Bite me

Нишимура не был удивлён, когда поиски сына привели его в туалет какого-то дорогого клуба, где Чимин уже зажимал в кабинке какого-то обкуренного и почти до потери сознания пьяного парнишку. — Нашёл, — Рики окидывает равнодушным взглядом открывшуюся ему картину. Далеко не в первый раз он видит Чимина за подобными выходками. И каждый раз Нишимура оказывается вовремя, не допуская повторения истории со случайным обращением. Хотя, с того самого бунта недавно обращённого Чимина, Пак вроде больше и не пытался кого-либо обратить. Один только Юнги и остался жертвой Чимина, желавшего доказать отцу, что он уже достаточно взрослый, чтобы продолжать его вампирский род. — Ну пап… — пьяно тянет Чимин, когда Нишимура хватает его за воротник, оттаскивая от несчастного человека, ничего не понимающего и тупо пялящегося перед собой, — Ну что опять? — у самого Пака тоже не хватает рассудка и сил, чтобы противиться отцу, потащившему его вообще из клуба, использовав выход, рассчитанный для сотрудников. Но, вообще-то, вампиру абсолютно всё равно где ходить, ему двери везде открыты, даже если он заявится в президентский кабинет. Нишимуре просто туда не надо. А вот увезти своего сына в какой-то лес на границе города Рики сейчас очень даже надо, — Опять весь кайф ломаешь… Ой!.. — Чимин вскрикивает от боли удара, когда Нишимура, совсем не церемонясь с ним, кидает сына в коляску, приклеплённой к его мотоциклу, — Пап, какого хера? — Чимин оказывается уже окончательно раздражён, и его алкогольное опьянение даже сумело пройти под влиянием этого сильного раздражения. Нишимура устало вздыхает, смотря на сына, и кидает ровно в его руки шлем. — Я не маленький, чтобы в коляске, да ещё и в шлеме кататься, — ворчит Пак, откладывая шлем в сторону. — Для меня ты всегда будешь маленьким, -усмехнулся Рики, сев на мотоцикл, боком к рулю, лицом к Чимину, — У нас есть дело, сынок, — наконец-то Нишимура начал что-то объяснять Чимину, — В какой-то степени это даже вопрос твоей жизни. — Интригуешь. Ради какого такого дела ты оторвал меня от развлечений? — спрашивает Чимин, хмуро смотря на отца, царапая ноготками шлем. — Твоя кровь нужна нам, чтобы обратить Юнги в человека. И, если всё получится, а скорее всего всё получится, тебя больше он и его человек больше не будут трогать, — рассказывает Рики. Чимин удивлённо смотрит на отца, даже перестав издеваться над шлемом. — Чё?.. Ты серьёзно? — слегка недоумевает Пак, — Это вообще возможно? Ты уверен? Звучит как какая-то бредовая идея. Да и с чего ты вообще решил помогать этому мелкому придурку? — Нам же будет лучше, если он станет человеком. Зачем нам вампир, ненавидящий весь вампирский род? — спокойно объясняет Нишимура. Он-то в курсе того, на кого сейчас работает Юнги и понимает, как много обвинений выльется на него и Чимина, если вдруг вампиры узнают о деятельности их наследника. Чимин закатывает глаза, не найдя никаких возражений очень даже разумным словам Нишимуры. Спустя ещё пару минут строгого взгляда родителя Пак, раздражённо вздохнув, нормально садится в коляску и надевает шлем. И тогда Нишимура садится за руль, естественно, тоже в шлеме, подавая Чимину правильный пример. Спустя примерно полчаса езды вампиры оказываются на окраине того самого леса, где их наверняка уже ожидают Юнги и Хосок. Нишимура первый слезает с мотоцикла и уже собирается идти, думая, что Чимин и так сообразит пойти за ним. Но шагов Пака он не слышит, а потом останавливается и оборачивается. Внезапно Чимин начинает выглядеть безумно печальным. Поникшим взглядом он уставился на своё отражение в шлеме, о чём-то глубоко размышляя. Резко Рики мог увидеть Чимина настолько задумчивым. — Эй, ты чего? — спрашивает Нишимура, совсем не понимая причины подобного поведения своего сына. — Не эйкай мне, я не чужой тебе вампир, вообще-то, — тихо пробормотал Пак, подняв на Рики печальный взгляд, — Я подумал… — голос Чимина дрогнул, и Нишимура уже начал беспокоиться, что Чимин сейчас начнёт плакать, как достаточно часто делает Юнги. Но Чимин остаётся внешне таким же спокойным, просто непривычно грустным и серьёзным, — Скажи, пожалуйста, пап… Впервые голос Чимина, а именно его обращение к отцу звучало настолько органично и искренне. Он будто в один этот момент внезапно всё-таки принял Нишимуру как своего родителя, который возится с ним уже не первую сотню лет, пытаясь воспитать из него что-то нормальное. Хоть и сам Рики не особо и взрослый на самом деле, просто ему пришлось своего внутреннего ребёнка затолкать куда поглубже, чтобы заняться воспитанием Пака. И не особо-то и хорошо у Нишимуры выходит это занятие, судя по всем грехам его воспитанника. Либо просто Пак слишком трудный, а Рики уже сделал всё возможное. Но это «пап» внезапно дало Рики надежду на то, что хоть что-то в воспитании Чимина было успешно. — Если обращение Юнги было моей главной и самой жестокой ошибкой, после которой ты от меня отвернулся, значит ли это, что… — голос Пака снова начинает дрожать, но вампир стойко не поддаётся своим слезам, которые, возможно, уже душат его, — Если эта ошибка окажется исправленной… Ты будешь меня любить? Нишимуру в момент, когда Чимин сказал эти слова, будто ударило молнией. Будто голодный вампир впился со всей силой зубами в его шею. Будто его сбила гоночная машина на полной скорости. С минуту он стоял, не понимая, что на это ответить Чимину. Слишком неожиданный вопрос, который ещё и кажется Нишимуре совершенно ненужным, а ответ на него слишком очевиден. Очевиден для Нишимуры. А Чимину, видимо, нужно нормальное объяснение. — А я никогда и не переставал тебя любить, — привычно спокойным и равнодушным голосом сказал Рики, — С чего ты вообще решил, что я тебя не люблю? — слегка недоумевает вампир, смотря на всё такого же печального Чимина. — Ты стал холоден и груб со мной, — отвечает Пак. — А какого отношения ты хотел, когда совершил такую пакость? — усмехнулся Рики, — И это не отражает моего реального отношения к тебе. Каким бы холодным я ни был, я никогда не прекращал любить тебя, слышишь? Какие бы гадости ты ещё ни делал, ты всё ещё остаёшься моим ребенком, которого я люблю, принимаю его таким, какой он есть, и пытаюсь сделать его лучшей версией себя. А все твои ошибки… В большой степени это и мои ошибки тоже. Это значит, что я тебя недовоспитал. Но… И полную вину за твои поступки я брать на себя не намерен. Ты уже достаточно взрослый, чтобы допускать ошибки по своей вине, а не из-за плохого воспитания. Мне, признаться честно, искренне хотелось бы, чтобы ты тоже начал участвовать в собственном превращении в нормальную личность. Правда, не знаю насколько это вообще уже возможно… В любом случае, надеюсь, ты меня понял. Я никогда не переставал тебя любить, я просто хочу, чтобы ты наконец-то перебесился. А теперь пойдём, нас ждут, сынок… — Нишимура слабо улыбнулся, посмотрев на Пака в тот момент, когда произнёс столь редкое обращение к Чимину. Чимин кивает, непривычно аккуратно положив шлем на место. И так же осторожно он вылезает из коляски. Нишимура, внимательно следя за сыном, всё же замечает на его щеке одинокую маленькую слёзку, которую Пак быстро смахивает, сохранив спокойное выражение лица. Наверняка Чимин думает, что обязан прятать свои истинные чувства и эмоции даже при собственном родителе. Но вот родительская улыбка, да ещё и это тёплое обращение… сделали Чимина очень слабым в моменте, выдавив из него хотя бы одну маленькую слезу. А Нишимуру это заставляет надеяться на то, что вскоре отношение Пака к жизни немного изменится, ведь теперь он уверен в том, что отец его любит, а главная его ошибка будет скоро исправлена.

***

— Юнги, ты меня пугаешь, — тихо говорит Хосок, наблюдая за вампиром, что стоит на поляне, всматриваясь в темноту перед собой. Мин сейчас наверняка слышит это призначное пение своих родителей, потому и стоит тут со слезами на глазах. Вроде бы причины странного поведения Юнги более чем ясны, но это не мешает Хосоку откровенно пугаться, осознавая, что где-то здесь поют призраки, которых Чон всегда опасался, даже не зная об их существовании. — Хоби, прости, но сейчас вообще не до тебя, — отвечает Юнги голосом, дрогнувшим от вставшего в горле кома. Мин медленно проходит вперед, к могиле, сейчас укрытой снегом. А вот в тёплое время года на ней активно произрастают прелестнейшие белые цветы. — Это последний раз, когда я смогу вас услышать… Жаль, что вы никогда уже не услышите меня. Но вы видите меня… Надеюсь, я не приношу боль вам своим видом, надеюсь, что даже вампиром вы меня всё ещё любите. Понимаете… Я правда не мог жить нормальную жизнь, не получилось, у судьбы были другие планы на меня, — Юнги садится на корточки перед могилой и начинает осторожно выводить на снегу буквы, что выглядят немного иначе в сравнении с современным корейским. Видимо, Мин даже язык из восемнадцатого века отлично помнит, — Я не знаю зачем я это говорю, если вы меня не слышите. Я… Напишу совсем немного. Самое главное. Юнги слабо улыбается, старательно продолжая писать послание на снегу. Закончив, он поднимает заплаканный взгляд на небо, откуда светит большая, яркая и очень красивая луна. А на снегу осталась короткая надпись: «Спасибо. Я люблю вас. Скоро увидимся.» И действительно скоро, относительно всей вампирской жизни Мина. Оставшиеся лет семьдесят-восемьдесят человеческой жизни пролетят для Юнги незаметно, и вот он уже воссоединится со своими родителями. Проходит ещё пара минут, в течение которых Хосок напряжённо наблюдает за Юнги, а тот продолжает сидеть на снегу, уже опустившись на колени, всё так же смотря на луну. Он ведь не знает где конкретно здесь блуждают призраки, а луна будто имеет какую-то связь с ними. Спустя эту пару минут тишины Юнги всё же опускает голову, и на снегу тут же появляются небольшие пятна от слёз Мина. Он не рыдает в голос, он ведь не горюет, а лишь сдавленно всхлипывает, искренне тоскуя по родным, которых так сильно любит. — Лю… Люблю вас… — повторяет Юнги вслух за надписью на снегу, которую он рискует испортить своими слезами. Но наверняка его родные уже всё прочли и разделяют боль и тоску Юнги с ним. Где-то у себя за спиной Хосок внезапно слышит шаги. Обернувшись, он вполне ожидаемо увидел двух вампиров. Если Нишимуру он видел в первый раз и слегка удивился с его довольно необычной для Кореи внешности (хоть Чон и знал, что Рики японец), то лицо Чимина он знал хорошо по материалам розыска. Первым рефлекторным порывом Хосок потянулся к бедру, но оружия у него с собой вообще-то не было. У них же, своего рода, мирный договор. А Пак, заметив этот жест, недовольно хмыкнул, закусив губу. — Я думал, мы теперь, вроде как, не враги, — пробормотал Чимин и заглянул за спину Хосока. Вид Юнги, плачущего на могиле родителей, кажется, забавляет Пака, у которого наблюдаются некоторые проблемы с эмпатией, — Чё этот придурок делает? — недоумевает Чимин, и получает лёгкий удар в бок от родителя. — Чимин, какой же ты бессовестный, — тихо проговорил Нишимура, — прояви уважение к общению с мёртвыми родственниками. Тебе-то этого не понять… Пак кивает, слегка раздражённо вздохнув от очередного родительского нравоучения. Но Рики прав, ему важности и трогательности этой сцены не понять — Чимин в человеческой жизни был сиротой чуть ли не с рождения, а его единственная родная душа а данный момент — Нишимура, который практически бессмертен. И, скорее всего, Пак ещё бесконечно большое количество времени не сможет понять боли от потери близких, которых любил. Юнги, услышав голоса у себя за спиной, шёпотом извинился перед могилой родителей, после чего поднялся со снега, аккуратно отряхнув свои колени, и подошёл к Хосоку и вампирам. — Прошу прощения за ожидание, — слегка виновато проговорил Мин, на что Нишимура тут же покачал головой отрицательно. — Тебе не нужно извиняться, Юнги. Твои действия более чем естественны. Я бы, напротив, удивился и осудил бы тебя, если бы ты равнодушно повёл себя на могиле твоих родителей, — спокойно отвечает Рики, бегло взглянув на луну. Она действительно сегодня особенно прекрасна. Хотелось бы верить в то, что красота луны этой ночью отражает красоту скорой новой жизни несчастного вампира, — Юнги, ты готов? Задерживаться на ненужные разговоры я смысла не вижу, — и с этими словами, увидев едва заметный кивок Юнги, Нишимура достаёт из сумки тот самый серебряный кубок, плотно завёрнутый в ткань, чтобы не ранить вампирские руки. К тому же руки Нишимуры спрятаны под плотными перчатками. Пройдя мимо Юнги, Рики подходит к могиле родителей Мина и ставит кубок ровно на ней, смахнув слой снега, чтобы кубок стоял достаточно ровно и туда можно было залить кровь. — Чимин, — зовёт сына Нишимура, обернувшись в его сторону. В руках вампира блеснул небольшой аккуратный серебряный кинжал. — Всё-таки решил убить меня? — нервно хихикнул Чимин, хотя, конечно же, понимал, что Нишимуре просто нужно порезать его, чтобы заполнить кубок. — Иди сюда, — слегка хмурится Нишимура, которому шутки Чимина в такой важный момент кажутся ужасно неуместными и глупыми. Вздохнув, Чимин медленно подходит к родителю и протягивает ему свою руку, оголив запястье. — Только давай быстро… Я не люблю боль, — тихо проговорил Чимин. И от этих его слов Юнги нервно засмеялся, невольно коснувшись шрама на своём лице. — Зато любишь причинять боль другим, — проговорил Юнги хмуро. Чимин, услышав Юнги, резко обернулся в его сторону, состроив весьма презрительное выражение лица. — Завались, — прошипел Чимин, явно оскорблённый тем, как Юнги вот так вот бессовестно посмел что-то предъявлять ему. — Чимин, прошу тебя, обойдись хотя бы сегодня без скандалов, — проговорил Рики, уже чуть-чуть раздражённо выдохнув, проведя лезвием по запястью Чимина. Тот тихо зашипел от боли, даже попытавшись отдёрнуть руку, но Нишимура достаточно крепко держит её. — Он сам нарывается… — тихо шепчет Пак, но, получив в ответ на свои слова строгий осуждающий взгляд отца, он всё же окончательно замолчал, понимая, что неправ. Тем временем кровь из его раны спокойно текла ровно в кубок. Кровь насыщенно тёмного, слегка зловещего оттенка, что в ночном полумраке вообще казалась практически чёрной. И Юнги, стоя уже рядом с вампирами, задумчиво наблюдал за тем, как опасно блестящий серебром кубок наполнялся кровью Чимина. Мин поймал себя на какой-то слегка странной мысли о том, что с этой самой крови и началась вся его ужасная жизнь вампира, и на ней же она и закончится. Кубок заполняется почти полностью, и на этом моменте Нишимура заматывает запястье Чимина заранее приготовленным бинтом. — Свободен. Благодарю тебя за послушание, — говорит Рики и смотрит теперь на Юнги, — Надень перчатки, — Нишимура снимает их со своих рук и передаёт Мину, — Напоминаю, сейчас тебе нужно будет выпить кровь Чимина. Она уже, думаю, вступила в реакцию с серебром, чтобы стать твоими лекарством от вампиризма. Юнги кивает, надевая перчатки и немного нервно смотря на кубок с кровью. — Я же обожгу губы, — замечает Юнги, переведя взгляд на Нишимуру, а потом посмотрев на Хосока в поисках поддержки. — Так не касайся губами, — отвечает Рики максимально спокойно, будто ответ настолько очевиден. Хотя так и есть, в принципе. Просто Юнги от волнения не совсем понимает, что ему делать. — Понял… — взяв кубок в руки, спрятанные под перчатками, Юнги садится на расчищенную от снега часть могилы и некоторое время просто продолжает рассматривать кровь в кубке, не решаясь действительно выпить её. Неужели это правда? Неужели действительно, сейчас он выпьет этой крови, и всё закончится? Все его годы страданий закончатся здесь? — Надеюсь, твой человек тебе поможет, когда обращение начнётся. Будет действительно больно, готовься, — усмехнувшись, напомнил Нишимура, бегло посмотрев на Хосока, хранящего молчание. Ну да, ему и особо нечего говорить в этих обстоятельствах, когда происходят чисто вампирские дела, — Лучше будет, если ты снимешь верхнюю одежду. При обращении температура твоего тела очень резко и сильно вырастет, поэтому верхняя одежда тебе только хуже сделает, — советует Нишимура, и в ту же минуту Юнги, отложив кубок в сторону, снимает с себя тёплое пальто и шарф, оставаясь в толстовке. Теперь Мин чуть увереннее снова берётся за кубок и зависает ещё немного, смотря на своё отражение на поверхности крови в кубке. Теперь он задерживается уже не из-за волнения, а из-за лёгкого страха перед тем, каким болезненным дальше будет процесс обращения в человека. — Ну и? Прекращай медлить, придурок, — ворчит Чимин, смотря на раздражающе меланхоличного Юнги, задумчиво рассматривающего своё отражение. — Даже спустя годы пыток… Я всё ещё жутко боюсь боли, — тихо объясняет своё поведение Юнги. И в этот момент на его голову ложится привычно тёплая, растапливающая не только тело, но и душу, рука Хосока. Мин поднимает взгляд вверх, задирая голову, и встречается взглядом со своим человеком, который закрыл собой луну, — О… Я думал, луна здесь самая прекрасная. Видимо, я ошибся, — тихо усмехнулся Юнги. И именно красота Хосока, его подбадривающая улыбка и тёплое прикосновение его руки окончательно заставили Юнги решиться на своё последнее действие в качестве вампира. Не касаясь губами горячего серебра, Юнги заливает в себя горьковатую кровь Чимина, слегка ощущая в ней лёгкий обжигающе металлический вкус. Видимо, это из-за реакции с серебром. Первые несколько мгновений Юнги ничего не чувствует, уже начиная думать, что весь этот обряд был зря. А потом его сердце первым начало вытворять что-то странное. Сначала оно перестало биться на несколько мгновений, что для вампира, в принципе, и не проблема. А потом оно забилось так сильно, что Юнги почувствовал тот самый резкий рост температуры тела, сопровождаемый и головокружением с подступающей к горлу тошнотой, и тупой ноющей болью по всём теле. Но ей Мин, терпеливый к боли и другим неприятным чувствам, пока не поддаётся, сидя на месте довольно спокойно. Он лишь кубок выронил из руки и немного дрожит, невидяще смотря перед собой. Нишимура, наблюдая за тем, как спокоен Мин, даже немного удивляется. Его ожидания не оправдались, Юнги очень, даже слишком, спокойно переносит это обращение, будто бы каждый день его тело раскаляется разом почти до сорока градусов, возвращая к нормальному режиму работы все ранее заторможенные вампирской жизнью органы. — Юнни… Как ты? — Хосок, не удивлённый, а очень даже обеспокоенный спокойствием Юнги, садится перед ним на корточки, нервно заглянув Мину в глаза и взяв его за руки. Горячие, — Воу… У тебя такие тёплые руки… Юнни, ты меня слышишь? — Да, — только и сумел произнести Юнги перед первым рвотным позывом. Резко вырвавшись из не очень цепких рук Хосока, Мин быстро отбежал подальше от могилы, практически спрятавшись в кустах, лишь бы не на глазах призрачных родителей предаваться мукам своего тела. Всего через пару минут после того, как Юнги убежал к кустам, раздались характерные звуки тошноты. Где-то у кустов снег окрасился в тёмно-красный цвет, а потом снова раздались всё те же звуки. — Сейчас его организм пытается отвергнуть хотя бы часть крови, которую он в последнее время пил, — объясняет Нишимура ничего не понимающему Хосоку, — Сейчас, по идее, он должен устать и отключиться. Будь готов ловить его, чтобы он в собственную кровь лицом не свалился. Думаю, это неприятно будет, — предупреждает Хосока Рики, наблюдая за силуэтом Мина. Тот уже начинает заметно покачиваться, сидя на снегу. Видимо, действительно он близок к потере сознания, — Ну и… Думаю, на этом наша с Чимином работа закончена. Не забудьте, пожалуйста о нашем договоре. И проследи, чтобы он жил в безопасности дальше, мне интересны дальнейшие результаты обращения. Надеюсь, ты сделал хорошие запасы еды, потому что он будет очень голоден, когда будет приходить в себя. Только не чем попало, а нормальной сбалансированной человеческой едой. Нишимура и Чимин прощаются с Хосоком и Юнги, но Мин уже их толком не слышит, лишь кивает дёрганно, чтобы хоть как-то попрощаться с вампирами. — Юнни… Мне сказали, что ты сейчас потеряешь сознание… Как ты себя сейчас чувствуешь? Больше блевать не хочешь? — беспокоится Хосок, аккуратно держа Юнги за плечи. Юнги смысл всех этих вопросов еле понимает, хотя звучат они для него раздражающе громко, будто Хосок не шепчет тихонько, а кричит Мину на ухо. Из-за этих ощущений, усиленных болью в теле, Юнги морщится недовольно и хрипло отвечает: — Хоби… Отстань, — промямлил Мин и, закрыв глаза, всё-таки потерял сознание, упав Хосоку в руки.

***

Юнги чувствовал себя, пожалуй, даже хуже, чем в те моменты, когда пару раз перебавщивал с дозой наркотиков и потом долго и мучительно отходил от них. Он даже не знает сколько времени длились его мучения, вызванные перевоплощением. И помнит он всё очень смутно, яркими пятнами в его воспоминаниях остались только обрывочные эпизоды с температурным бредом, жадным поеданием какой-то непонятной на вкус еды, очередной кровавой тошнотой. И всё это было приправлено нескончаемой отвратительной болью. Со стороны Хосока всё это выглядело не менее жутко. Ему несколько раз приходилось успокаивать плачущего от боли Юнги, также Хосок постоянно сменял стоящее рядом с кроватью ведёрко, куда Юнги благополучно тошнил. И еду Хосок тоже приносил Мину каждый раз, когда слышал, что он просыпается. По совету Нишимуры Хосок кормил Юнги максимально полезной едой: домашними супами, овощным рагу, конечно же, с большим количеством мяса, которое наверняка ему сейчас очень нужно для более спокойного перехода с чистой крови на обычную разнообразную человеческую еду. Спать с Мином в одной постели Хосок побаивался, не зная, как Мин отреагирует на это, если внезапно придёт в сознание. Но и оставлять Юнги наедине с его состоянием Хосок точно не смог бы. Поэтому Чон просто решил собрать для себя импровизированную постель из подушек и пары одеял, сложив их на ковре в комнате Юнги. Вышло даже не особо твёрдо и, что самое главное, Хосок всё время может быть рядом с Мином, контролируя его нестабильное состояние. Так продолжалось неизвестное для Юнги количество времени. Однажды он открыл глаза и почувствовал, что боль в его теле очень сильно ослабла. Она всё ещё ломала его изнутри, но уже не так агрессивно, сейчас это было больше похоже на ту самую ноющую боль после первого дня серьёзных тренировок. Тошнота, к счастью, прошла, а также Юнги наконец-то почувствовал себя более-менее вменяемым, к нему вернулась хоть какая-то ясность ума. — Какой сегодня день? — хрипло спросил сам себя Юнги, продолжая валяться в постели, прислушиваясь к своим ощущениям. Сердце бьётся непривычно быстро, раньше оно было гораздо медленнее. Тихо урчит живот, оповещая о голоде, а ещё Юнги чувствует, как слегка мёрзнут его ноги, оказавшиеся снаружи скомканного одеяла. Медленным изучающим взглядом Мин окидывает свою комнату. Шторы приоткрыты, поэтому в глаза Юнги попадает дневной солнечный свет, но теперь он не кажется ему противным и раздражающим. Теперь это просто солнечный свет, который напоминает ему о том, что нужно уже окончательно проснуться и вообще подать признаки жизни, ведь, судя по звукам в квартире, Хосок сейчас готовит на кухне. — Хуже слышу, — заметил Юнги, медленно сползая с постели. Едва он сел на краю постели, так в голову тут же ударило всё то же головокружение, только чуть слабее. Но сейчас Мин чувствует, что уже заметно окреп телом, чтобы вытерпеть головокружение и пойти умыться, — Во рту странное ощущение… О!.. — Юнги обводит языком свои зубы, заинтересовавшись вопросом его клыков. Они стали заметно меньше, но не ушли полностью, не стали обычного человеческого размера. Теперь, ведомый любопытством и желанием заглянуть в зеркало, Мин увереннее поднялся на ноги. Прошёлся по ковру он вполне спокойно, только весьма активно шатался всем телом из стороны в сторону, но это вина головокружения. Серьёзная проблема, ранее незнакомая Юнги, наступила в тот момент, когда голыми ногами он встал на пол, преодолев мягкий и тёплый ковёр. — Холодно… — неприятно морщится Юнги. Но спасаться от этого холода Мин не торопится, слегка завороженный этим, пусть и неприятным, но абсолютно новым моментом, — Моим ногам правда холодно? — удивляется Юнги и бегающим от волнения взглядом ищет тапочки или носки — хоть что-то, что согреет внезапно замёрзшего бывшего вампира. Хосок, видимо, позаботился о том, что Юнги может стать холодно. Поэтому совсем рядом с краем ковра были аккуратно оставлены мягкие плюшевые тёплые тапочки в форме больших котиков. И именно эти тапочки Мин и надевает, после чего тихо плетётся в ванную. Но, кажется, прежней способности беззвучно передвигаться у Юнги больше нет, ведь внезапно шум готовки на кухне останавливается. Значит, Хосок сейчас услышал Юнги. — Юнни? Ты проснулся? — спрашивает Хосок, выйдя с кухни в коридор. Увидев его, Юнги невольно улыбается от умиления, видя Чона в таком домашнем виде: на голове парня мягкий ободок, защищающий его волосы от грязи во время готовки, белая растянутая домашняя футболка Чона уже слегка запачкалась в чём-то, похожем на яйцо, — Ого… Ты ходишь?! — Хосок улыбается широко и очень счастливо, видя Юнги, относительно твёрдо стоящего на ногах. Раньше-то он вообще не стоял, даже сидел с трудом. — Как видишь, — слегка неловко улыбается Юнги, чувствуя себя каким-то слишком особенным из-за бурной реакции Хосока просто на факт его нормального состояния, — А ты? Что готовишь? — интересуется Юнги, медленно и чуть-чуть неловко подходя к Хосоку. Тот делает тоже несколько шагов навстречу Юнги и осторожно обнимает его. — Надеюсь, ты не против, что я чуть-чуть испачкался? — спрашивает Чон, нежно улыбнувшись, зарываясь носом в волосы Юнги, — Я решил попробовать сделать оякодон. Перебрал с мощностью миксера, когда взбивал яйца для омлета, — усмехнулся Хосок, — Юнги… Ты теперь пахнешь так тепло. И сам такой тёплый… И будто мягче стал. Юнни, ты правда теперь человек, ты же это понимаешь? — Хосок улыбается ещё шире и счастливее, когда заглядывает Юнги в глаза, взяв в ладони его личико, ещё слегка румяное после долгого сна. — Ещё не до конца понимаю. Хотел посмотреть в зеркало, чтобы своими глазами убедится в своей человечности, — бормочет Юнги. — Кстати… Юнги, у тебя безумно красивые глаза, — медленно произносит Хосок, очевидно вкладывая всю свою любовь в эти слова, — Вампирский красный цвет… Никогда не сравнится с эти мягким шоколадным оттенком, — продолжает влюблённо шептать Хосок. Юнги улыбается смущённо, после чего чувствует непривычный жар, ударяющий в щёки и кончики ушей. Хосок это тут же замечает и, хихикнув, целует Юнги в кончик носа. — Ты покраснел. Прелестный, — с этими словами Чон отпускает Мина, — Иди умойся и полюбуйся на себя в зеркало, красавчик. А я пока доделаю наш завтрак, — напоследок потрепав и без того растрёпанные волосы Юнги, Хосок уходит обратно на кухню. А Юнги, кое-как отойдя от всего этого огромного потока любви, который свалился на него сейчас, всё же двинул в сторону ванной. Ему даже показалось, что ходить стало гораздо легче после всей этой внезапной заботы, которой окружил его Хосок. В ванной Юнги благополучно умывается, а затем, как и хотел, с огромнейшим интересом и любопытством рассматривает своё отражение. Тон кожи всё такой же светлый, только появился тёплый розоватый подтон. Глаза действительно приобрели мягкий шоколадный оттенок, так красиво советающийся с лицом Юнги. К сожалению, шрам никуда не делся, хотя Мин сильно не расстроился, понимая, что, если в вампирском виде шрам не сошёл, в человеческом уже никогда не сойдёт. И самое интересное. Оттянув щёку в сторону, повернувшись боком к зеркалу, Юнги смог увидеть нынешнее состояние своих клыков. Они заметно уменьшились, потеряли остроту, но всё равно остались чуть крупнее, чем у обычных людей. — Видимо… Это моё небольшое вампирское наследие, — усмехнулся Юнги, слегка улыбнувшись своему отражению. Кажется, в человеческом виде он заметно красивее, ведь теперь его внешность потеряла жутковатый эффект мёртвой застывшей красоты, — Я человек. Я… правда человек. Теперь-то я буду счастлив? — улыбка Мина немного ломается, и он склоняет голову вниз, начиная плакать. Но уже от искреннего счастья. Он правда человек и можно сказать, что всё худшее наконец-то позади. Осталось лишь уйти как можно дальше от воспоминаний о том самом «худшем».

***

Закончив свои дела в ванной, Юнги приходит на кухню и плюхается за стол, где его уже ждёт готовый оякодон. — Я хотел нарисовать улыбку соусом, но тебя долго не было, поэтому соус уже весь растёкся и впитался, прости, — с сожалением проговорил Хосок, тоже садясь за стол со своей порцией еды. — Какой сегодня день? — спрашивает Юнги, взявшись за палочки чуть неловко, ведь их он в последний раз в руки брал больше ста пятидесяти лет назад. — Третье декабря, — спокойно отвечает Хосок и изумлённо приподнимает брови, видя странный тихий ужас в глазах Юнги, — Ты чего? — осторожно спрашивает Чон. «Зима наступила, ” — думает Мин, поёжившись от холода, внезапно пробежавшего по его телу. Зима, которую Юнги всегда очень тяжело переживать. Зима, которая хранит в себе особенно много болезненных воспоминаний.