Bite me

Шестое декабря. Вчера был мой первый день лечения, но помню я его очень смутно, поэтому считаю целесообразным начать ведение записей, начиная именно с сегодняшнего дня. Сознание кажется ясным, однако мне всё ещё до жути пусто и при этом больно внутри. Очевидно, с начала лечения прошло слишком мало времени, чтобы из моей головы действительно исчезли все тайные порывы употребить что-либо. Кажется, раньше я вообще не думал об этом желании… А сейчас постоянно ищу и обнаруживаю его в своей голове. Видимо, подобная рефлексия возникает из-за места, где я нахожусь. Сложно не анализировать своё отношение к наркотикам, находясь непосредственно в наркологической клинике. Из-за этих мыслей дыра внутри ощущается всё сильнее. Хочется её заполнить, хотя бы на время, с чем раньше прекрасно справлялись наркотики. Какой кошмар… Теперь я, оказывается, действительно зависим и действительно не могу себя контролировать. Грустно полностью осознавать то, насколько я плох. Не то чтобы я не знал этого, просто… В порыве эмоций это не так печально осознавать, как на холодную трезвую голову. В общем, продолжу наблюдать за моим лечением и изменениями настроения в течение этого месяца. Ах да… Совсем позабыл упомянуть свои чувства по ещё одному очень важному поводу. Хоби. Я виноват. И мне больно. И пока что мне больше нечего сказать. Разве что… Да, вчера мне было настолько тяжело принимать факт твоего отсутствия ещё целый месяц, что хотелось правда умереть, да только врачи ведь всё время наблюдают за мной. Возможно, скоро начнут действовать антидепрессанты, и моё отношение к нашему, надеюсь, временному расставанию изменится. Но пока что мне действительно очень больно, хоть я и принимаю и понимаю всю свою ужасную вину. Может, всё-таки тебе не стоило быть настолько жестоким о мне? Хотя… Нет, я заслужил. Я сделал тебе гораздо больнее, думаю. Посмотрим, что будет дальше.

***

Желая отследить своё моральное состояние в течение всего месяца в клинике, Юнги решил коротать свободное время за записями в блокнот, любезно предоставленный ему Ёнджуном. Вроде бы, это действительно неплохая идея, поможет отрефлексировать весь бардак чувств, а потом будет интересно прочитать после выздоровления этот своеобразный личный дневник. Однако, заполняя первую страницу, Юнги почувствовал всю тяжесть подобной рефлексии. Лист блокнота примерно к середине текста уже получил по себе первый урон в виде солёных капель слёз Мина. И, будто мало самого паршивого самочувствия Юнги, он ещё и чувствовал себя слишком жалким из-за того, что даже в таком большом тексте, по его собственным ощущениям, не смог выразить всех своих чувств. Ему всё казалось, что написал он ничтожно мало… Что совершенно никак не раскрыл себя на этом ничтожном клочке бумаги. — Ну и ладно… Лучше, чем ничего, — шмыгнув носом, проговорил Юнги, немного смирившись с тем, как довольно жалко сейчас выглядит его «работа», если можно так назвать этот поток мысли на бумаге. И, закончив писать, Юнги убирает блокнот и готовится ко сну. Завтра он также планирует продолжить вести этот маленький дневник. *** Шестнадцатое декабря. Десять дней я не брался за этот дневник. Я просто не мог понять, что мне вообще писать здесь, ведь каждый мой день, прожитый здесь, абсолютно идентичен предыдущему и следующему за ним. Никаких выдающихся событий. Совсем ничего не происходит. Я просто каждый день ем примерно одну и ту же здоровую еду, принимаю лекарства, общаюсь с врачами и психологом… Я даже разговоры с психологом почти сразу забываю, настолько пусты дни, что я проживаю тут. Моё состояние стабильно и не меняется ни в одну из сторон. Ну почти… Если в голове всё стабильно, то моё тело… Ох, оно ужасно. Я правда ненавижу его. Это правда именно я довёл его до такого состояния? На плечах какая-то ужасная сыпь. Врачи говорят, что она скоро пройдёт, если не нарушать лечение… Но от этого не легче. Я не хочу выглядеть плохо, но я выгляжу просто ужасно. Ранка на вене так и не зажила толком, а ещё мой шрам на лице стал выглядеть хуже, чем был раньше. И лицо опять бледное, но не такое красивое, как в то время, когда я был вампиром. Сейчас… Оно серое какое-то. Жуть просто. Это всё… Просто последствия длительного употребления наркотиков? Говорят, могло быть и хуже, я ещё легко отделался почти только лишь внешними изменениями. Я пока промолчу о своих чувствах… Я ещё не обдумал всё окончательно. И думать об этом всём слишком больно.

***

Двадцать первое декабря. Я действительно жалок и ничтожен. Но, кажется, всё не так кромешно, как кажется. Я хочу постараться… Чтобы Хоби гордился тем, что любит меня. И… Думаю, я всё-таки люблю его, а не его отношение ко мне. Да, думаю так. Я слишком скучаю именно по Хоби, по его добрым глазам, улыбке. Неважно кому и чему он будет так улыбаться, я просто хочу видеть его счастливым. Если он решит, что нам не по пути… Мне будет очень больно. Но не потому что я лишусь его заботы. Как показывает практика, мило общаться и заботиться о тебе могут люди, не любящие тебя. А вот любящие… Это нечто гораздо большее. Это что-то про простое желание быть рядом. Клянусь, когда моё лечение закончится, я заставлю Хоби рассказать всё то, о чём он до сих пор молчал. P.S: завтра я собираюсь рассказать психологу о моём изнасиловании. Возможно, так я наконец-то пойму, что мне с этим всем вообще делать…

***

— Добрый день, Юнги, — привычно добрым голосом Мина приветствует тепло улыбающаяся женщина-психолог. Поздоровавшись с ней в ответ, Юнги садится на мягкое шуршащее кресло-мешок и, взяв в руки большого плюшевого зайца, задумчиво уставился куда-то перед собой, изучая глазами по-детски яркий ковёр с изображёнными на нём зверушками. Кабинет психолога в этой клинике в принципе был полностью оформлен в милом детском стиле. Мягкие кресла-мешки, множество плюшевых игрушек, среди которых можно выбрать себе фаворита, которого можно обнять и использовать как подушку для слёз, нежно-розовые стены, на которые были приклеены вязаные цветочки, да даже одежда психолога буквально домашняя, из-за всего этого создаётся уютная атмосфера дома, будто выговариваешься не серьёзному человеку, выполняющему свою работу, а собственной маме. Примерно минуту Юнги молчит, не зная, с чего начать. Он будто надеется, что его мысли будут прочитаны, и госпожа психолог сама начнёт этот трудный для Юнги разговор. — Мне кажется, ты хочешь мне рассказать что-то важное, Юнги, — аккуратно, не давя на Мина, замечает психолог, — Я готова тебя выслушать. Закусив губу, Юнги медленно поднимает взгляд на женщину, а потом снова отводит его куда-то в сторону. — Да… Я думаю, сегодня я наконец-то готов рассказать свою историю. То, из-за чего я вообще начал… Употреблять, — медленно и весьма неуверенно говорит Юнги. Главной проблемой в том, чтобы рассказать о прошлом Юнги, было то, что эта история просто-напросто имела нечеловеческое происхождение. Он ведь не мог признаться в том, что был вампиром. Поэтому также много времени Юнги потратил не только на моральную подготовку к этому рассказу, а ещё и на то, чтобы сократить историю до такого уровня, когда главный её смысл и проблемы Мина не пропали, но потеряли всё вампирское. И наконец-то Юнги придумал такой сюжет. — Я слушаю тебя, Юнги, — кивает психолог, подготовив бумагу и ручку, — Расскажи всё, что считаешь нужным. Уверена, это поможет твоему дальнейшему лечению. — Да… Хорошо, — кивает Мин, крепче обнимая игрушку, — Пару лет назад… Один человек, он был врачом, поэтому, кстати, я врачей боялся, — Юнги немного скачет по темам, но это вполне нормально для его положения, — Он втёрся мне в доверия, а молод был, доверчив и глуп, поэтому доверился. Я ещё и всё время один жил, поэтому внезапное внимание и забота ко мне были очень неожиданны и приятны, они мне голову вскружили. И вот… Он втёрся мне в доверие, похитил меня, изнасиловал и накачал наркотиками, чтобы я легче справился с болью. Эффект произвёл на меня сильное впечатление, а в сочетании с ужасной душевной болью я быстро подсел на эту дрянь. Хотя… Очень долго отрицал, что имею зависимость. Думал, что просто лечусь от… Так скажем, побочек, — Юнги пожимает плечами и нервно усмехается. Признаться честно, он сам с себя удивился от того, как легко он рассказал эту свою историю. А где море слёз? Где трясущиеся руки? Где голоса в голове? Неужели лекарства действительно помогают?.. Или же просто Юнги наконец-то постепенно начал принимать всё то, что произошло с ним и стал не так болезненно переживать просыпающиеся воспоминания, — Вот… Такая у меня история. — Да… Так стало значительно понятнее, признаюсь честно, — задумчиво произносит психолог, делая записи для дальнейшего анализа слов Юнги, — Скажи, Юнги, а тот, кто совершил это… Понёс наказание? Мне важно именно твоё мнение, даже если вдруг оно расходится с буквой закона. Юнги издал слегка жуткий смешок, чуть крепче сжав в своих руках мягкого зайчика. — Да, — хрипло выдал Юнги, тут же представив в красках тот самый момент, когда он холодно застрелил Хосока. Правда, потом от холода не осталось и следа, ведь сразу после этого Мин упал на бетонный пол и начал истерически плакать, тщетно пытаясь убить себя. Вспомнив об этом, Юнги вздрогнул, снова подняв взгляд на психолога, — Я пытался убить себя. Я просто… Не представлял, как мне теперь жить с этой грязью. я просто… Был воспитан со идеей того, что чистота тела и духа — самое главное для любого юноши. А тут это… Оно совсем не вяжется с моей идеологией, и она же заставила меня думать, что я сам виноват. Возможно, в том числе поэтому я травил себя. И… Сейчас в моих отношениях, которые и без всего этого довольно сложные, я всё ещё ощущаю себя совершенно недостойным любви. В смысле… Он мог выбрать кого угодно, кто был бы чист… А выбрал зачем-то меня. Я даже начинал думать, что он просто хотел пожалеть меня, но немного подумал… И он кажется мне очень искренним. Но я всё ещё не понимаю его выбор. — Юнги, здесь не надо понимать, — мягко улыбнулась психолог, — Любовь невозможно понять. Да, можно вывести какие-то черты, которые могли привлечь его внимание к тебе, может даже действительно первым его порывом было пожалеть тебя. Но остаться заставляют гораздо более глубокие причины. И вот это ты уже спросишь у своего партёра, когда вернёшься к нему, — женщина смотрит на время и, кивнув своим мыслям, начинает аккуратно поправлять бумаги в своих руках, — Тебе есть что ещё мне сказать? — на всякий случай уточняет она, — Теперь я примерно представляю, о чём можно будет с тобой побеседовать в дальнейшем. Тебе будет полезно, — улыбнулась психолог, посмотрев на Юнги, как-то неохотно посмотревшего на дверь. — Больше сказать нечего, — отвечает Юнги чуть печально, — Но я бы хотел ещё посидеть тут… Здесь уютно, — тихо проговорил Юнги, расслабленно вытянув ноги, опустившись ниже в кресле. — Без проблем, Юнги. Отдыхай. Сегодня ты очень много сделал для себя, — кивает психолог, не переставая мягко тепло улыбаться. И как же по-настоящему комфортно себя ощущает Юнги в этом кабинете. Однако головой он понимает, что этот вылизанный комфорт ему придётся вскоре потерять. А он на самом деле даже не против. Внутри Мина потихоньку зреет желание пытаться самостоятельно строить свой с Хоби комфорт. Это сложно, но гораздо важнее и интереснее, чем зависать в кабинете, изначально призванном создавать чувство комфорта и безопасности. Нельзя всё время полагаться на подобный идеал, нужно создавать его самостоятельно…

***

Двадцать девятое декабря. Мне больно, мне плохо, я умираю. Тело моё в относительной норме, я действительно хорошо себя чувствую, но вот в душе… Опять полная неразбериха. Психолог разговаривает со мной о повышении самоценности и это, конечно, замечательно, но из моей головы всё никак не уходит Хоби. Кажется, он с каждым днём всё сильнее забирается в самую глубь моих мыслей, пронизывает их насквозь. Любая идея, возникающая в моей голове, в итоге всё равно приходит к нему. Это немного больно… Ведь я сразу вспоминаю наш последний разговор и до жути боюсь, что он передумает насчёт меня… Не захочет быть со мной в тот самый момент, когда я окончательно сойду с ума от тоски по нему. И я так и не узнаю его поближе. Как же больно… Хоби, вернись. Пожалуйста.

***

Тридцатое декабря. Я скучаю.

***

Тридцать первое декабря, 23:58. С новым годом, Хоби. Я люблю тебя. Правда люблю. Честно-честно люблю. Ты — моё солнце. Тогда давай я буду твоей луной? Только… Будь со мной, прошу. Я люблю тебя.

***

Первое января. Я скучаю.

***

Пятое января. Я здоров. Завтра выписка. Интересно, ты меня встретишь? Или мне придётся добираться домой неизвестно как и неизвестно на чём? У меня здесь нет телефона, вообще-то. Помнишь ли ты об этом? А обо мне вообще помнишь? Волнует ли тебя бывший наркоман, бывший вампир… Но, знаешь, если ты и забыл обо мне и нашёл кого-то явно лучше меня, я не буду тебя осуждать. Я понимаю… Есть миллионы людей лучше меня. Даже если сейчас я здоров, со мной всё ещё может быть нелегко. Так что… Я пойму. Мне будет безумно больно, но я пойму. С нетерпением жду завтрашнего дня. Он многое мне покажет… Надеюсь, ничего плохого не случится. Хочу домой. И хочу выпить ещё той колы, которую ты покупал. Без сахара вкуснее, кстати. До встречи? Я люблю тебя, Хоби. И скучаю.

***

Утром шестого января Юнги снова просыпается в уже довольно привычные девять утра. За дверью палаты тихо ходят сотрудники клиники, давным-давно уже начавшие свою работу. Также они постепенно будят особенно долго спящих пациентов, напоминая им о завтраке… Всё ровно так же, как было весь этот месяц, будто этот день совсем-совсем не особенный, будто это не последняя остановка в этом долгом и довольно трудном пути становления нормальным человеком. Разница только в том, как чувствует себя сам Юнги, привычно поднимаясь с постели и выполняя утреннюю рутину. Если ещё пару недель назад все эти действия по ежедневному уходу за собой казались Юнги каким-то издевательством, учитывая его душевное состояние, то сейчас Мин умывается почти что с искренней радостью на лице. И сейчас, стоя перед зеркалом и наблюдая за тем, как с лица медленно стекают капли холодной воды, Юнги пытается вспомнить полную хронологию изменений своего состояния в течение этого месяца. Он прекрасно помнит, как первые дни просто хотел если не исчезнуть отсюда, то просто лежать в постели, не вылезая из неё. Никакие очень важные медицинские процедуры и походы к психологу особенно сильно не интересовали Мина, хоть он и понимал, что это всё очень важно для него. Юнги просто заставлял себя вновь и вновь выползать из палаты в сопровождении Ёнджуна, стабильно остававшегося очень милым и приветливым. Хотя, учитывая поведение Юнги, Чхве давно должен был просто послать этого пациента куда подальше, когда тот иной раз даже не здоровался с ним, витая где-то в своих мрачных тучах над головой. Помнит Мин и то, какой ад пережило его тело. А он-то, наивный, думал, что больше никогда не будет страдать слишком сильно, как было уже когда-то… Думал, что существование в новом теле убережёт его от боли. Юнги казалось, что его просто выворачивало наизнанку, пока организм отпускал все накопившиеся в нём вредные вещества. Вечная тошнота, непонятные ранки и сыпь на теле… Мин чувствовал себя отвратительно, да и выглядел тоже примерно так же, по крайней мере видел себя именно в том самом худшем свете. Казалось, будто он просто разваливается, как душевно, так и физически. Но, как оказалось, развалился он лишь для того, чтобы со временем вновь собраться в уже достаточно приличного человека. Да, даже после всех лекарств, что он принял, и исправных походов к психологу Юнги не стал полностью счастливым и жизнерадостным человеком, но он правда очень сильно старался, особенно под конец месяца. Завтрак, последние анализы, которые показывают довольно неплохие результаты, поход к врачу за последним приёмом лекарств и рекомендациями по дальнейшей жизнедеятельности. Ну, разве что, приём лекарств, вероятно, последним не будет всё-таки. — Здравствуй, Юнги, — здоровается с Мином врач, — Как себя чувствуешь в свой последний день здесь? — интересуется он, изучая результаты анализов Юнги. — Хорошо, — отвечает спокойно Мин, пожав плечами. Он даже улыбнулся слегка, хотя обычно весьма хмуро сидел на приёмах у врача. — Правда? — удивляется мужчина, посмотрев на Юнги из-под оправы очков, — Обычно ты уставшим голосом отвечаешь «нормально». А тут тебе наконец-то хорошо стало? — усмехнулся он, — Впрочем, я рад за тебя. Ты действительно проделал огромную работу, думаю, ты сам это понимаешь. Молодец, Юнги, — врач протягивает Мину его больничную карту, — Можешь на досуге посмотреть свой прогресс. А, и вот, — также он выдаёт Юнги список лекарств. Вроде не очень длинный, но у Юнги уже глаза разбегаются от всех этих сложных названий, — Первые полгода тебе ещё нужно будет поддерживать своё состояние. Через четыре месяца можно будет начать постепенно уменьшать дозу антидепрессантов, а всё остальное, повторюсь, только через полгода, не раньше. И, если почувствуешь, что через две недели после окончания приёма антидепрессантов, тебе снова нехорошо, то стоит вернуться к ним. Если что, не бойся, я абсолютно все рекомендации подробно выписал тебе ещё в рецепте. И на ближайшие две недели лекарства у тебя будут, потом придётся купить. Только не забудь эту самую первую партию забрать из своей палаты. Вопросы есть? — Ага… — тянет, глуповато хлопая глазами, пока рассматривает свой список лекарств и все записанные в нём же рекомендации, — В смысле нет, вопросов нет. Я всё понял. Только… — с лёгкой надеждой во взгляде Мин смотрит на врача, — Когда я могу поехать домой? На этот вопрос мужчина отвечает не сразу. Слегка задумчиво нахмурившись, он встаёт из-за стола и подходит к окну, выходящему, кажется на парковку. Со своего места Юнги просто не может увидеть, что там мог высматривать врач, на что он, мягко улыбнувшись, кивнул. — Да в принципе… Можешь и сейчас, если не собираешься оставаться на обед, — пожимает плечами он, — Только не забудь вещи собрать. — Нет, спасибо. А вещи я собрал ещё вчера, — широко улыбнувшись, Юнги резво вскакивает с места и направляется к двери. Только у неё Мин останавливается и, обернувшись в сторону врача, с благодарностью смотрит на того, — До свидания. И… Огромное спасибо Вам за всё. Юнги делает глубокий поклон, после чего уходит, когда врач, приняв благодарность, отпускает его. И, идя по коридорам клиники, Мин опять смахивает с лица слёзы, только в этот раз плачет он от искреннего и огромнейшего счастья. Он правда здоров? Правда больше не сорвётся на отвратительные вещества? Да, правда. А ещё всего через несколько минут Юнги предстоит ещё сильнее расплакаться.

***

С расстёгнутой нараспашку курткой и сумкой, закинутой на плечо, Юнги спокойным неспешным шагом спускается вниз по лестнице, постепенно отдаляясь от главного входа в клинику. Сейчас Мин более-менее отошёл от ярких эмоций, что ранее бушевали в нём. Сейчас он напряжённо думает о том, как бы вообще добраться домой, учитывая то, что в сумке Юнги даже налички нет, а карта, конечно же, оставлена дома, поэтому на общественном транспорте проехаться Мин не сможет. Попросить кого-то подвезти его? Нет, точно нет. Юнги не доверяет людям настолько сильно, да и денег у него всё ещё нет при себе. — Пешком что-ли… — тянет Мин обречённо, остановившись примерно на середине двора клиники. Впереди парковка, а потом и дорога… Надо бы ещё найти хоть какую-то карту, чтобы понять, где Юнги вообще, и где его дом. Тяжело вздохнув, Юнги оборачивается к больнице и, немного попятившись назад, с лёгкой улыбкой посмотрел на это изящное здание. Он действительно очень благодарен всем тем врачам, что вытерпели его в течение этого месяца и сделали из него человека. Таким спокойным Юнги, кажется, никогда себя ещё не ощущал. Ну… Почти. Были пара моментов лучше этого… — Молодой человек, Вас случайно не нужно домой подвезти? — вдруг слышит Мин у себя за спиной, где-то в нескольких метрах, в сторону парковки. И сердце Юнги тут же замирает, а глаза опять начинают сиять набирающимися слезами. Он, не оборачиваясь, уже прекрасно знает, кто там стоит, предлагая подвезти его домой. Юнги коротко кивает, нервно заламывая руки, чувствуя уж очень сильную дрожь в побледневших от холода пальцах. Снег так и валит на не очень тепло одетого Мина, а он стоит и не может даже капюшон натянуть на уже слегка мокрые от снежных хлопьев волосы. — Совсем себя не бережёшь, — проговорил Хосок. Юнги слышит его приближающиеся шаги и невольно улыбается всё шире и счастливее. Только плакать от этого ощущения искреннего счастья Мин не перестаёт. И, когда Хосок, оказавшись так близко за спиной Юнги, что тот чувствует всем тылом тепло его тела и слышит дыхание Чона, раздающееся где-то над ухом, Мин тут же первый разворачивается и бросается обнимать Хосока так крепко, как только сможет, — Эй… Капюшон, — усмехается Чон, одной рукой отвечая на объятия Мина, а другой аккуратно натягивая на голову Юнги хотя бы тёпленький капюшон его толстовки, — Я… Тоже рад тебя видеть, Юнги, — в голосе Хосока слышится лёгкая неловкость. Но также Мин слышит, как он улыбается, говоря это. — Я скучал, — наконец-то сказал Юнги. Тихо, слегка сдавленно и жалобно, но абсолютно искренне. — Я тоже, — ответил Чон, осторожно прижав Мина к себе. Кажется, что между ними и не было никаких серьёзных и неприятных разговоров. Кажется, будто всё всегда было хорошо. Но, конечно же, оба они понимают, что им обоим предстоит долгий и очень важный для них обоих разговор. — Рассказать тебе секрет? — аккуратно спрашивает Хосок, заглянув в лицо Мина, когда тот немного ослабил свои объятия. Получив кивок Юнги, тот продолжил, — Пару лет назад я лежал тут. До Юнги не сразу доходит смысл слов Хосока, слишком уж медленно он сейчас соображает, сильно впечатлившись тем, что Чон действительно пришёл за ним, повезёт его домой… — Ты… Что? — глаза Мина слегка расширяются от удивления, а сердце снова слегка замирает от чувства ужаса, возникшем при полном осознании сказанного Хосоком, — В смысле… Упал тут где-то, что-ли? — хихикнул Юнги нервно, попытавшись перевести всё в шутку. Потому что слишком тяжело поверить в то, что такой правильный Чон мог когда-то сталкиваться с такими страшными вещами. Но, видя серьёзное лицо Хосока перед собой, Мин понимает, что Хосок имеет ввиду именно то, о чём Юнги думать не хотел. — О боже… Хоби… — выдыхает Мин и аккуратно прижимается лицом к груди Хосока, — Я… Должен был узнать об этом раньше. Должен был… — Ничего ты не должен был, — вздыхает Чон, через капюшон толстовки погладив Юнги по голове, — Да и, если честно, с моей стороны было довольно неправильно так себя вести с тобой месяц назад. Кажется… Я слишком сильно перенервничал и много лишнего наговорил тебе. Прости… Да ещё и сверху этого был слишком горд?.. Поэтому так и не навестил тебя. — Ты ведь сказал, что навещать меня не будешь. Поэтому я и не ждал тебя, — тихо проговорил Мин. — Но из моральных соображений… Я должен был это сделать, — возражает Хосок. — Нет. Не должен, — твёрдо настаивает Юнги, — Мне действительно нужно было остаться одному и всё обдумать. И вылечиться, конечно же. И сейчас я с полной уверенностью могу сказать, что… — тут на губы Мина аккуратно ложится холодный палец Хосока. — Давай дома поговорим? Мне кажется, ты вот-вот замёрзнешь и заболеешь. Где твоя шапка? А куртка почему не застёгнута? Ты так и не научился беречь себя? — расстроенно дует губы Хосок, самостоятельно застёгивая куртку на Юнги. — Хорошо… — кивает Юнги, слегка нервно начав кусать свои губы. — Не делай так, — аккуратно делает замечание Мину Хосок, поведя его в сторону машины, — Это вредная привычка. — Из всего, что я делал, это наименее вредная привычка, — горько усмехнулся Юнги, усевшись на переднее пассажирское место в машине. Сейчас Хосок приведёт его в любимую уютную квартиру, они сядут пить тёплый чай… И будут обсуждать всё самое важное, будут почти что заново выстраивать свои отношения, изрядно пострадавшие после последнего передоза Юнги, слишком честных слов Хосока и целого месяца, проведённого вдали друг от друга. Может прямо сейчас они и вполне нормально общаются, но оба прекрасно понимают, насколько сильно им неловко и просто плохо держать в себе столько важных слов, ожидая, пока они останутся наедине и обсудят всё. А теперь Юнги ещё и надо что-то делать с новой информацией о том, что когда-то Хосок был пациентом этой клиники. С примерным пониманием того, что Чон мог пережить, раз оказался здесь на больничной койке, Мин ощущает себя ещё более жутко, вспоминая то, как часто Хосоку приходилось видеть его под действием тех самых веществ. Что он чувствовал тогда? Вспоминал себя в прошлом, вероятно? Наверняка Хосоку было больно, даже очень. — Прости, — тихо проговорил Юнги, — Ничего не говори только сейчас. Просто прости меня, пожалуйста. Я правда был очень плох. Я правда не обращал внимание на твои чувства. Правда вёл себя так, будто ты по умолчанию должен быть рядом и спасать меня. Ничего не говори, — Мин крепко сжимает в руках ткань своих джинс, — Просто прости меня, если сможешь. Я… Буду очень стараться исправиться, — Юнги смотрит на Хосока, будто пристыженный щенок. Осторожно и весьма печально. — Я верю тебе, — только и ответил Хосок, слегка улыбнувшись. В этот момент машина паркуется у дома Юнги. Хосок выходит из машины и, обойдя её, открывает дверь со стороны Юнги. Не успел тот сам выйти, как Чон уже успел протянуть Мину руку, которую тот, не задумываясь, взял. — Пойдём домой, Юнни.