Там, где зарыт топор войны

             Она часто бывала на пруду возле старого кладбища. Мама не очень понимала, почему маленькой Луз так нужно было обязательно сбежать в лес, туда, по тропинке мимо ветхой хижины, по высохшему оврагу, где всегда растут кучками большие грибы, промочить ноги в мутном мелком пруду и залезть на островок, застывший в безмолвии посреди затопленной ложбины. Луз и сама не очень понимала, почему. Наверное, ей нигде так хорошо не грустилось. Это место казалось оплотом покоя. Ничто не волновало старые надгробья, ни одна буря не задевала заливший низину пруд. Покой этого места казался почти потусторонним. Будто просачивался сюда с той стороны от границы мира живых.       Луз это кладбище умиротворяло. Только здесь она вдруг чувствовала в себе желание сесть молча и не делать ничего. Хотя бы какое-то время. Просто слушать тишину. Иногда она ходила между надгробиями, читала надписи на камне. Гадала, какими были люди, чьи имена уже почти стёрты не прожитыми веками.       Очень странно было смотреть на человека, чьё имя она видела на надгробном камне.       — Мы что, в аду?       Филипп Виттебейн, пристально разглядывающий её, как какую-то диковинку, приподнял вверх одну бровь.       — А что, похоже?       Луз огляделась. Вокруг поляны возвышались красные ёлки, а над головой в просвете между ветвями виднелось отливающее фиолетовым небо. Лучи утренней зари, проглядывающие сквозь пушистую хвою, окрасили лужу зелёной крови под ногами Филиппа в нежные золотистые тона.       — Ну… Я думала, что в аду людей жарят на масле и сдирают кожу или вроде того…       — И то, и другое вполне может с тобой произойти, — невозмутимо ответил Филипп.       Он смотрел на Луз внимательно, не отрывая взгляда, но понять, шутит ли он, было сложно. Хотя Луз уже знала наверняка, что шутить он умеет. И последняя его шутка тоже была про поедание детей…       — Это вы такими вещами занимаетесь, мистер Виттебейн?       Всё с тем же ровным лицом он ответил спокойно:       — Я — нет.       И подумав немного, всё-таки добавил:       — Лучше не приближайся к феям, которые кричат «мне нужна твоя кожа».       — Ух ты. — Луз вскинула брови. — Да я как-то и не собиралась. Им что, кто-то отвечает, «а мне твоя нравится, давай меняться»?       Филипп пожал плечами.       — Феи не очень умные. На Кипящих Островах ум не в почёте.       Так вот, как это место называется. Оригинально, ничего не скажешь.       Ещё какое-то время Филипп молча изучал Луз взглядом с ног до головы, выцепляя отдельные детали и, вероятно, делая про себя какие-то выводы. И наконец вынес свой вердикт:       — Ты… человек, — констатировал он, разглядывая её уши, почему-то.       Прозвучало так, словно быть человеком это что-то странное.       — А что, — начала Луз с подозрением, — много на Кипящих Островах людей?..       — Не много, — ответил Филипп исчерпывающе.       А потом отвернулся и сосредоточил своё внимание на, очевидно, куда более интересном, чем Луз, предмете — трупе плотоядного растения.       — Эм, — Луз хотела обратиться по имени, но вдруг вспомнила, как перебрала вообще все варианты неформальных обращений, пока висела на волоске от смерти, и ей стало неловко, — сэр?..       Обычно, при знакомстве с новым человеком дальше бы последовало пояснение, как и в каком тоне человек хочет, чтобы к нему обращались. Филипп, очевидно, обычным человеком не был. Поэтому пояснять ничего не стал.       Луз повисшее молчание казалось неловким, и нарушить его первой она не решалась.       Подойдя и присев возле трупа на корточки, Филипп примерился ножом и ткнул в основание бутона, куда-то туда, где тот же самый нож перерезал что-то критически важное для жизни цветка. А потом провёл ножом вдоль по чаше, надрезая сочные листья. На землю полилась зелёная кровь — иначе назвать эту жижу язык не поворачивался, цветок казался Луз слишком живым, слишком животным, чтобы вместо «кровь» подумать «сок». И запах повеял яркий, металлический. Именно как от крови. А потом пахнуло тухлятиной. И Филипп, поднатужившись, провёл второй разрез, поперёк. И, вставив нож поглубже и надавив на рукоять, раскрыл лезвием утробу монстра. У цветка в бутоне оказался большой желудок. Совсем похожий на желудок кого-то вроде коровы, много складок и отделов, лежащих в разных частях бутона. Стойкий запах тухлятины и…       — О, это мой рюкзак!       Краешек дорогой её сердцу вещи Луз опознала по множеству прицепленных на ткань значков. Рюкзак лежал в глубинах бутона и едва выглядывал из обхвативших его со всех сторон плотных влажных стенок.       Филипп скинул сюртук на землю, подальше от лужи крови и слизи, закатал рукава свободной старомодной рубашки и стал резать опять мясистые лепестки, раздвигать их руками, не боясь запачкаться в густой зелёной крови. В какой-то момент он и вовсе зашёл сапогами в кучу внутренностей. Пахло оно всё ещё не розами и скошенной травой.       Когда, по локоть измазанный в зелёной дряни, Филипп вытащил из глубин желудка плотоядного растения благоухающую мертвечиной кучу сомнительного мусора, Луз поняла: им двоим суждено было встретиться.       Маленькая Луз, когда ей было лет семь, принесла домой змеиную кожу. А в этом году уговаривала маму купить ей змею-питомца. Мама не согласилась. Тогда Луз наловила змей в лесу и притащила их в школу. Ни одноклассники, ни директор, её попытку оживить школьные будни не оценили, а её мама получила рекомендацию отправить Луз в лагерь для особенных детей.       Но даже в лагере, где все дети такие же особенные, Луз вряд ли удалось бы покопаться в кишках огромного мёртвого животного.       Филипп её к участию не приглашал, но и препятствовать не стал. Так что Луз тоже приблизилась. Подтянув перчатки повыше, она достала из кучи ещё сохранивший очертания рюкзака слизистый комок. Вонял он, благо, чуть меньше, чем некоторые другие предметы, напоминающие своей формой черепа разумных и не очень существ.       Содержимое рюкзака, как ни странно, пострадало не сильно. Продавца, год назад активно убеждавшего её маму купить в дополнение к телефону плотный чехол и защитный экран, Луз теперь, оттирая телефон травой от слизи, вспоминала с благодарностью. Потрёпанная и влажная книга явно видала лучшие времена, но отважно прошла испытание желудком чудовища. Не даром специальное издание делают на плотной мелованной бумаге! Обложку зубы цветка на удивление почти нигде не пробили, и пострадало благо только начало книги, на вкус Луз несколько затянутое и переполненное клише. Специи… Специям был каюк. Мешочки пропитались вонючим желудочным соком насквозь. Добавлять это в еду Луз уже ни за что бы не рискнула, даже если бы ей пришлось есть несоленую овсянку больше недели подряд. Шоколад, было похоже, пережил экстремальные условия благодаря фольге, хотя Луз всё равно смотрела на него с подозрением. С рюкзака пропали несколько значков. Луз чётко помнила, что на одном из них были Азура с Гекатой. Потеря отдавалась в груди тоскливой колючей болью.       В куче, которую тем временем разбирал Филипп, помимо костей, клочков шерсти и прочих свидетельств состава диеты монстра обнаруживались всякие интересные штуки. Блестящие металлом пуговицы и пряжки, красиво переливающиеся в свете утреннего солнца, длинная цепочка, ножны от кинжала и даже тусклое колечко, в общем всё, что желудок цветка не сумел переварить. Что-то Филипп осматривал и тщательно вычищал, складывал на расстеленный рядом кусок ткани, а что-то выкидывал обратно в кучу костей. Некоторые кости и зубы он кстати тоже чистил и откладывал на ткань. Пару раз ему попадались значки которые он с недоумением разглядывал, а после отдавал Луз. Значка с Азурой и Гекатой среди них так и не обнаружилось.       — Полагаю, раз ты всё ещё здесь, проход между мирами уже закрылся.       Вот так без предисловий, Филипп вдруг огорошил её риторическим утверждением, в котором информации было больше, чем в его ответах на прямые вопросы.       — Но мне необходимо знать, где ты прошла через грань.       Луз моргнула, поднимая голову. Остатки рюкзака, кое-как вычищенные от слизи, местами прогрызенные насквозь, ничком лежали перед ней на траве и не подавали признаков жизни. Её так застали врасплох слова Филиппа, что она едва не почесала нос испачканной воняющей перчаткой.       — Честно говоря, понятия не имею, как это произошло… Я просто уснула у пруда в лесу, а проснулась на берегу моря. Смотрю рука скелетная из воды торчит… Ну понятно, что не Земля уже. Ещё море кипит. Потом чайки, мухи, камни…       Филипп нахмурился.       — Сколько ты здесь?       — Четвёртый день.       — Долго.       Луз была согласна. Ей эти трое суток показались вечностью. Было приятно, что незнакомый по сути человек беспокоится о ней. Она слегка улыбнулась.       — Проход не найдём, — пробормотал Филипп, глядя в сторону и словно что-то подсчитывая в уме.       Улыбка Луз увяла.       Мужчины… эмоциональный интеллект табуретки.       О значении его слов она пока старалась не думать. Найдут они что-то или не найдут, будет видно… но в груди впервые за несколько дней начала копиться колючая тревога. Одно дело, не знать о ситуации ничего. Другое дело, услышать подтверждение своим опасениям.       Филипп собрал драгоценные и не очень финтифлюшки, тщательно надраенные и почти не воняющие, бережно завернул в ткань и отправил в свою сумку. Луз распихала по карманам ветровки телефон и шоколадку (в одном из карманов наткнулась на ключи от дома и отдёрнула пальцы, словно обожглась), прицепила на грудь значки с рюкзака, и грустно посмотрела на книгу и флягу с водой. А потом так же грустно взглянула на Филиппа. Тот, ни слова не говоря, поднял Азуру и мистера Пурпл Снейк с травы и засунул к себе в сумку. Луз заметила, пока сумка была открыта, что там уже лежит то ли книга то ли папка из плотной тёмной кожи, с потёртостями на корешке. Рюкзак, пришедший после пребывания в желудке звездозуба в негодность, остался лежать рядом с трупом.       Не имея сил терпеть последствия активного копошения в кишках, они дошли до родника под белой скалой. Было даже неловко марать эту миленькую чистую заводь, но Филипп вполне уверенно засунул руки, испачканные засохшей слизью, в воду. Заводь была составлена камнями высотой Луз по колено так, что вода заполняла её почти до краёв и уходила через ложбинку напротив костяной скалы. Ленты зелёной грязи быстро утекали, смываясь с кожи, и вода в заводи почти не помутнела от такого варварского вмешательства. Луз даже подумала, что некрупные существа могли обустроить это место специально для того, чтобы в ней можно было принимать ванну.       На пляже никаких порталов, конечно же, не обнаружилось. Только пара чёрных чаек копошились в песке у кромки прибоя. Набегающая волна оставляла после себя камешки, ветки, какие-то ракушки, и чайки быстро подбегали, ковыряли лапкой мокрый песок, от которого валил пар, и, подцепив зубами что-нибудь интересное, линяли побыстрее в сторону от новой волны.       Филипп с Луз прошлись по берегу туда-сюда. Луз тыкнула пальцем в место, где, предположительно, её выкинуло. Потом неуверенно показала ещё одно похожее место, и третье такое же. Особых примет, кроме засыпанного кострища где-то поблизости, она не запомнила, найти угли от её костра так и не удалось, но они всё же тщательно осмотрели пляж, насколько хватило терпения.       Филиппу терпения было не занимать, он как машина двигался из одной точки в другую, технично и внимательно прощупывая песок и ища одному ему ведомые признаки присутствия порталов… А вот Луз чувствовала, как бьёт ей в голову недосып. Под ярким утренним солнышком да на пустой уже вторые сутки, сжимающийся болезненно время от времени, желудок, волочь ослабевшие ноги по песку с каждой минутой становилось всё труднее. Одна нога ко всему прочему начала ныть. Когда они в очередной раз присели на землю, и стали внимательно изучать песок на предмет сыпучести или способности перемещаться в пространстве и времени, парочка чаек неподалёку начала коситься в их сторону с подозрением.       — И здесь ничего, — вздохнула Луз, устало усаживаясь на попу и стягивая с плеч ветровку.       Солнце поднималось всё выше и бриз с кипящего моря отгонял утреннюю прохладу под сень леса. В куртке становилось жарковато, и, то ли из-за жары то ли из-за чего угодно ещё, голова у Луз слегка кружилась. А Филипп как не странно спокойно ходил в своём плотном синем сюртуке, словно повышение температуры воздуха вообще никак его не беспокоило.       — Ожидаемо, — ответил он на её вздох, не поднимая взгляда от песка под ногами. — Как я сказал — времени прошло много. Было бы хорошо осмотреть место чуть раньше.       — Вообще, это было первое, что я сделала…       Филипп взглянул на неё, вероятно, предлагая ей продолжить. Луз устало пожала плечами.       — И тоже ничего не нашла. Ни порталов, ни границ миров.       Филипп едва заметно наклонил голову. Кивнул то ли словам Луз, то ли собственным мыслям.       Луз снова вздохнула. В горле осела влага горячего солёного бриза. Она посмотрела с тоскою на солнце над головой. На небо с фиолетовым отливом. На бурление кипящего моря.       — А ты… вы, сэр, давно здесь? — она посмотрела на мужчину рядом с ней.       Насколько он… молод? Или не молод. Сколько ему лет, примерно тридцать, да? Сколько из них он провёл в этом мире? Сколько Луз проведёт здесь… На надгробном камне были цифры, которых она не помнит толком, но если Филипп Виттебейн родился в семнадцатом веке а потом оказался здесь, то где сейчас Луз? В каком времени? А может это вообще не тот же Филипп Виттебейн? Может, она переместилась в пространстве, но не во времени. А может время вообще не имеет здесь значения? Как вообще работают эти порталы и откуда они взялись? Столько вопросов, а Филипп каждый раз отвечает только что-то вроде:       — Давно.       И на этом всё. Конечно. И опять в глаза не посмотрел.       — А… портал ещё появится?       — Посмотрим.       Отлично. Супер. Он посмотрит. Очень многообещающе.       — И что теперь делать? — спросила Луз риторический, безнадёжно — ответа нормального она не ждала, а настаивать и требовать сил у неё не нашлось.       Но здесь Филипп неожиданно соблаговолил о своих планах сообщить.       — Мы пойдём в деревню и переночуем там. Деревня близко. Лучше ночевать под крышей, чем в лесу. Нет смысла сидеть и ждать. Если поймём, почему проход появился именно здесь, будем знать, когда ждать его снова.       Прозвучало немного утешающе и тревога в груди, не явная пока и такая же сонная, как сама Луз, чуть притихла.       И они пошли, потому что портал не спешил открываться прямо перед ними. Филипп уверенно шёл впереди, не проверяя, идёт ли Луз следом, а Луз, за неимением других опций, вяло плелась за ним, слегка прихрамывая и думая о своей нелёгкой, несправедливой совершенно, судьбе.       Она попала в другой мир! Возможно, ещё и в другое время. И из всех людей за все времена её единственной компанией в другом мире оказался белый тридцатилетний мужик из семнадцатого века.       А ещё она устала, как последняя собака, и голодна, как целая стая, хромает на одну ногу, и потеряла любимый значок. Сейчас было бы здорово телепортироваться внезапно обратно в Грейвсфилд… А в другой мир Луз заглянула бы с удовольствием как-нибудь потом. Когда выспится и поест.       На звездозубов они охотиться не пошли. Нога у Луз разболелась нещадно, под самодельной повязкой обнаружился синяк, и царапина, которая осталась от ножа немного воспалилась. Луз понимала сейчас, как неосмотрительно было взять с собой любимую книгу и не подумать ни то что о таблетках, но хотя бы о каком-то дезинсептике. Филипп, осмотрев пристально образовавшуюся проблему, дал Луз глиняную плошечку с мазью. Ей удалось добиться от него только, что мазь должна помочь заживлению. В его сумке даже нашлась пара отрезов не самой новой ткани на бинты. Всё-таки тридцатилетние мужики, несмотря на множество недостатков, бывают крайне полезны в быту. Особенно в походном быту.       Луз готовилась стоически терпеть боль в ноге и ныть всю дорогу о том, как она устала, но Филипп внёс совершенно внезапное для неё предложение.       — А вам не тяжело? — спросила она растерянно.       И быстро поняла свою ошибку. Какой же мужчина в здравом уме признает, что ему где-то в чём-то тяжело.       — Нисколько, — ожидаемо ответил Филипп.       Судить о его внутреннем состоянии было сложно, но было похоже, что Филипп не лукавил. С Луз на спине он шёл ничуть не сбавляя шага от того темпа, которым двигался без неё, даже как будто бы, напротив, слегка ускорился.       Они шли через лес какое-то время и по дороге, что удивительно, не встретили никого, кто хотел бы ими закусить. Шаг у Филиппа был мерный, плавный, а ещё, как-то приятно было вот так сидеть у него на спине, и не думать о том, где найти еды или как убежать от хищников. Луз сама не заметила, как начала клевать носом.       Взбодрил её лишь солнечный свет, когда они вышли из-под крон деревьев на опушку леса на равнине, которая поднималась куда-то на восток с небольшим уклоном. Деревня, к разочарованию Луз, ничем особенно не отличалась от кадров, которые она могла видеть в исторических фильмах о средневековье, с поправкой на фиолетовый отлив неба и красную траву. И увидела она от той деревни только окраину — несколько разбросанных на уважительном расстоянии друг от друга небольших приземистых домов с покатой глиняной крышей.       В дверь одного из домов Филипп громко настойчиво постучал. Открылась дверь не сразу, так что Филипп, ссадив Луз со спины, продолжал долбить кулаком до тех пор, пока внутри не стукнул засов и на пороге не показалась хозяйка.       Это была совсем мелкая, ниже Луз, смуглая, завёрнутая в ярко режущие глаза цветом широкие полотна тканей, но в остальном практически обычная бабка. Голова её, совсем седая, была увита тонкими косичками с вплетёнными в них раскрашенными бусами. Единственная необычность в ней бросалась в глаза далеко не сразу, и Луз заметила её лишь потому, что начала рассматривать узор косичек и бус. Уши у старухи были острые. Натурально острые, как подрезанные, размера впрочем вполне нормального.       На Филиппа она глянула с таким возмущением…       Когда начался разговор, Луз ничерта не поняла, потому что, внезапно, старуха отрывисто каркнула что-то неразборчивое, Филипп рявкнул в ответ, чётко отрезая слоги и пропевая гласные чужого для Луз языка, старуха повысила голос, и было похоже, что разразилась ругательствами.       «Наглый ублюдок», «Старая карга» — как-то так это звучало, судя по интонациям. В той же манере они ещё какое-то время обменивались любезностями, пока Филипп не достал из сумки связку острых зубов, и старуха резко замолчала, уставившись на них большими глазами. Филипп сказал что-то ещё спокойным тоном. Старуха задумчиво пожевала губами. Постучала острым грязным когтем по подбородку.       Договориться им всё же, видимо, удалось, потому что Филипп отдал ей один зуб (оставшуюся у него связку, спрятанную быстро обратно в сумку, старуха проводила жадным взглядом), а потом за плечо Луз ухватилась и затянула её в дом широкая когтистая рука старухи. А в спину раздалось:       — Вернусь вечером.       — Что?!       Луз окончательно проснулась, и быстро обернувшись увидела, как старуха захлопывает дверь у Филиппа перед носом. И, сощурившись, деловито оглядывает Луз с ног до головы.       — Филипп, ты же не оставишь меня здесь? — пискнула Луз.       Из-за двери раздались удаляющиеся шаги.       — Сволочь, — выдохнула она, попятившись вглубь дома.       Старуха, впрочем, не попыталась её поймать или хотя бы что-нибудь откусить. Она прошла, прихрамывая, к стене, противоположной от двери, мимо Луз. И начала рыться там на полках, заваленных хламом.       Комната в доме была одна, никаких перегородок. Пара небольших окон давали довольно мало света, в котором Луз разглядела невысокий стол, лавку рядом с ним, пару сундуков в углу, полки на стенах и прямо в центре дома, на полу, земляном естественно, огороженное булыжниками кострище.       Оказалось, что то, о чём старуха с Филиппом договорились, было, по видимому, лечение (а не что-то страшное вроде продажи в рабство, как ей подумалось в первый момент). Потому что старуха, покрикивая и иногда отвешивая ей подзатыльники, заставила Луз сесть на единственную в комнате соломенную подстилку и сняла с её ноги бинты. Осмотрела царапину и налившийся тяжёлым цветом припухший синяк на голени, промяла его пальцами, заставив Луз ойкать и морщиться. Потом полила её ногу какой-то жидкостью из небольшой склянки.       А потом… потом Луз впервые увидела, что такое магия.       Старуха опустилась рядом на колени, и яркая одежда её легла полами на землю. Луз сидела, вытянув ногу в порванной штанине, и большими глазами наблюдала за происходящим. Взгляд цеплялся за чужие руки. Сухая кожа собралась складками на внешней стороне крупных когтистых ладоней, растирающих между пальцами пучок пахучих красных листьев. Ладони коснулись друг друга, разошлись домиком, сомкнув кончики пальцев, и…       Луз увидела его почти сразу, и подумала, что ей показалось. Но через мгновение маленький зелёный всполох, запертый в клетке пальцев, превратился из тусклой искры в сияющий в полумраке тёмной комнаты яркий шарик. А потом он распался на облако дымчатых изумрудных нитей, которые под неслышимую музыку поплыли вальсом по кругу.       Старуха бормотала себе под нос, будто отбивая словами такт, и раскрывала медленно ладони, а нити, пульсируя и сплетаясь, пели тихую песню светом зелёной дымки. И опускались вниз, к тёмному синяку и длинному порезу, и, обернувшись вокруг лодыжки, вплывали Луз под кожу. И кожей она чувствовала эту песню, до самой последней ноты, пока самая последняя нить не погасла, истаивая внутри её тела. И только когда прохладный свет ушёл и остались лишь отголоски песни, лишь её мягкие касания, Луз поняла, что задержала дыхание.       Царапина на ноге затянулась.       Старуха устало вздохнула, откинув голову назад и вытирая рукавом вспотевший лоб. Её подрагивающие от усталости руки опустились на колени. Луз, заворожённо глядя на свою ногу, быстро подвигала стопой. Хотя от синяка на коже ещё остались крупные темные пятна, боли не было совершенно. Она подняла взгляд. И взяла одну руку старухи, горячую и влажную от пота, в свои ладони.       — Спасибо, — сказала она.       Старуха мягко похлопала её по руке.       После лечения Луз с новой силой потянуло в сон. Старуха устроила её на соломе и укрыла каким-то покрывалом, таким же ярким, как её одежда. А потом Луз просто выключило на несколько часов. Без снов, без волнений. Только тяжесть в груди была какая-то. Как-то чувство, которое едва не овладело её мыслями, когда она нашла ключи от дома в куртке.       Филипп, как и обещал, вернулся под вечер, причём не с пустыми руками.       — Готовить умеешь? — спросил он, сгружая на землю огромный свёрток из фиолетовых листьев. Свёрток увесисто придавил потоптанную красную травку перед домом.       — И вам добрый вечер, — пробормотала Луз, потирая глаз.       Филипп даже не попытался изобразить на лице приветливое выражение. Лишь коротко кивнул.       — Если не умеешь, возьмётся бабка. Тебе результат вряд ли понравится.       — А что насчёт вас, сэр?       — Меня она к огню не подпустит.       Пока Филипп разделывал большой кусок бутона звездозуба на заднем дворе, Луз попыталась вызнать у старухи, почему ему нельзя приближаться к огню. Старуха указала на Филиппа через окно, потом на тарелку, демонстративно сделала «и-и-у», скривилась и покачала головой.       Луз поняла, жарить мясо придётся ей.       Да, это было именно мясо. И она в этом окончательно убедилась, когда старуха развела огонь (к разочарованию Луз, безо всякой магии, обыкновенным кремнем), а Филипп принёс несколько крупных отрезов растительной плоти и достал из сваленных в кучу вещей у стены с полками что-то похожее на глубокую сковородку с двумя ручками. В зеленоватом мясе звездозуба виднелись светлые прожилки, отдельные волокна, пучки сосудов…       — А звездозуб вообще животное или растение? — спросила Луз, глядя, как радостно шкворчат сочные толстые кусочки на большом огне.       Запах жарящегося мяса напоминал что-то среднее между рыбой и тыквой… А ещё Луз обратила внимание, что пар и дым уходят в небольшое чёрное отверстие в потолке.       — Он именно растение. Растение, которое приблизилось в строении к животным вследствие схожести поведения. На Кипящих Островах достаточно сильно отличается природа жизни. Особенно, если это жизнь исконно с Островов, никакого отношения не имеющая к жизни на Земле, — ответил Филипп внезапно охотно и подробно.       Луз поморгала и удивлённо повернула голову в его сторону. Это что, нормальный информативный ответ?       — А какие ещё есть отличия?       — Множество. — Филипп стоял возле стола, в руках у него снова был нож. Он взялся нарезать фрукты, которыми звездозуб утром приманил к себе Луз, на гарнир к мясу. — Большая часть живых созданий на Островах по крайней мере чувствительна к магии или способна управлять ею напрямую. Вероятнее всего, магия увеличивает разнообразие приспособлений этих существ…       — А… что на счёт земных существ?       Тут Филипп замолчал. Луз не удалось понять, почему вдруг стих его внезапный энтузиазм (если никак не изменившийся ни в выражениях ни в интонациях слог, ставший лишь чуть более активным, можно назвать энтузиазмом). Но после её вопроса Филипп скомканно ответил, что:       — На Земле магии нет. Вероятнее всего.       И добиться дальнейших разъяснений уже не получилось. Ценой титанических усилий Луз вытянула из него только что-то про то, что у людей природных способностей к магии нет, и эта информация охладила уже её собственный энтузиазм. Ну конечно, не могло быть всё так просто. Даже в магическом мире нельзя исполнить все мечты. Это, наверное, показывает, что мир Кипящих Островов вполне реален.       Никаких тебе, блин, приветственных призов, никаких имбовых способностей. Только угроза жизни двадцать четыре на семь.       Луз молча вернулась к готовке. Единственное, она ещё поинтересовалась, не особенно уже на что-то на надеясь:       — А специи в этом доме есть?       Вроде как, ведьма была целительницей. Какие-то травки на полках Луз точно видела…       — Большинство из местных специй для людей ядовиты.       Луз издала длинный мученический вздох, сгорбилась и нагнулась над сковородкой. Вспомнила с тоской о пропитавшихся желудочным соком звездозуба мешочках с солью и перцем. Ну что ей стоило насыпать специи в баночки? И взять аптечку. И не соваться на этот чёртов пруд… Что ж она такая дура-то, а?       Может, если она разревётся над стейками, сможет их хотя бы посолить.       Когда они сели есть, Луз подумала отстранённо, глядя на жаренное растительное мясо:       А ведь моральная сторона вегетарианства не имеет в данном случае никакого смысла…       И, накалывая на вилку сочный стейк, вгрызаясь в него зубами, закончила мысль:       Хорошо, что я не вегетарианка.       Еда, ей так показалось, привела её расшатанное настроение в какой-никакой порядок. Пока они ужинали она разглядывала то бабушку, то Филиппа, то убранство бедного жилища, пережевывала тщательно пресное несоленое мясо и удивительно спокойно подумала: мне, наверное, надо к этому привыкать.       И она не знала точно, о чём именно была эта мысль. Наверное, сразу обо всём.       Целиком она стейк не осилила. Не смогла.       Уже после ужина, она спросила у Филиппа, как бы невзначай, как будто ей не так уж и важно знать:       — А если портал появится, пока нас там нет… долго он будет открыт?       И Филипп посмотрел ей в глаза. И, наверное, впервые в его голосе были какие-то эмоции, которые Луз впрочем не смогла до конца распознать, когда он ответил тихо, но уверенно:       — Я верну тебя домой. Ты здесь не останешься.       И Луз опустила взгляд, cглатывая вдруг вставший в горле ком. Из груди её вырвался рваный вздох. За ним последовал короткий всхлип.       А потом она заплакала.