его мозгу в тот миг, когда он увидело труп своего дяди, с которым состоял в запретной связи. Или его сломало то, что семья отреклась от него, вычеркнув его имя из списков. Когда проявилась его противоестественная тяга к мертвецам? В том, что мальчишка безумен, Алоис не сомневался. Как и в том, что однажды он перейдёт черту, и его придётся убить. Скорее всего, ждать этого было уже не долго. Алоис его почти жалел, но знал, что рука не дрогнет. Для всей Империи Эберт давно был мёртв. Алоис сел на один из стульев, освобождённых юношей. От усталости и недосыпа жутко раскалывалась голова. А ещё – от постоянных криков и спёртого воздуха, пропахшего кровью, страхом, болью и нечистотами. Никакие системы очистки и рециркуляции не справлялись. Очищать Империю было грязным делом, но он не жалел, что избрал его. С каждым гостем страна становилась лучше. Алоис верил в это, как и в то, что чистокровные, посмевшие отвергнуть всё то, что им даровано при рождении, и пожелавшие большего, вполне заслуживают свою судьбу. А Эберт был просто сломанным мальчишкой, ещё одной жертвой системы, жертвой зарвавшихся генетически чистых тварей, считающих, что им всё дозволено. Кто знает, как далеко бы это зашло, если бы дядю Эберта не обвинили в измене и не отправили на казнь. Алоис отстранено наблюдал за работой своего ученика. Мальчишка был старательным и талантливым, возможно, из него вышел бы толк, если бы не его одержимость смертью. Через два часа Алоис вызвал помощников, чтобы они перенесли тело в морг. Эберт пошёл вместе с ними, в его взгляде читался нескрываемый восторг и предвкушение. Надо было просто оставить его наедине с его увлечением и заняться работой. Алоис встал, медленно выдохнул и задержал дыхание. Воздух был отвратителен. Наконец лёгкие снова наполнились смрадом. Алоис вышел из допросной и направился в морг. Помощники только что вышли из него, оставив Эберта одного. Алоис зашёл и запер за собой дверь. Эберт посмотрел на него с недоумением – ему же разрешили, всегда разрешали. - Зачем? – Алоис никогда не задавал этот вопрос, не видел смысла. Мальчишка просто рехнулся после пережитого. У аристократов часто бывает хрупкая психика. Слишком большая ответственность, давление общества, хрупкое здоровье. Да и с воспитанием частенько бывают перегибы. Хотя очень редко – такие как у Эберта. - Спокойно. С ними спокойно. – Эберт растерянно улыбнулся и пожал плечами. Мертвецы были холодными и неподвижными. Покорными. Они уже никому не могли причинить боль. С ними было безопасно. Единственное место, где его никто не трогал. Где он мог быть один. Уже так давно Эберт искал покоя и находил только здесь – рядом с мертвецами. - И холодно. – Алоис понимал, что лезет не в своё дело. Каждый развлекался, как хотел. Если кому-то нравилось обниматься с трупами – это его дело. Это никому не вредит. Эберт пожал плечами. К холоду он привык. Холод его тоже успокаивал. Жар пугал сильнее, за ним всегда приходила боль. - Я привык. – Эберт не понимал, что от него хочет наставник. Алоиса он уважал, но приблизиться не смел. Тот был слишком отстранённым и терпеть не мог людей с чистыми генами. Это юноша понял сразу же. И потому старался не надоедать своим присутствием. Ведь его гены, несмотря на отречение семьи, оставались чистыми. - Оно того стоит? – Алоис почувствовал, как внутри поднимается застарелое чувство ненависти. За последнее время оно утихло, смирённое бесконечными допросами и усталостью. Раньше его радовала каждая возможность заставить аристократа плакать от боли. Сейчас чистокровных стало слишком много, да и слёзы их ничем не отличались от слёз прочих глупцов, угодивших в Последнее Управление. Сейчас же это чувство поднялось вновь, оно было тёмным, вязким, душным. Заполняло собой внутренности, забивало горло. Только направлена ненависть была не на стоящего перед ним парня, а на того, из-за кого он здесь оказался. Его дядя – жадный ублюдок – взял себе всё, до чего смог дотянуться, даже то, на что не имел права. Алоис всегда знал, что генетически чистые горожане развратны и бессовестны. Им многое прощается, но далеко не всё. За то, что тот делал с племянником, его всё равно ждало наказание. А мальчишка всё равно оказался бы на улице. Скорее всего. Сейчас это уже не имело значения. Ненависть схлынула так же быстро и внезапно, как и появилась. Мерзавец давно мёртв, ему повезло погибнуть при задержании. А Эберт умер вместе с ним и теперь находил себе место только в морге, только здесь чувствовал себя в безопасности. Алоис подошёл к юноше и обнял одной рукой за плечи. Есть возможность отомстить мертвецам, так почему бы не воспользоваться шансом досадить чистокровному. – Пошли отсюда. Эберт едва мог дышать. Рука, что обнимала его за плечи, была сильной и тёплой. И от этого тепла не было больно. Конечно, он знал – сам много раз видел – как этими самыми руками Алоис калечил и пытал. Они многим причинили боль. Но только не ему. Это чувство было незнакомым и странным, непривычным. Никто не обнимал его так. Эберт развернулся, вцепился в лацканы кителя Алоиса и потянул вниз. Он должен был знать, должен был быть уверен, даже если потом всё кончится плохо. Но хотя бы раз в жизни Эберт хотел почувствовать тепло без печати боли, без следа смерти. Не воображать, а ощутить. Губы у Алоиса тоже оказались тёплыми, сухими, жёсткими. Точно никто и никогда не прикасался к ним. Эберт заставил себя не закрывать глаза, хотя ему было страшно. Эти губы всегда кривились в глумливой усмешке, этот рот зачитывал приговор и обрекал на смерть. Пальцы, что сейчас впивались в его плечи, способны были сломать любого. Удивлённо распахнутые глаза видели так много смерти и боли, они не видели ничего другого. Эберт готов был остаться в морге навсегда, замёрзнуть на смерть, потому что выйти наружу и ответить за то, что он сейчас сделал, было страшно. Выйти наружу и оказаться снова живым, было страшно. Но Алоис решительно отстранился и буквально за шкирку вытащил его в коридор. Только тут Эберт понял, как сильно замёрз. А ещё – что впервые чувствует тепло с той ночи, как его притащили сюда в одном тонком халате. С тех пор был только холод и прикосновения мертвецов. Всё, чего он – мёртвый и отвергнутый – отныне заслуживал. А сейчас было тепло. Алоис стоял спиной к Эберту. В кабинете было тихо, казалось, само время замерло, прислушиваясь. А ещё тепло, после морга – особенно. Но Алоис всё равно чувствовал озноб. Он пришёл сюда, таща помощника за руку и запер за ними дверь. С тех пор они оба не проронили ни слова. Мысли метались в голове, не находя возможности оформиться во что-то связное. Алоис подумал, что с гостями намного проще, не надо думать и выбирать слова, исход известен заранее обеим сторонам, иного просто не бывает. Он слишком давно не разговаривал с людьми не по работе. Не помнил, когда последний раз выходил из Управления и шёл куда-то кроме круглосуточного магазина и дома. Если вообще выходил, а не оставался на ночное дежурство. Весь круг общения – коллеги и гости. Все разговоры – о тайнах и пытках. Алоис почувствовал, как внутри ледяной липкой патокой расползается осознание того, что он сам давно утратил связь с человеческим родом. Возможно, даже больше чем Эберт, у юноши ещё остались хоть какие-то страсти – пусть извращённые и неправильные. У Алоиса не было даже ненависти – она утонула в усталости и работе – даже её короткая вспышка удивила его. Молчать дольше было нельзя. Тишина сдавливал горло, выпивала решимость и смысл. - Такое больше не повторится. – Голос Алоиса прозвучал твёрдо. Это действительно не должно повториться. Никогда. Подобные отношения просто не допустимы. Тем более, с мальчишкой, об убийстве которого он так спокойно рассуждал совсем недавно. С мальчишкой, которому больше нравятся трупы. С мальчишкой, получающим удовольствие от пыток. Алоис считал себя выше всех этих самонадеянных, кичащихся чистыми генами аристократов. Считал, что не будет пользоваться глупостью и слабостью, не выберет себе живую игрушку только, чтобы потешить эго. Вот только женщин он встречал чаще всего в допросных. Была ещё, конечно, Тереза, их химик, но она слишком хорошо разбиралась в том, как приготовить яд или сыворотку правды. Да и коллеги были под запретом. Алоис не хотел тащить работу за пределы Управления. Хотя по факту, ничего, кроме работы, у него никогда и не было. И всё равно – это был не вариант. – Понятно? - Да, никогда больше. – В голосе Эберта не было уверенности, скорее полная покорность, от которой у Алоиса заныли зубы. Он почувствовал себя кончеными ублюдком, каким был дядя юноши. - Мы – коллеги. На работе нужно думать только о работе. Всё остальное – за стенами Управления. – Алоис сразу же понял, что сказал лишнее. Эберт наружу не выходил, ему некуда было идти. Да и сам он редко показывался в крошечной холодной квартирке, которую самонадеянно называл домом. Там почти ничего не было, кроме запаса дрянного кофе и шкафа с книгами, по большей части – давно зачитанными бульварными романчиками. – Или где-то ещё. В любом случае, не на работе. И тебе надо перестать проводить время в морге. Мы работаем с живыми людьми, что происходит с ними после нашей работы, нас не касается. Всё, что важно – это время, которое они проводят у нас. С момента, как они становятся нашими гостями, и до момента, когда попадают в морг. Всё, что до, и всё, что после – не наша забота. Ясно? Хочешь стать хорошим работником Последнего Управления, сосредоточься на живых. - Я понял! – Эберт не мог оторвать взгляд от своего наставника. Тот впервые обращался к нему, как к равному, впервые назвал его коллегой. Юноша осознал, что хочет рискнуть снова, несмотря на запрет. Когда он станет лучше, когда избавится от пагубного пристрастия. В морге было спокойно, но мертвецы не могли дать тепла, не могли защитить. А Алоис мог. Его руки, покрытые мозолями, вечно заляпанные кровью, способны были защитить и подарить тепло. Пусть сейчас он и бесконечно далеко, но Эберт знал, что добьётся своего. Ещё одно объятие – всего одно! И поцелуй, если получится. За это можно было отдать жизнь. Он словно родился заново, очнулся от летаргического сна в морге от одного единственного прикосновения. И отказаться от этого уже не мог. Эберт едва сдерживал восторг. Ему было плевать на всё – как было раньше, когда он запирался в морге, плевать на косые взгляды и осуждение. Так и теперь – он знал, что ему необходимо. И знал, что судьба даст ему шанс. Она отняла слишком много, он имел право требовать вернуть хотя бы часть. Кримхильда устало вздохнула и поставила на стол тяжёлый инструмент. В лаборатории не хватало рук, так что рассчитывать на чужую помощь не приходилось. Сюда собрали специалистов со всей Империи, обеспечили их не только оборудованием, но и знаниями, о которых никто из них прежде и не мечтал. Решение казалось простым, все ответы уже были, вот только реализовать то, что существовало в теории, было куда сложнее. Кримхильда подозревала, что все эти разработки, созданные в конце Последней войны, существовали лишь на бумаге, их делали для того, чтобы потом всё восстановить, вот только восстанавливать оказалось некому. Мир рухнул, лаборатории оказались забыты, знания – утрачены. Девушка не задумывалась над тем, кто и как их раздобыл. Важно было только то, что они есть, здесь, в её руках и руках тех, кто способен был воплотить их в жизнь. А ещё то, что ей разрешили пользоваться лабораторией в свободное время, хотя его и было очень мало, да и лаборатория никогда не пустовала. Однако Кримхильде удавалось выкроить время и занять нужное оборудование. Благодаря этому и некоторым идеям, взятым из материалов по очищению, она продвигалась и в самом важном своём исследовании. Девушка была уверена, что Бальдра можно спасти. Ответ лежал совсем рядом, она почти его нашла. - Кримхильда, ты закончила? – Молодой парень, кажется, из её же университета, протянул руку к поставленному ею на стол инструменту. Он улыбнулся, как и всегда, когда смотрел на неё. В коллективе быстро сложилась своя атмосфера, никто не обращался по фамилии, тем более, не добавлял «фон». Чаще всего называли по имени. Семья здесь не играла роли, отбирали специалистов по таланту и способности к нестандартным продуманным решениям. Чистота генов тоже ни на что не влияла. Забывался возраст, пол и социальный статус. После бессонных ночей, после многих часов работы даже говорить не хотелось, не то, что вспоминать, у кого какое родовое имя. - Да, Вальтер, можешь брать. – Кримхильда устало улыбнулась в ответ. Ей даже в голову не приходило, что улыбка может быть чем-то большим, чем просто вежливость. Она обещала найти его, того самого человека. Все остальные были для неё сейчас просто коллегами. – Агнесс, мне нужен доступ к третьему модулятору и центрифуге. - Ещё десять минут, Кримхильда. – Женщина кивнула ей и вернулась к работе. Кримхильда подошла к одному из компьютерных терминалов. Надо было сбросить в общую базу результаты последних исследований и отметить результат. - Ты это уже закончила? – Мужчина лет сорока, стоявший у соседнего терминала, вывел на экран её отчёт. Он покачал головой и сделал отметку в планшете. – Я как раз собирался попросить. Быстро ты управилась. - Удачные первоначальные условия и предположения в значениях. – Кримхильда пожала плечами. Дело было не только в удаче. Она знала, как оно должно быть, оставалось только проверить. Откуда пришло это знание, девушка не задумывалась, просто шла, влекомая своим чутьём. – Точная калибровка на последнем этапе. Что у нас осталось на сегодня? Кримхильда пролистала план работ, нашла то, что ей было интересно. Оставалось не так много, её команда подошла к знаковому рубежу, за которым был либо прорыв, либо провал. Девушка была уверена, что у них всё получится, и тогда она сможет больше времени уделить своему проекту. О семье она за всё время не вспомнила ни разу, кроме того случая, когда ей прислали платье с данными от Сига. Лишь двое занимали все её мысли. Бальдр. Альмерик. Оба сплелись в её понимании в единое целое. Пока она не найдёт способ спасти Бальдра, она не встретится с Альмериком. Кримхильда беззвучно повторила имя, пробуя на вкус. Оно удобно и легко ложилось на язык, хотелось повторять снова и снова. Девушка знала, что такая возможность у неё ещё будет, если, конечно, она успеет. Время острыми каплями летело в пропасть у её ног, отмеряя последние часы и дни. Как только капель станет слишком много, они растерзают её, ведь жизнь в мире, отвергнувшем столь совершенное существо, не будет иметь смысла. Кримхильда хотела жить, хотела дышать одним воздухом с Альмериком и знать, что этим же воздухом дышит Бальдр. Только так, иначе формула не сложится. И этот воздух должен был быть чистым, Кримхильда знала это абсолютно точно. Отофрид закрыл глаза и медленно выдохнул. Штаб кипел, как котёл с закрытой крышкой – вроде все были заняты делом, все сосредоточены, но, казалось, любое случайное слово могло вызвать взрыв. Люди предсказуемы, их страх легко ощутим. Отофриду было скучно среди напряжённой, испуганной толпы. Они не знали настоящего страха, не могли представить, что их ждёт. Он мог. Город застыл на грани обрыва, на самом краю пропасти, склоны которой очень скоро покроются безобразными и банальными трупами. Где-то среди этого безумия расцветёт несколько прекрасных картин, но и только. Отофрид понимал, что ему вряд ли доведётся их увидеть. Ближе к обеду он потерял последнюю надежду. Пришёл приказ запереть Штаб изнутри. Это означало только одно – началось или очень скоро начнётся. Значит, на окраинах уже собираются безобразные толпы. Или кто-то просто решил перестраховаться. Пробиться к телефону оказалось не так просто. Всем срочно потребовалось отдать последние распоряжения своим семьям, кто-то прощался. Отофрид с трудом подавил острое желание отпустить Ивон порезвиться в городе, он понимал, что не поймает её, а вот она его найдёт. У мужчины были слишком большие планы на это дикое и неуправляемое создание. И потому, получив доступ к телефону, он, как и прочие, приказал запереть дом и подготовиться к обороне. Отофрид не переживал за слуг, все они были отлично обучены и лично ему преданы. Ивон тоже могла постоять за себя. Теперь стоило готовиться самому. Бой предстоял нелёгкий. Никто не знал, где будет находиться Канцлер, так что Куклы будут штурмовать все места, где он мог бы укрыться, и Штаб был одним из них. Отофрид решил нарисовать столько картин, сколько получится. У него ещё оставался шанс встретить кого-то из верных прихвостней самого Пророка. Из Кукол должны были выйти прекрасные картины. Вернувшись на своё рабочее место, Отофрид занялся документацией. Коллеги смотрели на него с удивлением и поражались выдержке. Они не знали, да и не могли знать, что он всегда был готов проливать кровь, более того, он жаждал этого. Страх смерти никогда не существовал для фон Шёнхайт-Эрштелль, он видел её красоту и уродство. В определённой мере ему было даже интересно, какая картина выйдет из него самого, но спешить не хотел. Отофрид ценил своё время, данное для того, чтобы отыскать красоту и насладиться ею сполна. И сейчас оно пришло, то самое время. Оно пульсировало в воздухе, наполненном неровным дыханием и страхом, билось в асфальте. Время звучало из каждого распахнутого окна. Время стало ветром, ветер принёс смерть. Готфрид провёл пальцем по краю стакана. Пить не хотелось, но странно было прийти в клуб и ничего не заказать. Решение далось непросто, но времени не было совершенно. Водитель сделал три круга по соседним кварталам, пока он думал. Посоветоваться Готфрид ни с кем не успел. Да и что это дало бы? Запрет ничего не решил бы, согласие только отняло бы время. - Я закрываюсь. – Алиса долила в стакан Готфрида янтарный напиток на два пальца. – За счёт заведения. - Я согласен на все условия. Пусть выступают немедленно. – Готфрид залпом выпил обжигающую жидкость и поставил стакан на стойку. Он не представлял, как будет исполнять обещание, но знал, что сделает всё, чтобы исполнить. Этого требовала честь. - Передам. Удивлена, если честно. – Алиса криво улыбнулась. Она могла ждать этого от Рейденберга, тот был просто дурным. Но этот военный выглядел вполне разумным, но всё равно шёл на сделку с отребьем. – Потом откажетесь от слов? - Нет. – Твёрдо сказал Готфрид. Потом добавил, обращаясь к самому себе: - Марго бы этого не поняла. Он скучал по жене намного сильнее, чем думал. Ему не хватало её спокойствия, рассудительности, поддержки. Готфрид знал, что Марго поняла бы это решение. Сейчас не до внутренних распрей, закон может и подождать. К тому же, такие осколки всегда могут стать чем-то новым и более сильным, если их утихомирить, сделать лояльными власти, Империи этой пойдёт только на пользу. Кроме того, Готфрид был уверен, что за всеми этими требованиями, особенно, за амнистией, скрывается что-то ещё. Он не собирался жалеть, выбор сделан, осталось пережить ближайшие пару дней, чтобы выполнить обещание. А как, это уже не важно. Тогда всё будет меняться, так что получится. В крайнем случае, тот кружок по интересам, который собрал адъютант Харальда, никуда не делся. Почти. Всегда можно будет попросить об услуге. Готфрид вышел из клуба и зашагал к машине, которую оставил в двух кварталах отсюда. Управление начало закрывать двери, надо было успеть вернуться. Людей собралось больше, чем Эдерик ожидал. За последнее время колония разрослась, в неё влились даже некоторые из местных с самым разным цветом глаз. Кое-кто из Детей Богов успел создать семью с жителями поверхности. Эдерика это не заботило, в конце концов, такие браки были неизбежны. Они ведь переселились на поверхность, смешения избежать было нельзя, да и зачем? Чистая кровь Детей Богов сохранится в подземной колонии, они же получат обновление. Люди разговаривали, делились новостями, обсуждали что-то своё. Все они пришли по его просьбе. - Пора, - тихо сказал Старн, стоявший за спиной Эдерика. Верный защитник, надёжный друг. С другой стороны сидела Хмель, немая девочка-мутант. Она улыбалась, жабры по бокам её шеи открывались и закрывались. Эдерик не знал, дышит ли она только ими, или они – просто атавизм, мутация, без которой Химель вполне могла бы обойтись. - Дети! – Эдерик начал с обычного обращения, которое использовал, когда ещё был духовным лидером поселения. С этих слов начинался Кодекс, с этих слов начиналась большая часть священных текстов. «Все мы – Дети Богов, все мы – Дети Земли, все мы – Дети Истины». Люди замолчали, повернулись к нему и замерли, ожидая услышать то, что он собирался им сказать. Когда-то такое единодушие вдохновляло Эдерика, теперь же он чувствовал неловкость, словно не имел права на их внимание. – То, что случилось, повторится даже в большей степени. Пророк, что предал нас, собирается разрушить Империю. Да, она причинила нам много зла. Но и дала новый дом. Да, имперцы, пусть и ведомые интригами Пророка, убивали нас. Но теперь они делят с нами жизнь. Да, мы многое и многих потеряли. Но поняли, что потеряли намного больше уже давно – мы потеряли способность слышать Истину мира потому, что она изменилась, а мы – нет. И теперь мы меняемся. Меняется и весь мир. Меняется Империя. Мы можем стать частью этих изменений или же наблюдать со стороны. Опять спрятаться, опять закрыть глаза и уши. Те, кто вернулся под землю, те, кто уйдёт к ним в ближайшее время, я прошу вас сохранить чистоту, сохранить память и знание. Те, кто останется, я прошу вас сражаться. Прошу помочь остановить Пророка. Он разрушил наш дом, разрушит и Империю. Его ведёт жажда мести, жадность, зависть и высокомерие. Да, мы не видели этого в нём прежде. Он хорошо умел притворяться другом. Но мы были наивны, мы были слепы. Я не приказываю, я не настаиваю. Я прошу. Мне обещали амнистию и достойную жизнь для всех. Обещал тот, кто сам вынужден прятаться на окраинах. Обещал искренне и веря, что сможет исполнить обещание. Я хочу ему верить, но не стану. Ради вас я не стану ему верить до конца. Мы будем сражаться за свой дом. Да, Пророк знает о нас. Знает, что предал, и что мы этого не забыли. Я мог бы сказать, заставить вас, испугав тем, что он нас уничтожит, если победит. Это возможно, но я не ведаю его мыслей. Решать вам. Я прошу. И я пойду в бой. Эдерик сел на своё место. Речь забрала все силы, в мозгу билось яркое понимание того, что каждое слово было правдой, что вложенное в них чувство было Истиной. Это понимание давило непосильной тяжестью. - Как они справлялись? – Эдерик едва шевелил губами. Химель прижалась к нему, погладила по руке. Стало легче. Девочка каким-то образом помогала ему пережить приступы откровения, что приходили всегда внезапно, выжигали разум, заставляли корчиться от боли. Предки как-то жили с этим знанием, как-то справлялись. Жили обычной жизнью. Эдерик был первым за много поколений, кому открылась Истина. Он не считал себя готовым, не считал достойным, но и отвергнуть её не мог – просто не знал, как. Иногда Эдерику казалось, что на его плечах лежит тяжесть всего мира. В такие моменты он мечтал только о покое. И тогда всегда рядом оказывался Старн, как чувствовал, и тогда желание умереть уходило. Эдерик устало положил голову на плечо своего помощника и друга. Ему было плевать, что подумают остальные. Пусть считают, что хотят, правда намного страшнее и грязнее. А люди говорили, обсуждали, делились мнением. Эдерик не прислушивался. Он сделал всё, что мог и что хотел. - Видящий, я и ещё три десятка людей, мы хотим вернуться домой. – Берк, разведчик, давно уговаривал Эдерика вернуться. Наконец решился. – Мы выполним твой наказ и не забудем путь на поверхность. - Идите, пусть Истина осветит ваш путь. – Эдерик поднял руку в благословляющем жесте. Давно, с самого разрушения поселения, он не делал и не говорил этого, но теперь, когда Истина пылала внутри, оценивая каждое его слово, он счёл себя в праве. - Если найдёшь что-нибудь из старых книг про обучение Видящих, принеси, а? – Старн улыбнулся, стараясь не выдать тревогу. Он видел, как откровения медленно убивают Эдерика, и не знал, чем помочь. Истина была непогрешима, она была вечным светочем и судьёй. Как же так могло получиться, что её жрец так мучился от соприкосновения с ней? Старн считал, что Эдерик не заслуживает наказания, что он и так многое сделал для их народа. Истина была не права. - Конечно. Мать мне как-то рассказывала, что Видящие проходили через три пути – самопознания, самопринятия и самопрощения. Не знаю, к чему это было, но, может, поможет. – Берк поклонился и отошёл в сторону. Вопрос Старна, который считался в общине правой рукой Видящего и его верным спутником, окончательно убедил его в правдивости слухов, которые не так давно зародились среди Детей. Эдерик познал Истину, она вернулась к ним и вещает через него. Эту весть нужно было донести до всех, даже до тех, кто вернулся вниз. - Я начну собирать тех, кто захочет сражаться, Барий поможет с оружием. – К ним подошла Шедра, полукровка и бухгалтер общины. Сама себя она называла финансистом. Энергичная женщина уже держала в руке свиток, куда собиралась заносить имена. Оптимистично длинный свиток. – Когда придёт время, мы будем готовы. - Время. – Повторил Эдерик. Шедра стояла и ждала его слов. Ответа. Истины. И Истина пришла. – До вечера. Вечером всё начнётся, ночью огонь разольётся по городу. Завтрашний день всё решит. - Я поняла. – Шедра поклонилась и отошла. Эдерик подумал, что раньше никто из них не кланялся. «Они знают» - ещё одно откровение. Эдерик лишь порадовался, что знают они не всё. Дети Богов будут готовы идти в последний бой. Не важно, победят или проиграют, больше сражаться им не придётся. Их либо истребят, либо позволят жить мирно. Так или иначе, завтрашний день всё решит. Эдерик позволил себе закрыть глаза и погрузиться в тепло объятий Старна. Пусть и незаслуженное, но такое родное и необходимое. Больше всего на свете ему хотелось раствориться в этом тепле, навсегда позабыв обо всём прочем. Эверт закрыл глаза и улыбнулся. В городе было неспокойно, он ощущал это всей кожей, но ему самому было хорошо. Умом юноша понимал, что сейчас очень опасное время, что его пара окажется на передовой, но чувства говорили обратное. Ощущать свою пару – вот что он теперь мог. Эверт разделил, пусть и не полностью, то, что чувствовал тогда в кабинете Клаус. Прикосновения, удовольствие, желание – всё это было не только его, не только его пары – их общее. Так сильно, так ярко, так отчётливо, что просто невыносимо. Клаус отправил его домой на машине, но очнулся Эверт только в квартире, до этого пребывал в некой странной эйфории. Юноша задавался вопросом, все ли химеры чувствуют нечто подобное. Всё ещё не придя до конца в себя, Эверт заварил кофе и просидел, глядя в стену, наверное, несколько часов. Кофе успел остыть, но юноша всё равно выпил его одним глотком. Мир изменился – для него точно. Из него окончательно ушёл иррациональный и глупый страх, что Клаусу однажды надоест, и он отвезёт его обратно, а там набравший вес и укрепивший мускулатуру юноша уже никому не будет интересен. Да и просто не сможет работать. Эверт понимал, что его пара никогда так не поступит. Их соединили. И им было хорошо вместе. Но страх оставался, подтачивая безмятежное счастье. Страх, потому что все истории о девушках и юношах, которых забрали клиенты, заканчивались плохо. В лучшем случае их просто возвращали, иногда – покалеченными. Чаще – находили мёртвыми. Или не находили, а клиент приходил снова. Хозяйка не пугала работников, они и так всё это видели. Просто истории из жизни. Поэтому Эверт не верил, что его заберут насовсем, но решил рискнуть – ему было всё равно, даже если бешеная химера в конце разорвёт ему глотку. Наверное, он этого и ждал. Было плевать, потому что ждать каждый его визит и считать дни было мучительно. Когда Клаус предложил стать его парой, Эверт не до конца понял, что тот имеет в виду. Когда начались процедуры – дошло, но отказываться он не собирался. Он не боялся погибнуть в процессе – какая, в сущности, ему была разница? Страшно, что признают негодным и вернут обратно. Когда начала проявляться связь, Эверт и то испугался сильнее. Было хорошо, слишком хорошо, чтобы такое вообще могло произойти с ним. А Клаус был рядом, поддерживал и беспокоился. Он берёг свою новую пару и, кажется, сам не верил в то, что с ним это случилось. Эверт тоже не верил и боялся. Каждый день ждал Клауса – опять ждал – с работы, каждый раз замирал на пороге, не зная, что тот ему скажет, что сделает. Каждый поход к химерологам тоже пугал. Клаус был уверен, что человек всего лишь испуган происходящими с ним изменениями или боится смерти. Эверт боялся несовместимости и делал всё, что ему говорили, лишь бы не порвалось то хрупкое, что он начал чувствовать. Связь. А сегодня страх ушёл. После того, что было между ними в кабинете, не осталось никаких сомнений. Они совместимы, они – одно целое, разделить их можно только через кровь, через боль, через безумие, как полноценных химер. А ещё Эверт почувствовал то, что чувствовал Клаус и понял, что хорошо не только ему, что после такого не выгоняют. А всё остальное не имело значения – Империя, Пророк, гражданские волнения – всё было второстепенным. Эверт наконец был спокоен. Это место теперь его дом, окончательно. А он – пара Клауса. Никто никогда этого уже не изменит. Робкие мысли о том, что работа у его пары опасная, особенно сейчас, что в этот новообретённый дом могут вломиться мародёры, что оба они могут не пережить ближайших нескольких дней, исчезали, едва зародившись. Тревога проснётся потом, а сейчас Эверт был просто счастлив. Он больше никогда не будет один. Его не вернут. А Клаус обязательно вернётся домой. И будет возвращаться всегда. Город бурлил, готовый взорваться, город ждал сигнала, хоть какого-то знака. Первого выстрела. Люди трусливо прятались в домах, понимая, что едва ли смогут защититься. На улицах было много патрульных, полицейских, которых отозвали с пенсии, вытащили из отпусков и лазаретов. Младший Архенгольц собрал в кулак все силы. Сейчас лучшие из его бойцов отдыхали, копили силы. Ещё рано – скоро, но не сейчас. Завтра или даже этой ночью. Рольф неторопливо шёл по небольшой улочке, глядя по сторонам. Теперь город ему нравился гораздо больше, он стал привычнее, понятнее. Вкус опасности, ощущение риска, предвкушение атаки – всё это было знакомо. Особенно замерший воздух – как перед артиллерийским ударом. Рольф свернул в переулок, уходя с пути очередного патруля – те не успели его заметить. Он наслаждался этой игрой – ходить, где вздумается, и ни разу не нарваться на проверку. Как военный офицер, Рольф имело право покидать дом и ходить по городу. Любую проверку он прошёл бы легко. Суть была в другом – избежать её. Рольфу часто приходилось отправляться в разведку, он умел быть незаметным и сейчас применял все свои навыки. Чтобы размяться. Не хотелось вернуться на юг разленившимся и позабывшим всё на свете. Это верная смерть. Такой длительный отпуск расхолаживает. Рольф толкнул дверь небольшого кафе. Большая часть магазинов стояла закрытой, с местом, где перекусить, выбор тоже был небогат. Внутри было ожидаемо пусто. Рольф занял место в углу, с которого хорошо просматривался вход. Девушка-официант подошла сразу, вызвала интерактивное меню и вернулась к стойке, дожидаясь заказа. Рольф не торопясь изучал список блюд. В армии было только то, что им готовили – по проверенным рецептам, исключительно сбалансированное и полезное. Здесь же можно было побаловать себя чем-то вкусным, пусть и не таким качественным. Империя заботилась о солдатах, так что на границы всегда поставляли лучшее питание. Рольф сделал заказ и прикрыл глаза. Даже здесь, в уютном тихом кафе чувствовалось напряжение. И в том, что не было клиентов – в обеденное время – и в том, как опасливо посматривала на него официантка, когда он только вошёл. Сейчас она расслабилась и выглядела веселее, поняла, что он из тех, кто будет её защищать, случись что. Дверь скрипнула, Рольф открыл глаза, не меняя расслабленной позы. Новый посетитель оказался молодым, худощавым человеком, одетым в чёрное. Он направился сразу к стойке, в его движениях чувствовалась нервозность, но совсем не такая, как у официантки. Рольф следил за каждым шагом и каждым движением странного гостя. Заказав пару булочек и кофе на вынос, посетитель потянулся за карточкой. Рольф успел заметить тонкие шрамы на запястьях мужчины. Множество старых порезов, давно затянувшихся, но всё ещё заметных. Мужчина забрал заказ и вышел. Вскоре официантка принесла Рольфу обед. Она выглядела задумчивой, видимо, тот посетитель удивил её. Сейчас людей почти не было, сюда мало кто заходил. Чаще всего полицейские. А тут сразу двое, да ещё и таких необычных. Хозяин упорно не закрывал кафе, хотя удерживать его было сложно. Рольф поблагодарил девушку, улыбнулся ей и принялся за еду. Если бы не ощущение скорого удара, он бы спросил, когда она заканчивает и предложил проводить до дома. В конце концов, отпуск был нужен не только, чтобы вкусно есть, но и чтобы развлекаться всеми законными способами. Рольф и без того скучал, если бы не мальчишка Эверт, точно ввязался бы во что-нибудь. Пока что он жил предвкушением скорой драки, хорошей, качественной. Рольф уже понял, что просто не умеет отдыхать как все нормальные люди. Впрочем, его это вполне устраивало. А готовили в кафе действительно вкусно. И если не задумываться, как и из чего всё это было сделано, можно было наслаждаться едой в полном одиночестве. Рольф подумал, не спросить ли официантку, всё-таки, когда кафе закрывается. Может, даже намекнуть, что это лучше сделать пораньше. Ночью будет неспокойно и точно не до мирного ужина в кафе. Фридрих вытер руки досуха и раздражённо поморщился. В его работу в который раз уже вмешивались, Башня забирала себе всех странных мужчин и женщин, которых приводили к нему. Наблюдателей, как он их про себя называл. Они не знали и не понимали ничего, вечно говорили про тех, кто их отправил, кто наблюдал через них. Вот только вскрытие не выявило никакого вживлённого оборудования, только изменения мозга, которые, судя по всему, даже не были хирургическими. Душевнобольные – так можно было бы решить, если бы не их количество и не особый интерес Башни. Фридрих всегда считал, что Индиго хватает своих психов, зачем им ещё и заграничные? Лезть во всё это не хотелось, но то, что шпионов буквально отбирали, не дав толком допросить, раздражало. Фридрих как мог затягивал процедуру регистрации, отправлял новеньких в допросную сразу же, как только они поступали, пытался выжать как можно больше за то короткое время, которое требовалось Башне, чтобы узнать про них и послать кого-то забрать. Кроме этих странных наблюдателей в Империи в последние дни увеличилось количество самых обычных шпионов. Республика, потерявшая территории и самоуважение в недавнем столкновении, старалась наверстать упущенное, выяснить причины своего провала. А сейчас – именно сейчас – нельзя было допускать ни одной, даже самой незначительной утечки. Страна была уязвима, Фридрих понимал это. На него и на его Управление ложилась огромная ответственность, а ему постоянно мешали. Агенты в штатском не могли свободно перемещаться, не натыкаясь на патрули этого выскочки Архенгольца. Мальчишка получил слишком много власти, слишком много оружия. Это было неизбежно – с его должностью и всем, что творилось в городе. Даже хорошо, что ему хватило наглости потребовать всего этого и мозгов – чтобы правильно воспользоваться. Но его люди путались под ногами. Не могли же агенты на каждом шагу демонстрировать пропуска и документы Управления? А ещё Фридрих понимал, что в ближайшие сутки или двое домой он не вернётся. Ещё час назад он позвонил своему управляющему и велел запереть все двери и готовиться к осаде. Его дом был достаточно укреплён, слуги подготовлены, все они знали, что делать. В конце концов, к этому всё шло уже давно. Не он один после прошлого мятежа закупил оружие, обучил прислугу и укрепил дом. Тем более, Фридриху вполне могли попробовать отомстить. Он был готов даже к тому, что увидит свой дом в руинах, а всех его обитателей мёртвыми. И, конечно же, был готов к тому, что вообще не переживёт грядущих беспорядков. В прошлый раз глупцы решились на штурм Управления Безопасности. В прошлый раз нашлись те, кто открыл им дверь. В этот раз, судя по постоянным арестам и проверкам, таких глупцов стало больше. Его Одиннадцатое Управление считалось одним из боевых. Значит, ему и его людям предстояло стоять на стенах и сражаться, защищая Империю. Фридрих готов был умереть за неё, хотя и не торопился этого делать. Он относился к людям, считавшим свою многолетнюю службу более ценной для страны, чем однократная, хоть и большая жертва. Пока все беспокоились о врагах внутренних, ему приходилось сражаться с врагами внешними, упорными и навязчивыми. И Фридриха раздражало, что ему мешали. Раздражало, что он должен был быть готов к потерям, хотя и так отдал уже очень много. Его раздражало абсолютно всё – начиная с дрянного кофе и надоевших пайков, заканчивая слабосильными шпионами, слишком быстро терявшими сознание от боли. Фридрих упрямо поджал губы, решив для себя, что выживет любой ценой и жестоко покарает любого, кто осмелится посягнуть на его дом или его слуг. Не важно, кто победит, внешняя разведка и контрразведка будут необходимы. Они нужны всегда и должны быть профессиональны. Конечно, Фридрих был всецело за правящий режим, для него победа Пророка, этого обезумевшего террориста, была неприемлема, но это вовсе не означало, что он готов был добровольно класть голову под меч палача, если всё вдруг пойдёт не так. Стране нужна защита. И чтобы не мешали тем, кто её обеспечивает с таким трудом. Фридрих налил себе ещё кофе, уже остывшего и мерзкого на вкус, и выпил залпом полкружки. Работы хватало, передать её никому он не мог, да и не хотел. Вернуться домой всё равно не получилось бы, а здесь хотя бы отводил душу. Визита кузена Фридрих никак не ожидал. Канцелярия тоже уже должна была быть закрыта, даже случайно тот не мог здесь оказаться. Значит, пришёл специально, выбил себе пропуск. Хемфрид умел быть навязчивым. Фридрих невозмутимо продолжил смывать с рук кровь. Его не должны были сюда пускать, допрос – непростая процедура, посторонним здесь не место. Как офицер Канцелярии, имеющий высокий уровень доступа, Хемфрид имел разрешение слышать то, что говорили шпионы, но это не давало ему право мешать. Фридрих едва взглянул на распятую на дыбе женщину. Узнать её сейчас было сложно, ещё несколько часов назад она была молодой и достаточно миловидной, здоровой и полной сил. Сейчас не могла даже стонать, вокруг рта лопались кровавые пузыри. Но женщина была жива и проживёт ещё достаточно долго. И Фридрих, и его команда хорошо знали своё дело. Иногда хватало ограниченного насилия и психологического давления, иногда требовалось ломать долго и упорно, сочетая жёсткие допросы и кровавые пытки. Эту шпионку готовили хорошо. - Не изменяешь себе. – Едко усмехнулся Хемфрид, с презрением глядя на едва живую женщину. Ему работа кузена казалась грязной и отвратительной. - Ханс, займись ей. Через час она должна быть готова к устному допросу. – Фридрих проигнорировал кузена. Работа на первом месте, а выслушивать очередные поучения всё равно не хотелось. Хемфрид пришёл, чтобы унизить его при подчинённых – это было что-то новое. - Будет готова, штандартенфюрер Берхерт! – Ханс начал осторожно расстёгивать манжеты. Остановившись, он нахмурился и сделал женщине два укола – стимулирующих, позволявших продержаться до прихода врачей. Шпионка издала сдавленный булькающий звук, стимуляторы только усилили её страдания и не позволили потерять сознание. - Зачем ты явился, Хемфрид? – Фридрих раздражённо передёрнул плечами. Он терпеть не мог своего кузена, и тот об этом прекрасно знал. Однако из всей семьи именно Хемфрид всегда вызывался навестить его, передать сообщение или пригласить куда-то. - Соскучился. – В голосе Хемфрида не было ни капли искренности. Он презирал кузена, считал его недалёким и агрессивным, погрязшим в пороках садистом. Сам же предпочитал более изощрённые методы уничтожения человеческого достоинства. – Вижу, у тебя много работы. Чувствуешь себя полезным обществу? - Представь себе – да! – Фридрих не собирался терпеть кузена, выслушивать его нравоучения и издевательства. Тем более, на своём рабочем месте. – Не боишься застрять по дороге в Канцелярию? Сейчас на улицах неспокойно. - Уверен, беспокоиться не о чем. Или ты меня выгоняешь? Неужели я прервал тебя посреди чего-то интересного… ох, то есть допроса, конечно. Тебе ведь так нравятся эти допросы. Ты только молодых женщин так уродуешь? – Хемфрид был верен себе, поднимая снова и снова одни и те же темы. Иногда Фридрих думал, что в их семье все ненормальные, только проявляется это по-разному. - Тебя моя работа не касается, я её выполняю качественно. А теперь возвращайся в безопасное место и не мешай! – Фридрих почувствовал, что начинает выходить из себя. Он редко позволял себе терять контроль рядом с кузеном, но сейчас был сильно не в духе. Хемфрид пришёл очень не вовремя. – У меня совсем нет времени на то, чтобы развлекать тебя. - Бешеная химера, ты совсем стыд потерял. – Тихо прошипел Хемфрид, нагло глядя Фридриху в глаза. Это было уже вопиющим неуважением. – Мало того, что тащишь в свою постель всякое отребье, так ещё и меры не знаешь, упиваешься насилием. Как тебя только терпят? - Меня прекрасно терпят, Хемфрид! А что происходит в моей постели, тебя точно не касается. Ты туда точно не попадёшь! – Фридриху на миг показалось, что сей факт расстроил кузена, но он тут же отбросил глупую мысль. У Хемфрида была невеста из хорошей семьи и репутация умеренного человека. - Я пришёл передать сообщение от отца. Он намерен найти тебе невесту. Пора остепениться, кузен. Твои пьянки всем уже надоели. – Хемфрид смотрел на него высокомерно, с явным отвращением. Фридрих вспомнил, что давно не устраивал кутежи, давно не собирал старую компанию на пьянку. А ещё – что дома остался тот зеленоглазый мальчишка. Думать о женитьбе было просто тошно. - Ещё раз повторюсь. Если я и задумаю жениться, то только на той, которую выберу сам, и тогда, когда решу сам. У твоего отца хватает наследников с лучшей репутацией. Оставьте меня в покое! – Фридрих понял, что не женится никогда. Ему это было не нужно. Ни одна женщина не подходила под его вкусы, ни одна не могла стать не только развлечением на ночь, но и чем-то большим. Фридрих не смог бы довериться ни одной. Да и передавать дальше свою тягу к бессмысленным развлечениям, жестокость и кровожадность он не собирался. В Империи и без него хватало тех, кто наслаждался убийствами. Бешеная химера – это про него. А у химер не бывает жён и потомков. Хемфрид презрительно хмыкнул и ушёл, так и не добившись от кузена желаемого. Ему и самому неприятно было находиться среди боли и крови. Да и тревожно – Канцелярию уже закрыли, ему предстояло пробираться обратно обходным путём. И всё ради просьбы отца вразумить того, кого вразумить было просто невозможно. Хемфрид был уверен, что кузен плохо кончит. В какие-то моменты он жалел об этом, в какие-то – предвкушал. Латгард устало выдохнула и опёрлась спиной о стену. Сейчас она была уже не так рада, что ей доверяли всё больше во время проведения операций. Рабочих рук не хватало, нескольких хороших специалистов увезли на чёрных машинах в неизвестном направлении – вроде бы приказ Башни. Ещё нескольких увезли в Последнее Управление. Кого-то перевели в полевые госпитали при Штабе, Канцелярии и Управлении. Сейчас уличных драк стало меньше, но врачи старались провести все плановые операции и осмотры с опережением, подготовить как можно больше коек. Латгард едва стояла на ногах, звонок от Хильдеберга о том, что Управление закрыто, её не успокоил. Это могло означать только одно – очень скоро у неё будет много работы. - Фройлен Валендорф, герр Хайнцштадт просил вас зайти. – Санитарка с горой чистых простыней в руках задержалась лишь на мгновение, чтобы передать сообщение. Она выглядела измученной и уставшей. Впрочем, как и все здесь. Латгард кивнула, давая понять, что услышала её. Хотя санитарка, скорее всего, этого уже не увидела. Постояв ещё немного, Латгард со вздохом отошла от стены. Ей надо было идти, в конце концов, оттягивать не имело смысла, реальность от этого не изменится. Герр Хайнцштадт был отличным специалистом и к ней относился хорошо. Латгард его не боялась, она вообще уже ничего не боялась, хотя и понимала, что придётся выйти за безопасные стены очень скоро, чтобы помогать искать раненых. Она сама вызвалась добровольцем в поисковые отряды. В больнице оставалось несколько раненых военных и офицеров Управления, все они – те, кто мог ходить и был в сознании – вызвались сопровождать отряды, но их было слишком мало. Кому-то придётся идти совершенно без прикрытия. Латгард была дочерью военного генерала, она умела обращаться с оружием и не собиралась прятаться. Пусть операциями займутся те, у кого больше опыта. Она сможет, если потребуется, оказать первую помощь и довести раненого. Не одна, конечно, одну бы её не пустили. Девушка не знала, гордился бы отец её решением или решил бы, что она лезет не в своё дело. - Герр Хайнцштадт, могу я войти? – Латгард постучалась и вошла в кабинет. Доктор одарил её бесконечно доброй и участливой улыбкой и указал на стул напротив себя. Вчера она обратилась к герру Хайнцштадту по настоянию своего хирурга. Тот решил, что девушке нездоровится, и она сдала все назначенные анализы, сейчас должна была получить результат. Латгард действительно чувствовала себя неважно в последнее время, но списывала всё на усталость и нервное напряжение. Она волновалась не только за себя, но и за Хильдеберга. Его голос в телефонной трубке был напряжён, он старался говорить спокойно, но плохо умел притворяться. Латгард жалела только о том, что не смогла с ним увидеться из-за загруженности. Хотя, возможно, они могли встретиться позже, на улицах города. Хильд не станет отсиживаться – это она знала точно. - Хочу вас обрадовать, фройлен, вы абсолютно здоровы, даже удивительно здоровы, учитывая ваши чистые гены. Поймите меня правильно, аристократы часто бывают не подготовлены к агрессивной среде, а вы принимаете минимум адаптационных препаратов. – Герр Хайнцштадт удовлетворённо кивнул и подтолкнул к Латгард лист бумаги с медицинским заключением. – Однако я рекомендовал бы вам отозвать свою кандидатуру из поискового отряда. С учётом всех обстоятельств. - Обстоятельств? – Латгард взяла бумагу и пробежала глазами написанное. Она едва смогла сдержать удивление. Пока ещё девушка не могла понять, что должна испытывать – ужас или радость. Сейчас было только смятение. Признаки были, она подозревала, но была уверена, что признаки ложные – такое случалось и часто. Сигнал организма о желании. Она хотела поговорить с Хильдебергом о возможности, хотя и понимала, что подготовка займёт время. Это всё меняло, с другой стороны – не меняло ничего. Просто подталкивало события. – Я понимаю, но отзывать кандидатуру не буду. Это опасно, но рук и так катастрофически не хватает. Со мной будут крепкие девушки и пистолет, подаренный мне отцом, когда я съехала из родительского дома. Я всё понимаю и риск тоже осознаю. Но не могу поступить иначе! - Я понимаю. Это ваш долг. Я только прошу вас быть осторожнее и не перенапрягаться. При любом ухудшении самочувствия сразу же ко мне. Иначе я вас не отпущу! – Герр Хайнцштадт был серьёзен как никогда. Латгард пришлось пообещать. Когда она вышла из кабинета, внутри всё ещё ворочалось неверие. Слишком мал был шанс, да она и не верила вообще, что такое бывает. Не с ней, не так. И всё-таки теперь Латгард понимала, что должна делать. Жить, работать, спасать и ещё раз – жить. Хильдеберг всё поймёт, как понял её решение остаться в городе. Они встретятся, и она ему всё расскажет. А там – всё будет. Обязательно! Леопольд протянул руку за кружкой с кофе. Судя по весу, в ней осталось меньше половины, но отвлечься и сделать себе ещё он не мог. Герр Кальтштейн дал чёткое задание, анализ требовал всего внимания, упустить хоть что-то было нельзя. Достаточно отвлечься на минуту – и есть шанс упустить начало наступления. Леопольд каждые полчаса пересылал на компьютер Нейхардта результаты своего анализа расположения сил Пророка, концентрации Детей Богов и членов разгромленных террористических групп. Их перемещения приходилось всё время отслеживать, выверять и сравнивать по мельчайшим признакам вроде нагрузки в электросети или сообщения патрулей криминальной полиции. К тому моменту, как Леопольд отослал очередную сводку, кофе в кружке давно закончился. Рядом слышалось щёлканье клавиатуры Герберта. Его Кальтштейн тоже забрал себе и возвращать не собирался. Леопольд порой удивлялся работоспособности молодого человека. Тот умудрялся следить за изменением потоков данных сразу на нескольких мониторах. Что ему поручил Нейхардт, можно было только догадываться. Леопольд, пользуясь краткой передышкой, встал, чтобы налить кофе себе и Герберту. Судя по тому, что он успел заметить, юноша следил за перемещениями и приказами частей армии, расположенных в черте города, и блокировал некоторые из сообщений – видимо, отправленные выявленными предателями. Леопольд поставил кружку с кофе рядом с Гербертом и вернулся за свой рабочий стол. Он смертельно устал, голова болела немилосердно, веки покраснели, шея затекла. Леопольд уже много часов провёл в комнате, выделенной им Кальтштейном и явно обречён был провести здесь ещё сутки, не меньше. Леопольд не был военным аналитиком, так что выводы мог делать, основываясь только на здравом смысле и обычной логике. Из всего этого он заключил, что Пророк перейдёт в наступление этой ночью. Чем бы оно ни кончилось, как бы всё ни пошло дальше, он собирался делать порученную ему работу до конца. Потом Нейхардт перестанет в нём нуждаться, и можно будет вернуться к тихой работе в архиве, скучной и пыльной. Леопольд был уверен, что с радостью вернётся к своей скучнейшей из всех должности. Конечно, напряжения и осознания значимости того, что он делает, будет не хватать. Зато не будет риска, страха, кошмары со временем потускнеют. Ни химер, ни подпольных собраний, ни голов, насаженных на куски арматуры. Ничего, что могло бы заставить сердце биться быстрее. Леопольд даже подумал, не подыскать ли ему невесту. Сейчас, когда само выживание было под вопросом, идея жениться и завести детей казалась особенно соблазнительной. Или хотя бы напиться и зайти в какое-нибудь заведение с симпатичными девчонками, остаться там на пару дней и забыть обо всём. Леопольд никогда раньше так не делал и не был уверен, что ему это понравится. Но сейчас очень хотелось чего-то, выходящего за рамки обыденного. Почувствовать себя живым. Сейчас Леопольд ощущал себя похороненным заживо среди компьютеров и кофе. Герберт взял кружку, поблагодарив кивком. Леопольд вернулся и открыл сообщение от Кальтштейна. Сам он к ним не заходил уже давно, общаясь только письмами по шифрованному каналу. Отчёт одобрен, новых инструкций нет. Леопольд вернулся к работе, быстро просмотрел всё, что упустил, пока делал кофе. Их с Гербертом спрятали под землёй, в безопасности. Кальтштейн остался наверху, он готов был сражаться за то, во что верил, с оружием в руках. От двух аналитиков он этого не требовал. Леопольд понимал, что наверху от него толка не будет и потому старался изо всех сил быть полезным здесь. Башня опустела, в её коридорах лишь изредка слышались торопливые шаги, картины убрали со стен, в нишах больше не было ваз с цветами. На самых верхних этажах некогда уединённые и роскошно обставленные комнаты теперь лишились своих хозяев. Весь оперативный штаб перевели вниз, поближе к подземным переходам, прежде законсервированным, с отдельными выходами на поверхность. Большая часть лифтов теперь не использовалась по назначению – они перемещались хаотично, никогда не останавливаясь на нужном этаже. Индиго тоже перебрались вниз вместе со своими вещами. Некоторые из них покинули свои комнаты впервые за много лет. Люди, работавшие в Башне, не спрашивали, с чем связаны такие перемены. Они давно привыкли без вопросов подчиняться. Если Господа что-то велят, значит, так надо, потом станет ясно, почему. Или не станет. То, что верхние этажи оставили, могло означать только одно – Башню вряд ли удастся отстоять. И всё же люди, работавшие в ней, готовы были сражаться до самого конца. Всё было подготовлено, офицеры, ответственные за оборону и безопасность Башни, давно разработали план, обеспечили необходимым оружием и боеприпасами сослуживцев, раздали инструкции. Все окна и двери заблокировали, опустили бронированные плиты, включили дополнительную фильтрацию в воздуховодах. Новые комнаты Индиго располагались совсем рядом с той областью, в которую никто, кроме них, не имел право заходить. Большую часть имущества через подземные переходы вынесли и эвакуировали за город. После того, как все приготовления были завершены, Башня словно замерла в ожидании. В небольшой комнате пахло цветами и свежезаваренным чаем. Дети сидел в глубоких креслах, на пуфиках и мягких табуретках. Некоторые стояли, бессмысленно глядя в пространство. Все они ждали некоего сигнала, момента, когда они смогут идти дальше. Худощавый светловолосый мальчик задумчиво крутил в ладонях чашку с чаем. - Это необходимо? – Тариэль нарушил осязаемую, глухую тишину. Несколько мальчиков и девочек повернулось к нему. Кто-то с удивлением, кто-то с благодарностью. Ждать всегда было тяжело, особенно, если в конце предстояло что-то неприятное. - Да, я устал повторять. – Канамирэль поморщился и отвернулся. Ему не хотелось продолжать разговор. Остальные послушались его, сделали так, как было необходимо, чтобы выжило как можно больше. Что ещё он мог сказать или сделать? Перечислить все плохие варианты? Этот тоже был не лучшим. - Не злись так, нам всем непривычно. И немного чувствую себя предателем, прячась в бункер. – Рамириэль пожала плечами. Лучшие её химерологи были в безопасности за городом. Остальным она посоветовала спрятаться и постараться выжить. Больше ничего сделать не могла. Да и кто мог? Пока не началось, они просто готовились, гадали и надеялись на лучшее. - Можешь потом подняться. – У мальчика с полуседыми волосами был бесплотный голос. Он словно шептал, не глядя на собеседника. И никогда не покидал Башни. Внешний мир был для него чужд, он воспринимал его только через сводки данных и статистику. – И сражаться вместе с этими. - Останавливать никого не буду. – Тариэль знал, что ему точно придётся подняться, насчёт остальных Канамирэль ничего не сказал. Индиго сами решали, как жить. А в последнее время – и как умереть. Атарэль просто была первой. Теперь жертва должна была быть гораздо больше. Необходимая и пугающая. Тариэль покачал головой. Они не были готовы к таким переменам, слишком долго провели в комнатах, в безопасности и уюте. Когда-то внешний мир причинил им всем слишком много боли, и теперь большая часть Индиго старалась избегать её любой ценой. Они должны были решиться, должны были вновь довериться этому миру. Иначе у них просто не было права его менять. - Мы сделаем всё, как надо. Это было частью плана. – Эрнэль склонила голову к плечу. Эта привычка у неё появилась, когда она потеряла глаз. Тогда её голову просто дёргало из-за плохо сросшихся нервов, теперь же осталось только движение – ещё одно напоминание. Эрнэль хранила память о прошлом гораздо тщательнее, чем большинство Индиго. Иногда Тариэлю казалось, что она живёт этим прошлым. Её парки и сады, имитации растений – всё было нужно, чтобы люди не забыли, каким был мир. Атарэль считала это немного жестоким. Ведь этот мир люди уже не увидят – они сами его уничтожили. – Проект идёт успешно, полученных материалов хватает. В конце концов, мы все хотим одного, разве нет? - Хотим, но мы уже пожертвовали слишком многим и слишком многими. Почему мы должны снова отдавать? – Ламирэль стянула концы шали, в которую куталась. Ей было холодно и неуютно, она не желала терпеть неудобства. Тарис, её компаньон, протянул ей чашку с горячим чаем. Тариэль удивлялся, как компаньонам в таких условиях вообще удаётся что-то доставать, чтобы угождать своим Индиго. – Мы отдаём всё, что имеем – наше время, нашу мудрость, наше понимание – и просим за это не так много. Всего лишь уединение и комфорт. Мы были лишены всего этого, теперь же получили то, что заслужили. И обязаны лишиться снова! Из-за этого взбалмошного мальчишки! - Он только катализатор. – Тихо произнесла Лимирэль. Она редко перечила сестре, чаще всего оставаясь в её тени. Близнецы были разными, но это вовсе не означало, что они не понимали друг друга. – Заставил нас поторопиться. - Время давно пришло. – Дарнэль равнодушно пожала плечами. Она посмотрела на часы и кивнула. – Люди никогда не будут готовы. Нам пора. Тариэль встал, вслед за ним начали подниматься и остальные. Им предстояло спуститься в склеп, в котором покоились Индиго, не дожившие до этого дня. У дальней стены уже расчистили место под новые саркофаги. Канамирэль не исключал, что оно может потребоваться. Тариэль вёл группу, хотя и не считал себя лидером. Каждый из Индиго был особенным, не поддающимся классификации или прогнозированию. Среди них не могло быть лидера, на него просто свалили ответственность. Как и прежде, Тариэль поразился тому, как много внизу было саркофагов. Многие из них были пусты. Мир породил достаточно детей, способных изменить его, люди не дали им такой возможности. Умения, знания и понимание мира были утрачены навсегда. Не всех Тариэль знал, каждый из выживших вспоминал и записывал тех, кто погиб у него на глазах. Каждый помнил смерть, каждый нёс на себе её печать. Тем сложнее было понять, почему один из них мог захотеть пролить ещё больше крови. Неужели тот мальчишка, который сейчас называл себя Пророком, не понимал, что его бывшие товарищи не останутся в стороне? Он готов был обречь на смерть взрослых и вряд ли способен был жалеть их. Но Индиго не могли не вмешаться. Империя была их проектом, их детищем, она переходила на новый этап, а Пророк пытался помешать их эксперименту, их неизбежности, их деянию. Он был одним из них и должен был чувствовать то же, что и они – потребность вылечить мир. Они не могли поступить иначе. Пророк – тоже, он ведь преследовал такие же цели, только сбился с пути. Тариэль надеялся, что сможет встретить его и поговорить. Переубедить точно не выйдет, но иногда понять важнее. Прошлое и настоящее уже содержалось в каждом из них. Потому смотреть они могли только в будущее и идти только вперёд. И он был таким же, только заплутал, забыл, куда шёл. Слишком много времени провёл один среди взрослых. Тариэль не знал, можно ли это исправить, да и не хотел исправлять. Между Индиго не могло быть обид, они не были подобны прочим людям, не ревновали, не завидовали, лишь сожалели. И сейчас он сожалел о том, что ещё один из его собратьев оступился. Ещё один определённо точно займёт свой саркофаг. Продолжать войну после не имело смысла. Она закончится завтра. Империя переродится. Следующий этап начнётся. Склеп встретил Индиго тишиной и прохладой. Ряды белых саркофагов терялись в темноте. В вазах стояли засохшие белые цветы, выведенные специально для этого места. Настоящие, когда-то живые, они призваны были отображать настроение всего склепа. На одном из саркофагов сидел Кария, компаньон Атарели. Он проводил здесь почти всё время, так и не смирившись до конца с потерей. Тариэль знал, что найдёт его здесь. Индиго пришли сюда, чтобы вспомнить всех, кто был до них и вместе с ними, чтобы собраться с мыслями. Когда-то они создали это место и изолировали его от внешнего мира. Сюда не проникали мысли, чувства и будущее людей. Здесь Индиго могли почувствовать себя почти обычными, только помнящими слишком много. Иногда некоторые из них проводили в склепе по несколько дней, отстранившись ото всех. Иногда приходили, чтобы поговорить с теми, кого давно нет. Даже понимая всю бессмысленность, они успокаивались. Тариэль прошёлся вдоль ряда саркофагов. Он беззвучно читал имена – принятые Индиго и те, что дали им родители. Впрочем, мало кого из тех людей можно было назвать родителями. По сути, они были лишь проводниками, да и то не самыми лучшими. Принять своих детей смогли очень немногие, смириться с их инаковостью – ещё меньше. В итоге Индиго всё равно оказались в лабораториях и лечебницах. Туда их отправляли добровольно или насильно, уже не важно. Никто не заступился, взрослые решили, что это правильно, что так будет лучше. Некоторые из них были убиты или покалечены своими родителями, сверстниками, другими взрослыми. Лорниэль знала всех до единого. Не только помнила по именам, могла найти любого, назвать даже тех, кого не видела, или кто умер до её рождения. Такие тоже были. Её особый дар – приглядывать за ними всеми. Тариэль остановился рядом с одним из саркофагов, уселся на плоскую крышку. Он часто так делал, да и остальные тоже. Провёл рукой по гладкому мрамору, перечитал знакомые слова. Имя, годы жизни, дар, вклад. Несколько слов о том, каким был тот, кто лежал под холодным камнем. Тариэль знал, что остальные сейчас заняты тем же. Вспоминают, читают, без слов беседуют. Это было их особое право – помнить. Их обязанность – разделить боль тех, кому уже не больно. Они успокаивали так друг друга в дни и ночи, проведённые в лабораториях. Тем, кто не пережил эксперименты, уже не больно. Их тела разрежут на части, распотрошат, будут исследовать, но детям больше не больно. Тариэль иногда хотел, чтобы тоже не было больно, но то были минутные слабости. Надо было выжить. Чем больше выживет, тем больше шансов у мира. У них была миссия, они были рождены для цели. Как бы ни было больно, надо жить. Злятся только те, кто не слышит мир, не понимает себя, не умеет видеть, только смотреть. Индиго всегда умели созерцать. Тариэль позволил своему разуму потерять остроту, растечься тонким шлейфом восприятия. Не думать, не чувствовать, едва осознавать себя. В тишине и темноте этого места так легко было раствориться. Воспоминания пришли, растеклись и поглотили его. Прошлое, лишённое остроты и навязчивости, почти не ранило. За прошедшее время раны почти зажили, имена стёрлись. Тариэль погружался всё дальше. Там было солнце и зелёная трава – совсем немного, крошечный пятачок, чудом уцелевший между серых высоток. Место, где можно дышать. Место, которое никому не интересно. Там он впервые встретил ту, которая потом стала Тенью. Смелая, задиристая, всегда готовая заступиться за малышню. Честная и открытая. Подруга, первая за всё время. Её мыслей он не слышал, это и испугало, и обрадовало одновременно. Люди были столь низки и отвратительны у себя в головах, там, где никто не мог их осудить и подслушать. И она осталась до конца верна себе. Не отступила, не сбежала. Осталась с малышами в обречённом городе. Тариэль помнил тот деть, когда сотни тысяч сгорели заживо за считанные минуты. Их крик были оглушительным, хотя сами они не успели толком осознать. Она осталась там, сгорела вместе с ними. Её саркофаг был пуст. Тот день не был ошибкой, всего лишь закономерностью, осознанным поступком взрослых людей. Последним днём Последней войны. Для Тариэля цена была слишком высока. Для всего мира – тоже. Теперь нужно было снова отдать самое ценное за то, чтобы исправить хоть что-то. Нет. Чтобы стереть из реальности саму возможность повторения. Прошлое изменить нельзя. Мёртвых вернуть нельзя. Всё, что было несказанно, таковым и останется. А он не сказал, что ей шла та кепка. И что скучает. Принц спустился в склеп спустя два часа. Он единственный имел сюда доступ, но пользовался им редко. Сегодня был особенный день. Они все были там – все, кого Принц помнил, хотя многих видел в последний раз очень давно. Дети оборачивались и смотрели на него, кто-то улыбался, кто-то качал головой. Они признавали его право здесь находиться. Принц сел на один из саркофагов, провёл рукой по мраморной табличке. Этого мальчика он помнил плохо, тот погиб на самой заре Империи. Принц молчал, давая возможность одному из детей заговорить первым. Всем им было, о чём подумать. Все они уже устали думать и анализировать. Устали до тошноты. - Давно не виделись. – Лорниэль качнула головой и улыбнулась. Девочкам он всегда нравился больше. - Давно, Таня. Ты не выходила из своей комнаты и никого не принимала. – Принц назвал её тем именем, которое она носила с рождения. Простое, без изысков, оно было слишком человеческим для Индиго. Принцу нравилось иногда их дразнить. - Зачем? Все и так со мной. – Девочка пожала плечами. Обычно Индиго смотрели только вперёд, но она предпочитала обращаться в прошлое. Лорниэль хранила имена и следила, чтобы не совершались ошибки. - Все они здесь. – Холодно прервал её Тариэль. Ему не нравилась манера Лорниэль говорить о мёртвых, как о живых. Это будило чувство вины и неуверенности, а у Индиго не должно было быть ни сомнений, ни слабостей. - Все мы здесь. Были или будем. Но до того нам ещё предстоит много работы. – Канамирэль хмуро покачал головой и посмотрел на Принца. Смотрел он долго, внимательно, перебирая все варианты будущего. Что-то его отталкивало, что-то заставляло морщиться, с чем-то он готов был смириться. – Ты с нами? - Разумеется. С самого начала наши пути неразрывно связаны. Да и что сделает со мной Пророк? Я ему никогда не нравился. – Принц невесело усмехнулся. Здесь он мог не пытаться никого завлечь или очаровать. С Индиго это было бесполезно, кроме того, они помнили его совсем другим и знали больше, чем он позволял узнать кому бы то ни было. - Ты много кому не нравился. – Нарэль нервно передёрнул плечами и отвернулся. - Связаны. Мы подобрали тебя и пересоздали. А ты помог нам договориться со взрослыми и до сих пор помогаешь во многом. Ты их понимаешь. – Рамириэль кивнула и уселась поудобнее на саркофаге. – Нас связывает всё. Прошлое, настоящее, будущее. - Тебе надо оставить его в живых и отпустить, Дитрих. – Канамирэль всё ещё смотрел на него напряжённо и не моргая. - О ком ты? – Принц изобразил наивность, понимая, что не обманет никого. Он понял, о ком говорил Канамирэль, вот только отпускать свою игрушку не хотел, а убивать пока не собирался. Но если их провидец сказал это, значит, желание возникнет. Принц с усмешкой подумал, что его игрушка может попытаться сорваться с нитей. Это вполне достаточный повод, чтобы убить. И всё-таки придётся поступить так, как ему советовал Канамирэль. Он никогда не ошибался, а игрушка могла сыграть значимую роль в будущем. Если выживет. А ещё это означало, что Эдерик вмешается, выйдет на поле боя. Значит, Дети Богов всё-таки решили изменить мир и измениться под мир, заслужить себе право на жизнь. - Они решили вернуться. – Марниэль покачала головой. Она давно следила за тем, что происходило в общине Детей Богов. – Видящие Истину решили позволить себе измениться, снова стать частью мира и больше не упускать реальность из-под надзора. - Разве они на такое способны? – Ламириэль презрительно фыркнула. - Он снова Видит. – Принц задумчиво посмотрел на белокурую девочку. – Сам не верил, что сможет. Но их лидер теперь настоящий Видящий. - Ох и намучается он. – Зло улыбнулась Ламириэль. Она помнила, как Видящие Истину ненавидели свой дар, особенно в конце, когда Истина стала такой же больной, как и весь мир. Как они отказались Видеть, только смотрели, как всё катится к своему концу. Но они хотя бы умели управлять своим даром. Этот же – новый, наивный, свято уверенный в своей избранности и долге – не умел, не знал как, и потому был обречён. - И ты всё ещё считаешь его своей игрушкой? Всего лишь способом потешить самолюбие? Дитрих, ты правда так ненавидишь Видящих? – Рамириэль покачала головой. Она очень хотела заполучить одного из Видящих, вскрыть его, исследовать, изучить мозг, выяснить, чем тот отличается от обычного человеческого. Возможно, что-то даже добавить в будущие разработки химер. Конечно, делать химеру Видящей Истину было жестоко даже для неё, но Рамириэль была уверена, что сможет найти что-то интересное. - Не Видящих. Всех ненавижу. – В голосе Принца звучала искренняя злость. Его истинные чувства обычно были скрыты под толстым слоем притворства, лести, изысканного обмана. С Индиго он был откровенен, хотя порой начинал забывать себя настоящего. Они помнили – этого всегда хватало. - А ведь всё так хорошо начиналось. – Эрнэль усмехнулась. Она испытала облечение, когда старый мир сгорел. Большего он не заслуживал, а новый можно было сделать другим. Не вышло. Новый стал почти таким же, только под строгим контролем. Люди не меняются, никакие катаклизмы не могут их научить беречь окружающий мир и друг друга. Впрочем, Индиго сами создали для них кокон-механизм под названием Империя, чтобы в нём они могли найти ответ и переродиться. – Все вместе строили, защищались, принимали законы, мечтали о будущем. Когда были живы Основатели. Их же ты уважал? - Основатели были необычными людьми. В каком-то смысле, они были детьми, мечтателями во взрослом теле. Но посмотри сама, во что превратилась их мечта. – Принц замолчал, не в силах больше сдерживать горечь. Люди не изменились и не заслуживали иной судьбы, кроме как быть его игрушками, даже лучшие из них. - Я вижу, Дитрих. И вижу, во что превращаешься ты сам. Зря ты взял на себя роль судьи и худшего из людей. Они и сами могли бы справиться с порождением чудовищ. – Эрнэль вздохнула. Когда есть монстр, другие не нужны. В природе может быть только один сверххищник, и им был Принц. Все остальные либо подчинялись, либо соперничали и умирали. Это означало, что монстры просто не появятся. Люди не станут такими, как Принц, это место занято раз и навсегда. - Стать злом, чтобы уберечь людей от зла? Занять место и не пустить на него никого другого. Это так благородно. – Ламириэль испустила притворный вздох восхищения. – Ты ведь ненавидишь тех, ради кого стараешься. - Ненавижу, поэтому моя роль доставляет мне удовольствие. – Принц не поддался на провокацию. Он знал этих детей слишком давно, чтобы не понимать – всего одна уступка, и они его просто уничтожат. - И всё же, ты хорошо справляешься. – Тариэль задумчиво смотрел на Принца, точно видел в первый раз. Тот не переставал удивлять и редко поддавался прогнозам. В конце концов, то, что одной из своих игрушек он изберёт Харальда Рейденберга, никто предположить не мог. Как и того, что Харальд избавится от его чар. - Основатели считали, что людям нужен и плохой пример тоже. Тот, из-за кого они будут стремиться стать лучше. Тот, кто будет воплощать всё самое плохое. Они не просили, можно сказать, это было одной из их идей, которую они так и не решились воплотить. – Принц хорошо помнил то обсуждение. Историк отверг эту идею, как бесчеловечную. Сказал, что обрекать кого-то на вечную изоляцию, вечную ненависть и одиночество – жестоко. Солдат ответил, что это было бы меньшей жертвой ради общего блага. Учительница заявила, что обсуждать это они больше не будут. Принц услышал и принял эту идею. Он ничего не сказал Основателям и воплотил этот план в жизнь уже после их смерти. Наследники о нём не знали, они ни о чём так и не догадались. - Они не просили тебя становиться этим примером. – Тариэль мягко улыбнулся. Он вспоминал, как всё начиналось, как обсуждались концепции, идеи, планы на несколько поколений вперёд. За их выполнением должны были следить наследники, которым доверено было намного больше, чем всем прочим, и Индиго. Основатели понимали, что даже в таких условиях людей быстро не исправить. И, как только их жизнь станет хоть немного комфортной, они вернутся к старому. Когда не надо будет думать о ночлеге и еде, о радиации и мародёрах. - Но я мог им стать. Я знаю людей, вижу их пороки лучше, чем они сами. – Принц покачал головой. Он не должен был, мог и не делать, мог просто жить и наслаждаться жизнью. Но это было скучно и бессмысленно. К тому же, так он мог отомстить. Его месть состояла не только в том, что он ломал людей, как когда-то ломали его, но и в том, что в итоге они должны были стать лучше – через катарсис и только те, кто выживет. - Ты делаешь их такими, какими хочешь их знать. – Канамирэль мотнул головой. Этот разговор его раздражал, он давал слишком большой резонанс. – Ты мог не трогать Рейденберга. Мог не трогать Эдерика. - Мог. Но я дал Эдерику смысл существования и искупление. Иначе он уничтожил бы себя сам. А он нам нужен. Мог не трогать Рейденберга… но он и сам меня оставил. Это было неизбежно, тебе ли не знать? – Принц недобро улыбнулся. Его дорогие игрушки, лучшие творения. Ломать их было приятно и интересно. Оба не поддавались до конца, оба сохраняли только для себя что-то особое, тайное, куда никому не было доступа. – Ах, да, я же забыл. Харальд Рейденберг же что-то вроде твоего правнука. - Не говори глупостей. – Канамирэль зябко поёжился. Он был против того эксперимента. Рамириэль настояла, сказала, что они должны проверить. Глупая компаньонка, посмевшая заглядываться на охранника, посмевшая родить от него дочь. Изгнанная и больше не способная делать то, ради чего была создана. Эту дочь приняли в свою семью аристократы. Эта дочь позже стала женой главы рода Рейденберг, а потом и матерью Харальда и Гринхильды. Каждый Индиго добавлял свои собственные гены при создании компаньонов, чтобы лучше сочетаться. Канамирэль не был исключением, но он не считал ту девушку своей дочерью, а её дочь – внучкой. Творением, она была просто творением. - И всё же ты следил за судьбой Харальда и Гринхильды. – Принц ядовито улыбнулся. Он следил за интересами Индиго, когда они касались конкретных людей. Для него это было забавой, иногда помогало найти новую игрушку. - Они имеют ключевое значение. Они оба должны пережить беспорядки. Они носители слова. – Канамирэль упрямо поджал губы. Они были не единственными, но наиболее вероятными. Важными. Если не выйдет у них, у остальных – точно. Для детей Хельги было отведено особое место в будущем Империи. Именно поэтому Канамирэль злился, когда узнал о связи Принца и Харальда. Впрочем, он узнал о ней, когда та давно была уже в прошлом. - Ты сам вложил это слово в сны их бабки. – Принц видел сны Харальда, помнил, что тот шептал в бреду, о чём молчал, сжимая зубы. Помнил и то, о чём грезила Гринхильда, когда была ещё ребёнком. Принц один раз бывал в загородном доме семейства Рейденберг – на похоронах Хельги. Ещё тогда он понял, что должен как следует изучить хотя бы одного из её детей. Узнать, сохранилась ли в них хотя бы капля того, чем был их предок. Сначала Принц подумал, что всё было утрачено. Потом понял, что нет. Просто изменилось, приспособилось, чтобы выжить. Под давлением деспотичного отца и регламентированного строгого общества, устава и правил то, что они оба унаследовали, скрылось, проявляясь в мелочах, в незаметном бунте чувств и мыслей, особых ритуалов и выборе, который они делали. И только сейчас оба смогли встать каждый на свой путь. Может, они смогут найти на этом пути нужное слово. Может, оба погибнут, так и не поняв, что несли в себе. Принцу было всё равно, ему нравилось наблюдать, изучать реакции, иногда сталкивая с трудностями, иногда подталкивая к пропасти. Над Гринхильдой у него не было власти, она была сильна и независима, росла, невидимая для отца. Харальд же вынужден был стать частью системы, деталью механизма, втиснуть себя в рамки. Это делало предсказуемым, это давало рычаги давления. А играть на слабостях Принц умел. – Ты и Тариэль наблюдали за ними, подсовывая то, что могло пробудить их. - Мы обеспечили вероятность, но не определённость. Иначе ничего бы не вышло. Выбор человека - это то, что определяет историю всего мира. Нельзя сделать выбора за кого-то. Можно дать шанс к этому выбору прийти. – Тариэль задумчиво посмотрел на Принца, точно взвешивая свой ответ. – Мы не создаём историю, просто отсекаем те варианты её развития, которые для нас неприемлемы. - И добавляем те, что кажутся желательными. – Канамирэль провёл рукой по крышке саркофага. Время почти вышло, а что будет дальше, он сказать не мог. Это несколько дезориентировало, хотя и не было чем-то аномальным. Просто точка бифуркации, переломный момент истории, зависящий от выбора множества людей. Дальше вероятности расходились слишком сильно, надо было просто дождаться, пока они пройдут точку разделения. - Мы не можем допустить, чтобы история пошла на новый виток спирали без существенных изменений. – Рыжая девочка-подросток в круглых очках качнула косичками. Её Принц не видел уже много лет. Затворница, не желавшая видеть реальных людей и предпочитавшая страницы исторических хроник. – Это недопустимо. - История уже не будет прежней. После конца Войны ничего не может стать прежним. Даже если люди и не выучили урок, они разрушили спираль и изуродовали собственный мир. Дорога не будет прямой, она вся в колдобинах. – Принц недобро усмехнулся. Люди сами загнали себя в тот кошмар, из которого так отчаянно хотели выбраться. – Может, не стоило им оставлять слово? Они осквернили его, сделали бездушным инструментом, забыли смысл. - Шанс должен быть. Мир очищается от грязи. Сначала от большей части людей, теперь от того, что они с ним сделали. И в то же время, люди – тоже часть этого мира. Чтобы жить дальше, им придётся очиститься. - Последние Индиго родились до конца Войны. Пока не родится ни один новый, мир нельзя будет считать исцелившимся хотя бы в минимальной степени. – Худощавый подросток с пепельными волосами тускло улыбнулся. Он всегда был болезненным, Принц начал забывать его голос – так редко он говорил, так редко они виделись. – Мы можем лишь ждать и надеяться, что произнесённое слово послужит лекарством. Или хотя бы принятое и признанное в сердце. Этого тоже будет достаточно. - Время. – Канамирэль закрыл глаза. Части из них придётся подняться наверх. Кто-то может не вернуться. Для Индиго это будет невосполнимой потерей. Пока не родится хоть один новый – как и говорил Гриша – они будут медленно вымирать. Не было никого, кто мог бы за них нести ношу. Даже наследники Основателей, знавшие больше, чем достаточно, были всего лишь людьми, не способными мыслить в достаточно далёкой перспективе, ощущать мир, как ощущали Индиго, и решимостью перестраивать саму суть людей. Чтобы изменить систему, надо быть вне системы, иначе не увидишь всех процессов и деталей. Башня была их способом выйти из Империи, возвыситься над ней. Разглядеть. Теперь же Индиго предстояло вернуться и перестроить её изнутри. Кардинальные изменения требовали присутствия творца. Зданию нужен был фундамент и каркас. Потом, возможно, они снова отстроят Башню. Если будет необходимость. Сейчас же требовалось её разрушить.