Bite me

Юнги без понятия, как прожил этот час и не придушил себя за совершённую им глупость. Кажется, всё это время он просто просидел в углу прихожей, прислушиваясь к звукам снаружи, чтобы понять, когда ему оставят под дверью пресловутый пакет. — А если сейчас придёт Хоби? Или… Придёт, когда я?.. — бормочет Мин и только сильнее вгоняется в тревожное состояние. Вроде Юнги и понимает, что от своей тревоги только сильнее растит в себе желание заглушить её же веществами, которые обещал себе больше не употреблять. Это замкнутый круг, из которого, кажется, выбраться всё-таки невозможно самому. Юнги употребляет, обещает себе, что это последний раз и больше он так не будет, а потом срывается, ругает себя, тонет в чувстве вины, а потом снова употребляет, чтобы хотя бы ненадолго заглушить чувство вины, пожирающее его изнутри. Но Хоби, к счастью или к сожалению, не пришёл. Зато Мин отлично услышал характерный шорох пакета за дверью, чуть-чуть подождал, чтобы случайно не столкнуться лично с курьером, после чего тихо выбрался из квартиры, забрал пакет, шорох которого в его руках казался Юнги до безумия громким, будто весь дом услышал сейчас, что Юнги забрал свой пакет с наркотиками. — Ужасно… Просто ужасно, — шепчет Юнги себе под нос, оказываясь в ванной со своим пакетом. Его Мин пока аккуратно оставляет на полке, обратив внимание на своё отражение в зеркале, — Выглядишь отвратительно, мерзкое подобие человека, — криво ухмыляется Юнги, оценивая свой внешний вид. Возможно, восприятие Мином себя чуть-чуть искажено из-за общего стресса, а возможно, он действительно сейчас выглядит плохо из-за откровенной ломки, о которой Юнги раньше и не знал, — Выглядишь как живой труп, знаешь? И неужели ты действительно готов поддаться своим мерзким желаниям, готов ради них пренебречь всеми обещаниями, да что уж там… Банально своим здоровьем? Больше нельзя будет с улыбкой сказать о том, что последствий для тела не будет. Теперь ты человек, а люди от этих штук быстро разлагаются. Морально и физически. Юнги так странно и глупо выглядит со стороны. Сам себе читает нотации, сам же себя грубо осуждает за то, что собирается сделать, но в это же время сам и достаёт из пакета одноразовый шприц, антисептические салфетки и, непосредственно, ампулу с прекрасно знакомым веществом. Мину стыдно за эти мысли, но всё же он на мгновение задумывается о том, как будет ощущаться этот наркотик в новом, человеческом теле. Наверняка эффект будет наступать быстрее и, возможно, даже ярче… — Мерзкий, — сказал сам себе Юнги, ещё раз посмотрев на своё отражение, уже вводя препарат в свою вену. По привычке он это делает весьма неаккуратно, отчего чувствует неприятную боль и медленно возникающий тёмно-фиолетовый круг в области иглы, — Оу… — Юнги изумлённо смотрит на действительно сильно ноющий участок вены, но ничего не делает с этой болью, уже чувствуя лёгкую эйфорию, ударяющую в голову. За гулом крови в голове, шумным роем своих мыслей и так же шумно гудящим вентилятором в ванной Юнги совсем не услышал чьих-то шагов по квартире. А за чувством эйфории Мин не услышал и того, как Хосок, спокойно вернувшийся домой, открыл дверь ванной и увидел Юнги, колющего свою вену… — Ты что делаешь?! — словно из-под толщи воды Мин услышал крик Хосока. Тот ругает его? Или кричит от собственного отчаяния? Юнги не понимает, он слишком расслаблен, чтобы понимать происходящее вокруг него. Он видит красивое лицо Хосока напротив, не читая эмоции на этом самом красивом лице, чувствует приятное головокружение, создающее эффект полёта, ловит слегка неприятную боль в проколотой вене… Не понимает, почему Хосок, что-то говоря ему, трясёт Юнги. Не понимает, что это такое красивое блестит на лице Чона, не понимает в какой момент он оказался сидящим на полу уже прихожей, одетый в тёплые вещи. Хосок суетится где-то рядом, тоже одевающийся. Юнги кажется вся эта ситуация даже слегка забавной почему-то. Качаясь из стороны в сторону и мягко улыбаясь, он напевает себе под нос внезапно вспомнившуюся песенку про карусель. — …К врачу… — обрывком слышит Мин слова Хосока, когда тот поднимает его с пола, пытаясь поставить его на ноги. Не выходит, и Юнги, падая на пол, только смеётся. Смеётся он и в тот момент, когда Хосок, не выдержав, берёт его на руки, лишь бы хоть как-то дотащить его до машины. — Я ещё не отвечал на… На предложение… Согласием, — мямлит Юнги медленным и каким-то вдохновлённым голосом, — Почему на руках?.. Я ещё не твой жених, Хо… Хоби, — мурлычет Юнги, беспомощно качая конечностями, пока Хосок на руках несёт его вниз, на улицу. Мин не запомнил, отвечал ли что-нибудь Хосок на его наркотический бред. Просто его рассеянное внимание и не собиралось, видимо, концентрироваться на том, как там Хосок вообще реагирует на всё, что творит Юнги. Воспоминания о поездке куда-то в машине у Юнги тоже остались весьма скудные. Вроде, он сидел на заднем сиденье, качаясь в такт песенке про карусель, которую он периодически начинал напевать, правда, не заходя дальше первых двух-трёх строк. В какой-то момент Юнги почувствовал, что в машине сильно завоняло, будто кого-то стошнило. Только потом он понял, что его и стошнило, судя по тому, что он обнаружил себя уже лежащим поперёк сиденья со свисающей вниз головой. Будто бы откуда-то издалека доносился голос матерящегося Хосока… И от этого Юнги вновь почувствовал душащее его чувство вины. Кажется, короткая (или не очень короткая) эйфория от вещества постепенно начала проходить, оставляя Юнги наедине с ещё более ужасным моральным состоянием.

***

Незнакомый потолок. Вот, что Юнги увидел в первую очередь, когда окончательно проснулся от всего того рваного бреда, что он видел и чувствовал, находясь под воздействием того, что должно было успокоить его. Долго рассматривать потолок он не стал, переведя взгляд влево. Капельница да полупустая и не очень просторная больничная палата — вот что он увидел. Не очень радостная картина, но вполне ожидаемая. Внезапно Мину вспомнилось лицо Хосока в тот момент, когда тот собирал Юнги на выход. Тогда Юнги ничего не понимал, зато сейчас начал постепенно осознавать всё произошедшее. «…К врачу…» — эту фразу Хосок сказал с такой болью в голосе и с таким заплаканным лицом, что вспоминать об этом без вины и боли в сердце было просто невозможно. — Что я… Натворил? — сдавленно проговорил Юнги, закрыв лицо руками. Лоб такой мокрый и холодный, а руки трясутся… Остальное тело вообще кажется неспособным двигаться, а в желудке ощущается абсолютная пустота. Дверь палаты открывается и внутрь тихо заходит кто-то. Мин со своего ракурса увидеть пришедшего к нему человека не смог, зато уже успел знатно испугаться и попытался вскочить с койки, чтобы хотя бы посмотреть, кто к нему пришёл. Однако врач, вошедший в палату, довольно быстро отреагировал на небезопасные движения Юнги и аккуратно вернул его обратно в мягкую постель, посадив, понимая, что от долгого нахождения в горизонтальном положении Мин вполне мог устать. — Простите, господин… Вам нельзя вставать пока что, если нет крайней необходимости. Вам ведь не нужно в туалет? — с вежливым беспокойством в голосе уточняет врач. — Нет, не нужно… — слабым голосом отвечает Юнги, — Простите, а вы кто? — спрашивает Мин растерянно. — Ох, точно, Вы же были без сознания, — спохватился парень, — Меня зовут Чхве Ёнджун, я буду Вашим медбратом ближайший месяц. С Вашим врачом, думаю, познакомитесь уже завтра на процедурах, — задумчиво протянул Чхве. В его руках оказались какая-то небольшая табличка и ручка, — Не могли бы Вы, пожалуйста, сказать Ваше имя? Насколько мне известно, документов у Вас нет, поэтому Ваше имя мне пока не известно. Юнги находится в каком-то непонятном лёгком шоке с этого, как хорошо и по-настоящему комфортно с ним общается совершенно незнакомый врач. Вроде как, это часть их работы — хорошо общаться с пациентами, но у Юнги совершенно иной опыт общения с людьми в белых халатах. И, подумав о них, Мин слегка испуганно вздрагивает, опускает голову и нервно сжимает в руках одеяло. Чхве замечает странную реакцию пациента и слегка обеспокоенно смотрит на него, аккуратно склонив голову набок, отчего тихо зазвенела цепочка, болтающаяся на его ухе. — Не хотите говорить имя? Всё в порядке, если у Вас с этим какие-то проблемы, хотя бы скажите, как бы вы хотели, чтобы мы Вас называли, — всё тем же мягким и приятным голосом говорит Ёнджун. Знакомые ранее Мину врачи сейчас бы хоть пытками, но вытянули из него имя, если бы им было это нужно. Только вот тем самым жестоким человеческим отродьям было совсем не до имени вампира, вместо него у них было множество других слов для Юнги, «отлично» подчёркивающих его вампирскую сущность. Юнги молчит ещё некоторое время, аккуратно приложившись виском к прохладной стене. А Чхве терпеливо ждёт, сочувственно смотря на Мина. — Юнги, — бесцветным голосом наконец-то выдаёт Мин. — Без фамилии? — на всякий случай уточняет Ёнджун, записывая на табличке названное имя. — Я позорю её одним своим существованием, — горько усмехнулся Мин. — Не говорите так, Юнги. Конечно, осознание своей ошибки — первый шаг к её решению, но не в такой грубой форме. Всё-таки, раз Вы у нас оказались, то Вы уже точно на верном пути, — подбадривающе улыбается Ёнджун. — Кстати об этом, — Юнги наконец-то понял, что его больше всего смущало в тех обстоятельствах, в которых он проснулся. Место. Оно абсолютно незнакомое, хоть и кажется, что это больница. Что за больница? Как он сюда попал? Зачем? И действительно ли на целый месяц, как ранее вскользь упомянул этот медбрат? — Где я? Чхве уже хотел было начать отвечать на этот вопрос пациента, как дверь приоткрылась после стука в неё. Со стороны Юнги всё так же невозможно было увидеть, кто зашёл, а вот Ёнджун резко обернулся к двери и коротко кивнул человеку, что, видимо, что-то тихо спросил у него. — Вы в частной наркологической клинике. А на остальные Ваши вопросы, кажется, хочет ответить ваш друг. Увидимся позже, — мягко улыбается Ёнджун и покидает палату. А вместо него теперь заходит Хосок. Естественно, первым порывом Юнги очень сильно обрадовался приходу Хосока. Однако, увидев уж очень мрачное выражение лица Чона, Юнги быстро снова погрустнел, почувствовав, что разговор будет тяжёлым. — Наркологическая клиника? — с тихой горькой усмешкой спрашивает Юнги у Хосока, севшего на стул рядом с койкой Юнги. Вроде Хосок так близко, но из-за холода, исходящего от Чона, Юнги чувствует, насколько всё-таки Чон сейчас на самом деле далеко от него. Чон поднимает на Мина тяжёлый взгляд, и с болью в сердце Юнги замечает, что Хосок явно плакал, и очень долго. Это видно по его глазам. — Куда по-твоему тебе ещё была дорога после того, что ты устроил? — спрашивает в ответ Чон, звуча ещё более горько. — Оу… Это сейчас прозвучало больно, — проговорил Мин, приложив ладонь к сердцу, неприятно сильно бьющемуся сейчас из-за снова растущего уровня стресса, — Будто ты меня… Законченным наркоманом теперь считаешь. — Так и есть. Эти слова поразили Юнги наповал, хуже копья, внезапно прилетевшего прямо в сердце. Мин так и вздрогнул, беспомощно взглянув на Хосока, не веря, что тот сказал это. Его Хоби, всегда поддерживающий его и дающий вторые шансы… Неужели он правда это сказал? — Чего?.. — Юнги не отрывает свой взгляд от Хосока, всё ещё надеясь, что у него просто лёгкие слуховые галлюцинации, может эффект от наркотика ещё не прошёл… — Юнги, — вздыхает тяжело Хосок и берёт с тумбочки, стоящей у койки Мина, какие-то серьёзно выглядящие бумаги с таблицами, — Я буду с тобой максимально серьёзен и, вероятно, очень груб, но, как я вижу, иначе уже нельзя. А я наивно полагал, что на одной чудесной силе любви получится вытащить тебя из этого дерьма, — Чон протягивает Юнги документы. Тот послушно берёт их, внимательно изучает содержимое, однако совершенно ничего не понимает в этой тонне медицинского текста. Огорчённо вздохнув, Юнги убирает бумаги в сторону. Аккуратно поджав едва ощутимые сейчас ноги и осторожно приобняв их одной рукой (вторая всё ещё была под капельницей), Юнги принимает своё привычное положение, отражающее его паршивое внутреннее состояние, приложившись головой к коленям. — Я понял только… То, что я тут действительно буду месяц лечиться. Получается, ты на месяц закрыл меня в клинике. Там ещё написано, что ты несёшь за меня полную ответственность, а я невменяем, так что… Права уйти отсюда раньше времени у меня нет? — Юнги укладывается щекой на колени, повернув голову в сторону Хосока, с печальной улыбкой смотря ему в глаза. — Всё верно, — холодно отвечает Хосок. За этим тоном и взглядом, направленным в никуда, Юнги вообще не может понять, что на уме у Чона. Он даже не может понять, жалко ли ему Мина, хоть чуть-чуть… — Это подло, — тихо выдаёт Юнги и снова прячет лицо, почувствовав, как глаза начинают мокнуть, — Я ведь полностью доверял тебе… А ты воспользовался моим состоянием и притащил меня сюда. Неужели ты не мог подождать, пока я приду в себя, чтобы нормально поговорить со мной? Получается… Я встречу свой первый новый год в человеческом обличии… В наркологической клинике? Это похоже на издёвку, Хоби, особенно после всего, что между нами было. Я ведь правда люблю… Хосок не даёт Юнги закончить его крайне жалостливую и меланхоличную речь. Резко встряхнув Мина за рукав больничной пижамы, Чон хватает его обеими ладонями за лицо, заставляя Юнги смотреть на него. — Подло? Воспользовался твоим состоянием? Издёвка? — голос Чона слегка хрипит. И теперь Юнги наконец-то слышит и понимает, как сильно Хосоку больно и страшно, — Юнги, идиот, ты чуть не умер. Буквально, Юнги. Ты был одной ногой на том свете из-за ёбанного передоза, Юнги! Как по-твоему мне реагировать на это? По головке тебя погладить и пожалеть в очередной раз, когда это уже очевидно не помогает твоим мозгам встать на место? Не пытайся своими словами опять вызвать у меня жалость Юнги. Мне и так тебя жалко. Но этого, оказывается мало. Оказывается, чтобы ты человеком нормальным стал, нужно применить силу. Услышав последние слова Хосока, Юнги испуганно вздрагивает и начинает пытаться вырваться из хватки Чона, боясь, что тот сейчас действительно будет «применять силу» в самом прямом смысле этих слов. — Нет-нет… Я понял… Не нужно силы, — хнычет Мин, сдаваясь, когда понимает, что руки Чона слишком крепко держат его, — Пожалуйста, не нужно, я понял… — Ни черта ты не понял, — проговорил Хосок, отпуская Юнги и поднимаясь со стула. Он отходит к окну, у которого останавливается, задумавшись, — Придурок, я не собирался никакой физической силы к тебе применять, не надо так жаться, — хмуро проговорил Чон, посмотрев на Юнги, который от испуга будто ты пытается слиться с белой стеной. Пока что сливается только по цвету — лицо Мина от неважного самочувствия и испуга побледнело почти до оттенка стены. И от таких грубых обращений, которых Мин никогда ещё не слышал в свой адрес от Хосока, он бледнеет ещё сильнее, мелко дрожа от желания расплакаться. Но, кажется, если Юнги сделает это, он только сильнее выбесит Хосока… — Прекрати… — тихо просит Юнги, устало прикрывая лицо рукой. — Я не договорил, — Хосок, ещё немного постояв у окна, возвращается к Юнги, снова садясь напротив него, — Слушай меня внимательно, так как ещё месяц ты меня не услышишь, — и, не давая удивлённо и болезненно печально посмотревшему на него Юнги возразить что-либо ему, Чон продолжил, — Я правда поверил тебе, когда ты сказал, что хочешь завязать. Это было действительно похоже на правду, ты сам наверняка верил в свои слова. Но сейчас я вижу, что это были просто слова. Юнги, я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь, знаю, что тяжело и больно слезать с этой дряни, но видно, что без профессиональной помощи ты уже не справишься. Сколько лет ты сидел на этом? Неважно. Дохера, — Чон просто не хочет, чтобы Юнги перебивал его своим жалобным ноющим голосом. И сам он говорит в весьма своеобразном тоне: вроде слова поддерживающие, но голос Хосока настолько холоден, что эта «поддержка» острыми льдинами прорастает сквозь сердце Юнги, — Если ты вдруг забыл, у меня отец алкоголик, да и… друг умер от передоза. Неважно, — махнул рукой Чон, — Я абсолютно точно не хочу, чтобы ты в следующий раз умер окончательно. Ты поступил ужасно глупо, и я не позволю этому повториться. Никаких больше вторых шансов и пустых обещаний, Юнги. Следующего раза не будет, я этому случиться не позволю. Ты больше не ошибёшься, не рассчитав дозу, — Хосок кривится от отвращения, — Потому что просто больше никогда эту дозу в глаза не увидишь. Короче, всё… — Чон поднимается со стула, — Ближайший месяц ты будешь тут лечиться. Я тебя навещать не буду. Мне, честно, нужно немного отдохнуть от тебя… Мне было слишком тяжело выносить твои бесконечные срывы. Ты… Как-то обещал выслушать меня, но этого так и не случилось. Да и я сам виноват, я просто не готов открывать тебе всего себя. У тебя будет месяц… Подумай, действительно ли ты любишь меня? Может, ты на самом деле хочешь просто моей поддержки и моего терпения? Прости, что довольно грубо говорю это тебе, раня твои нежные чувства, но ты всё это время жалел только себя, думал только о себе. Неважно как, твой фокус был только на себе. Как и мой. Только на тебе. Я забыл о себе из-за тебя. А ты обо мне даже не думал, — Хосок поднимается со стула, но не уходит, не закончив ещё. Между ними повисает такая тяжёлая тишина, что под её давлением хрупкие плечи Мина, кажется, вот-вот сломаются. Кажется, самое время возразить Хосоку или надавить на его чувства и окончательно заплакать. Но Юнги так делать не будет. Не хочет, не может, его Чон просто задушил своими словами, ведь всё сказано по факту, как есть. — Прости… — выдал Юнги, выглядя и звуча максимально жалко. Так и есть, он жалок. Никто не отрицает тяжести и ужаса его прошлого, но он сам сейчас просто паразитирует на нём, оправдывая свою слабость. И за своими же страданиями, которые давно пора было бы вылечить, Юнги не заметил того, кто любит его. И не за всю эту гадость, так почему она встала в эпицентре их отношений? — Мне не это от тебя нужно, — усмехнулся Хосок, наклонившись к Юнги и взглянув на него слегка по-доброму. Он высказался, стало легче. Можно хотя бы попрощаться с Мином на хорошей ноте, — Лечись Юнги. Думай. Не бросай всё на самотёк. За своё физическое и душевное исцеление в первую очередь ответственность несёшь ты. Не спорь с врачами и психологами, будь с ними честен… Ты поправишься, я в это верю. Здесь действительно хорошо лечат, — в этот момент Юнги посмотрел Чону в глаза, и вовремя. Взгляд Мина зацепился за странно мелькнувшую в глазах Хосока боль. — Откуда ты уверен в том, что здесь хорошо лечат? — ослабевшим голосом спрашивает Юнги. — По слухам знаю, — Мин знает этот слегка беззаботный тон. Хосок врёт. Но зачем? Несколько секунд они смотрят друг другу в глаза. Их прощание должно же быть похожим на прощание возлюбленных, так ведь? Даже если через месяц Юнги вдруг поймёт, что хотел от Хосока лишь заботы, и им придётся расстаться. Возлюбленные всегда прощаются поцелуем. Поэтому Хосок осторожно касается губами губ Юнги, а тот толком не отвечает. Не может, а Хосок и не заставляет. Это даже поцелуем назвать тяжело. Просто соприкосновение длиной в две минуты. Но хотя бы под конец Юнги немного зашевелился и едва ощутимо прикусил губу Чона. Странный жест, но Хосок понял, что тот, возможно, хотел сказать этим лёгким укусом. Он ощущался как… Последняя отчаянная попытка схватиться за Чона, что так радикально решает проблемы слабого и сломленного Мина. — Так… Правда будет лучше? — спрашивает Юнги, когда Хосок отстраняется с горечью во взгляде. — Я верю, что да. И Хосок уходит. А Юнги факт его ухода даже не сразу осознаёт до конца. Не понимает, что Хосок действительно ушёл, и ушёл очень надолго. Сознание Мина, будто бы пытаясь оттянуть момент полного и очень болезненного окончательного понимания своего плачевного положения, всё продолжало рисовать Юнги картинку того, что Хосок просто снова ненадолго отошёл. Ну там… Кофе попить, с кем-нибудь из врачей переговорить, а потом снова вернуться к Юнги, чтобы быть рядом на протяжении его долгого лечения. Не может же Хосок, любящий его, взаправду вот так вот взять и уйти, проигнорировав то, как Юнги будет от этого плохо. — Опять… — Юнги медленно опускается на постель, ложась набок и вытянув руку со своей капельницей, которая всё никак не закончится. Ну да, по факту времени прошло не так много с начала капельницы, это Мину кажется, что с его пробуждения прошла уже целая вечность. Очень неприятная вечность, кстати, — Опять ты думаешь о том, как тебе плохо. Хосок про это и говорил. Ты постоянно думаешь о своих чувствах, о том, как тебя что-то задевает… А он? О нём ты совсем не думаешь, эгоистичный придурок. Неудивительно, что он тебя бросил… Стоп, — Юнги снова вскакивает, да так резко, что несчастная игла всё же выскочила из вены Мина, доставив ему достаточно сильную и неприятную боль, — Он… Хоби… — Юнги зависает в полусидячем положении на койке, слегка расширившимися от шока глазами смотря на постель, — Нет… — на белое покрывало падают первые тяжёлые слёзы Мина, — Нет, Нет!.. Он… Правда?.. — едва выдавливает из себя резко охрипшим голосом Юнги, чувствуя, как боль, будто пламя, быстро пожирает Мина изнутри, оставляя ноющую пустоту. Эту пустоту мог бы, должен был бы заполнять Хосок, но он… — Бросил меня. Бросил. Жуткое слово. Юнги, произнося его, представил себя на месте того самого бродячего неупокоившегося кота, про которого недавно написал новеллу. Страшный и несчастный, поэтому ненужный. Только если по отношению к коту это было абсолютно не справедливым, то для такого законченного наркомана, как Юнги… Ещё как справедливо. Нарочито несчастный наркоман, эгоист, перетянувший всё возможное внимание на себя, но так и не исправился хотя бы чуть-чуть. Уделил все свои силы на проработку травмы (с чем тоже справился весьма посредственно), а на главную свою проблему решил не обращать внимание, решив, что она сама как-то уйдёт. И даже с пониманием всего своего ужасного поведения, осознанием гигантской ошибки в лице собственного эгоизма, Юнги не может остановить от ещё одного акта жалости к себе. Он снова будет долго и громко плакать, истерически ударяя кулаками подушку, потому что иначе не может. Жалеет и ненавидит себя, в этом весь Мин Юнги. И он скорее будет полагаться на то, что местные врачи изменят его поведение и отношение к себе, чем сам будет пытаться измениться. Возможно… Рано он стал человеком. Юнги не знает сколько времени прошло до того момента, когда он вновь оказался в компании Ёнджуна, что суетился рядом с ним, обрабатывая небольшую ранку на локте Мина, которая появилась, когда Юнги так неаккуратно отнёсся к своей капельнице. Чхве ещё и говорит что-то своим спокойным приятным голосом, видимо, пытаясь успокоить слишком сильно плачущего Юнги. — …Юнги, я понимаю Ваши чувства, однако… Ради Вашего же собственного благополучия я буду вынужден вколоть Вам успокоительное, иначе эта истерика может возыметь для вас неприятные последствия, — словно у маленького заплаканного ребёнка, Ёнджун протирает лицо Мина от всех этих слёз, размазанных по нему. — Д-давайте… — Юнги наконец-то начинает произносить хоть что-то, кроме надрывного плача, — На «ты». Мне так будет лучше, — проговорил Мин хрипло и тихо. Ёнджун укладывает его поудобнее на койку, обрабатывает плечо Юнги и аккуратно вводит ему то самое успокоительное, о котором говорил, — Ой!.. А что это? — внезапно дёргается и нервничает Юнги. — Самое обычное успокоительное, никакого наркотического эффекта, не переживайте, — заверяет Мина Ёнджун, — Хорошо, если Вам… То есть, тебе так будет комфортнее, можем перейти на «ты», — кивает Чхве, делая записи в, по всей видимости, больничной карте Юнги, — Сейчас тебе стоит постараться уснуть. Завтрак у нас в девять утра, на него выделено полчаса. Потом утренние анализы, а дальше расписание может меняться. Конкретно завтра после анализов ты пойдёшь к своему лечащему врачу, потом обед, тихий час и психолог. В принципе… Наверное, хотя бы ближайшие дни у тебя будут именно такими, если лечение будет идти по плану. А, и, естественно, ежедневный приём лекарств, тебе за это переживать не нужно, я за это несу ответственность. Тебе нужно… Просто слушаться и не бунтовать, — пожимает плечами Ёнджун, — уверен, мы сработаемся, и через месяц ты выйдешь отсюда совершенно новым человеком. Юнги кивает, как-то совсем не заинтересованно посмотрев на Чхве, а потом прикрыв глаза. — Понимаю, сейчас тебе наверняка несладко… Но постарайся отпустить весь негатив, который преследовал тебя во внешнем мире. Здесь тебя никто не обидит, — мягко улыбнулся Ёнджун. — Он ушёл. Потому что я наркоман и думаю только о себе. Он бросил меня, — бормочет Юнги, обращаясь скорее к себе, чем к Чхве. — Оу… Я сожалею, но, — Ёнджун печально вздыхает, — Ничего дельного сказать не смогу, обсуди это завтра с психологом. Если у тебя больше нет вопросов и проблем, то… Спокойной ночи? — Ага, — проговорил Мин и отвернулся к стене, весьма красноречиво показав медбрату, что разговоры на сегодня точно закончены. И вскоре Юнги остаётся один, но ещё очень долго не засыпает, всё так же захваченный слишком печальными мыслями о Хосоке, бросившем его.

***

Следующий день проходит у Юнги практически ровно по тому расписанию, которое ему ранее озвучил Ёнджун. Только сам Мин после всего пережитого стресса действовал весь день на автомате и очень молчаливо. Даже нет, он вообще, кажется, ни слова не сказал, просто кивал всем инструкциям от Ёнджуна и своего лечащего врача, имени и лица которого он не запомнил даже после достаточно долгой его речи о предстоящем лечении Мина. Именно из-за абсолютной неразговорчивости Юнги не состоялась его сегодняшняя запланированная встреча с психологом. По совету лечащего врача, который, собственно, ни капли не был удивлён подобным поведением пациента, после обеда Мина вернули в палату и сразу предупредили о том, что сегодня его тихий час будет дольше за счёт отмены сеанса с психологом. — …Надеюсь, завтра ты будешь в лучшем состоянии. Отдыхай, Юнги, — Чхве особенно мягко и приветливо называет имя Мина. Говорят, что такое обращение по имени может быть полезно для таких пациентов, как Юнги. Мин снова молча кивает, бегло взглянув на Ёнджуна опустошённым взглядом глаз, которые явно много плакали этой ночью. — Приятного отдыха, — Чхве не теряет этой своей приятной мягкой манеры общения с Юнги и, попрощавшись с ним, почти что выходит из палаты, но Мин внезапно подаёт голос. — Когда я проснусь… — после долгого молчания голос Юнги заметно хрипит, — Обеспечишь меня блокнотом и ручкой? — Мин с лёгкой надеждой во взгляде смотрит на Чхве. — Зачем, если не секрет? — интересуется медбрат. — Я же всё-таки писатель, — кривовато улыбается Юнги. Ёнджун кивает, поняв намерения Мина. Возможно, занятие любимым делом поможет ему в выздоровлении, поэтому зачем отказывать? — Ручки у нас запрещено давать пациентам. Я принесу тебе мягкий карандаш, — отвечает Ёнджун и покидает палату окончательно. — Спасибо, — Юнги провожает Ёнджуна взглядом, после чего укладывается в постель и отворачивается лицом к стене, пытаясь заснуть. Это сложно… Ведь каждый раз, когда Юнги оказывается близок к тому, чтобы погрузиться в сон, в его ушах снова начинает раздаваться голос Хосока, говорящий все те ужасные слова, и глаза Мина снова оказываются на мокром месте.