Амок

«I was wondering Have you ever been Anything other than true, have you? Never been good, But I’ve never been better»

      Грязные пальцы, исполосованные мелкими кровоточащими ссадинами, подрагивают, но всё ещё крепко держат древко палочки, направленное на блестящую от искры заклинания маску Пожирателя смерти. Когда выпущенная Сектумсемпра разрезает эту самую маску пополам, обнажается лицо молодого парня — почти мальчика, — рассечённое заклятьем, от чего он рефлекторно тянется руками к порезу, из которого быстро вытекает ярко-алая кровь. Для Гермионы остаётся непонятным, почему они до сих пор скрывают лица, хотя всё правительство засажено пособниками Волдеморта. Она шепчет обездвиживающее заклятье в надежде, что совсем ещё мальчик образумится и покинет тёмную армию.       Но правда такова, что ему будет попросту некуда идти.       За прошедшие четыре года война успела коснуться каждого волшебника, едва ли она обошла хоть какую-нибудь семью, оставив её в покое и целостности. Она своими крючковатыми кистями нагло облапала всю волшебную Англию, расставив братьев, сестёр, друзей, родителей по разные стороны баррикад, потому что выбор точки зрения зависел от преобладания сил противников. Легко было присоединиться к Тёмному Лорду, чьё войско насчитывало тысячи волшебников, но он был жесток с врагами и беспощаден с союзниками. Сложно было примкнуть к Ордену Феникса, потому что с каждым днём он сдавал позиции, но отбивал и старался спасти каждого своего члена, потому что их ряды заметно редели.       Гермиона шумно выдыхает через ноздри, когда ставит защитные чары, в которых заметно преуспела за последнее время, и отражает Инкарцеро обратно на мужчину, который тут же валится тяжёлым грузом на бок. Девушка слышит, как хрустят сломанные тонкие фаланговые косточки. В ярко-карих глазах, заливающихся болью агонии, она видит друзей, которые не дожили до сегодняшнего дня — у Джинни радужки были именно этого оттенка.       — Твои глаза не менее красивы!       — Мои глаза потухли, Джинни.       Это правда, потому что орехово-коричные радужки темнели с каждой пролитой капелькой крови — что чистой, что грязной. На десятки оттенков приближались к кромешной тьме, грозящейся слиться со зрачком и не оставить ни грамма цвета: лишь чёрная середина и белая склера, пронизанная паутинками красных сосудов, полопавшихся от беспокойных ночей в бесконечных временных убежищах.       Зрачки почти поглотили радужки, когда смертельный зелёный луч настиг незащищённую спину Джинни около месяца назад. Она помнит, что в ушах царил непрекращающийся белый шум, из лёгких разом выбили весь воздух, закачав внутрь мазут, не дающий сделать ни одного вдоха, чтобы прояснить мутные мысли, налипающие на стенки черепной коробки. Было больно, как будто злодей давит острым ногтем по незаживающей ране, раз за разом вскрывая сухие корочки. Уизли кричала перед тем, как замертво упасть к ногам подруги и больше никогда не напомнить о её непоколебимой силе.       — Гермиона, ты справишься. Ты должна.       Эхом проносятся в голове слова, озвученные давным-давно добрым, заботливым голосом подруги, когда она аккуратно обрезала заклятьем длинные кудрявые локоны Грейнджер, которые на последних курсах были её гордостью. Накануне Пожиратель схватил её за волосы, собранные в хвост, и почти смог увести за собой. Джинни вовремя среагировала и выпустила в него Янао Мерентюр — заклятие древней тёмной магии, убивающее жертву за несколько секунд в мучительной агонии. Применение, в отличие от Авады, приносило такую же боль и волшебнику, его сотворившему.       За всё время войны Гермиона ни разу не применила заклинание, найденное ею в пыльных фолиантах на площади Гриммо, и дело было не в страхе за себя — она не боялась боли после всего того, что успела перенести, но девушка не могла поверить, что хоть кто-то из Пожирателей заслуживает такой мучительной смерти. Большинство из них не знали, на что шли, они просто спасали свои шкуры, порою — ценой чужих жизней.       Но губы сами проговорили заклятье, когда мир вокруг обрёл фокус и прежде всего Гермиона увидела ярко-голубые алчные глаза Яксли, которые так плотно врезались ей в память ещё с первой встречи в министерстве магии. Тело прорезала невыносимая боль в сто крат страшнее Круцио, но — Боже — какое неправильное удовольствие зарождалось внутри, когда она видела отпечаток своих страданий на исполосованном морщинами лице противника.       Раз.       Боль прошлась по коже, вызвав пожар, слизавший ощущение холодного ветра на оголённых щеках и ключицах, оставивший только фантомное чувство лихорадки.       Два.       Боль сжала зубы так плотно, что казалось — они перетрут друг друга, челюсти скрипели, десны наливались кровью.       Три.       Боль сомкнула веки, из которых лились горячие солёные слёзы, прошедшие дорожками по холодной коже висков и щёк.       Четыре.       Боль залезла в глотку, проскребла по слизистым, порождая нечеловеческий крик скорби, потому что осознание пришло с горькой задержкой.       Пять.       Глаза распахнулись ровно в тот момент, когда тело Яксли обмякло на покрытой кровью земле, навсегда оставшись в воспоминаниях Гермионы как первый раз, когда она искренне желала смерти противнику. Не из самозащиты, не из мысли о спасении других людей, но из чистой первородной тяги лишить жизни того, кто её не заслуживает. Ровно так же, как Джинни Уизли заслуживала жизни.       Об этом она думает в тот момент, когда смотрит на Пожирателя с карими глазами в магических путах — убил бы он её, если бы Гермионе не удалось легко отразить атаку? Конечно да, ведь это его миссия, задание, порученное Тёмным Лордом всем своим слугам — найти и ликвидировать членов Ордена Феникса.       — Инсендио, — так легко даётся Грейнджер заклинание, воспламеняющее чёрную мантию на мужчине.       Его предсмертный крик агонии звучит для неё сладкой песней голосистой птицы, не менее прекрасной, чем её трель. Смерть каждого приближённого к Тёмному Лорду для Гермионы значит шаг на пути к миру, в котором дети не боятся выйти на улицу, маглорождённые могут перестать бежать с места на место, лишь бы уклониться от ареста, друзья перестают умирать.       Она хочет мира, в котором её палочке не придётся создавать убивающие проклятья одно за другим только для того, чтобы выжить.       Но грош цена такой жизни: синяки уже не сходят с лица от постоянного беспокойного сна, руки и ноги сплошь покрыты шрамами, кровоподтёками, ссадинами, губы искусаны почти до мяса от постоянного волнения, ногти обрамлены неровной исцарапанной кожей, потому что за годы появилась странная привычка — с усилием натирать ногтевые пластины в момент, когда нужно придумать что-то. План, который спасёт их снова и снова от неминуемой гибели. Гермиона искренне скучает по тем временам, когда самое большое волнение вызывало приближение экзаменов.       Она воровато оглядывается по сторонам, но местность пуста за исключением нескольких тел, оставленных позади. Последний убитый ею Пожиратель всё ещё догорает, но уже не стонет от лижущей кожу боли. Он заслужил такую участь, его выбор определил судьбу. Гермиона левитирует к себе мантию мальчика-подростка, оставленного ею поодаль, с плохо скрываемым отвращением надевает на себя одежду Пожирателей смерти, как можно ниже опуская капюшон. Рука дрожит, когда она открывает тяжёлую дверь амбара.       Внутри пахнет затхлостью, сеном, плесенью, в воздухе кружатся крупные частицы пыли, оседая на поверхностях. Свет почти не пробивается через щели в досках, от чего сложно различить очертания стен и предметов внутри, но Гермиона сразу понимает, как они переоборудовали фермерское помещение.       Это настоящая тюрьма.       Холодные стальные прутья делят пространство на маленькие клетки, в которые высокий человек даже не сможет вместиться. Пол завален сухой травой, кое-где показывается холодный грунт. Свободного места в них так мало, что девушка позволяет себе несмелую догадку — это клетки для детей. Но не может найти этому подтверждения, потому что все они — пусты. Ряды прутьев тянутся на десяток метров вперёд, коридор между ними освещается левитирующими в воздухе свечами, отбрасывающими тусклый тёплый свет на внутренние стены амбара.       — С грязнокровкой всё? — слышится далеко впереди по коридору грубый властный голос, который Гермиона слабо узнаёт.       Воспоминание режет рёбра изнутри, ковыряет лёгкие, потому что ей сложно вобрать воздух внутрь, но она вытаскивает сцену из закутков памяти. Это была битва за Хогвартс: она помнит только собственный визг, когда стена совсем рядом с ними разрушилась Бомбардой, выкрикнутой этим самым голосом, а потом Фред навсегда покинул мир живых, забрав с собой кусочек семейного счастья семьи Уизли, оставив на своём месте лишь незаживающую рану.       — Чего застыл? — нетерпеливо проговаривает Август Руквуд, направляясь в сторону Гермионы, сильнее сжимающей палочку в холодных пальцах.       — Экспеллиармус, — резко произносит Грейнджер, откидывая с головы капюшон, когда палочка противника оказывается у неё в руках. — Петрификус Тоталус!       Мужчина падает на пол с громким звуком, его тёмные волосы закрывают лицо, и девушка носком сапога убирает их к затылку, оставляя след грязи на высоком лбу. Он кажется старше, потому что в заметной щетине пробиваются седые полосы, расчерчивающие половину лица на неровные многоугольники. Холодные глаза полыхают ненавистью. Гермиона хмыкает, улыбается краешком покусанной губы, откидывает назад волну недлинных волос, чтобы заглянуть в самую душу убийцы близкого ей человека.       Она не думает о том, заслуживает ли Руквуд смерти, потому что ответ очевиден тому, кто хоть немного знает о его деяниях. Пожиратель смерти был предан лорду с самого начала, но вот вопрос — до самого ли конца? Уничтожающий взгляд, направленный на неё, говорит, что да, он искренне разделяет взгляды хозяина, поэтому его душу спасти нельзя.       Гермиона опускается на корточки и прикладывает кончик своей палочки к его виску, шепча:       — Легилименс.       Не проходит и секунды путешествия по его сознанию, как Руквуд выталкивает Гермиону наружу, закрывая память окклюменцией. Но ей этого хватает, чтобы из последних воспоминаний выхватить то, что нужно. Её цель, к которой девушка стремилась так долго и неумолимо, что забыла, какого это — не желать её достичь.       Она вдавливает палочку ещё сильнее в кожу мужчины, чувствуя, как упирается в височную кость, тихо и быстро шепчет удушающее проклятие, наблюдая за тем, как Руквуд медленно синеет, но не может проронить ни звука. Фред тоже не успел ничего сказать: ни испугаться, ни попрощаться. Просто мгновение, и его уже нет.       Мгновение — и его нет.       Гермиона поднимается с колен, отряхивая джинсы, и спешит сдёрнуть столь ненавистную ей мантию Пожирателей, которая в битвах не раз сулила худший исход. Егеря — конченные имбецилы, которые решили, что Тёмный Лорд позволит им подняться по карьерной лестнице, но вот Пожиратели смерти умны, тщеславны и до боли целеустремлены, а потому так опасны. На второй год войны Волдеморт перестал вербовать в слуги всех подряд, и метка стала чем-то вроде подарка, её удостаивались лучшие из лучших или те, кем нужно было манипулировать, потому что нужно было обладать огромной силой духа, чтобы противостоять влиянию змея на предплечье. Пожиратели смерти — это каста лучших представителей войска Тёмного Лорда, поэтому именно от их рук полегла большая часть членов Ордена Феникса.       Джинни убил Яксли в бою, Беллатриса жестоко прикончила Невилла, чтобы завершить начатое дело, держала в своём особняке беднягу Элфиаса Дожа, который хоть и был верным другом Дамблдора, но не обладал никакими важными сведениями, а потому был доведён пытками до самоубийства, Люциус Малфой без сожалений одним взмахом палочки убил Артура Уизли, на которого давно точил зуб. Смертей было много, и почти все они были быстрыми, но болезненными. Гермиона закрывает глаза и снова видит тех людей, которых любила, знала, которым доверяла, но так легко потеряла и вернуть уже не могла.       Спасти можно было только тех, кто удерживался в плену, потому что обладал важными сведениями или мог служить рычагом давления на Орден. Поэтому Грейнджер торопливо обходит уже охладевшее тело Руквуда и приближается к концу коридора, слабо освещённому свечами. Если смахнуть ладонью грязь и сухую траву, то можно увидеть очертания люка в половицах — точно такое же, как в воспоминаниях Пожирателя.       — Полумна?! — кричит девушка, вглядываясь в еле заметное свечение под досками люка.       В ответ она слышит лишь тишину, прерываемую треском прогорания фитилей левитирующих свечей и глухим звуком падения капель воска на пол. Температура вокруг словно становится выше от того, что Гермиона дрожит в волнении и предвкушении встречи с подругой, которую не видела уже около года и давно похоронила рядом с другими членами Ордена.       Она лихорадочно подцепляет пальцами люк и торопливо откидывает его, палочкой освещая пространство под ним — пол показывается на глубине около двух метров, поэтому Гермиона делает глубокий вдох перед тем, как аккуратно спрыгнуть вниз и амортизировать на стопах. Здесь ещё более сыро, чем наверху, и девушка почти слышит, как где-то струится вода по стенам. Грейнджер коротко выругивается, потому что удар о пол отдаётся острой болью где-то в щиколотках, но тут же начинает осматриваться в поисках покрытых дымкой серебристых глаз, смотрящих в ответ с интересом.       Она их находит.       Спутанные светлые волосы, от грязи собравшиеся колтунами, местами вырваны почти с корнем, что обнажает натянувшуюся синюшную кожу, покрывающую свод черепа. Скулы торчат на неестественно бледном лице, от чего Гермиона сперва не верит, что это не магловская кукла. Ногти обкусаны по основания, кутикулы изъедены кровоподтёками, которые смешиваются с засохшими следами крови на запястьях, предплечьях, оборванной одежде. Ей резали руки.       Только потом Гермиона замечает обращённые на неё стеклянные глаза, которые раньше обличали Луну как личность неординарную, интересную, интригующую. Теперь они смотрят в никуда, белки сухие, поэтому не блестят, отражая свет, исходящий из палочки.       Даже после смерти Полумна была загадочной: много вопросов вызывала неестественная поза, в которой руки возвышались над головой, ноги безвольно волочились по полу, а голова была запрокинута назад. Гермиона подходит ближе на шаг и замечает цепи, обвившие тонкие запястья, от чего Лавгуд продолжает находиться в вертикальном положении — и это бьёт под дых.       Грейнджер зажимает ладонью рот, когда гортань порождает отчаянный всхлип и горячие слёзы потоками вытекают из век. Внутри бьются хрустальные вазы, острыми осколками кромсая органы на мелкие кусочки, потому что снова, война снова забрала человека, который был ей дорог. Скорбь и одиночество одномоментно вскипают в сосудах, разносясь по всему телу, принося только бесконечную боль, от которой хочется кричать.       А потом Гермиона быстро оборачивается на внезапный шум приближающегося чёрного вихря — Пожирателя смерти. «Остолбеней», — звучит намного более быстро, чем она успевает хоть как-то среагировать. Удар о стену приходится прямо на затылок, поэтому после приземления перед глазами пляшут чёрные точки, мешающие разобрать происходящее. Боль раздаётся по всей спине, прокатываясь в конечностях тянущим чувством. Она чувствует, как кровь стекает за шиворот, горячим ручьём проходясь по позвоночнику.       Когда Грейнджер распахивает веки, то видит холодные глаза, полыхающие ненавистью. Август Руквуд тянет к ней свою руку и с усилием хватает девушку за загривок, вытряхивая из головы все мысли. Он злобно посмеивается, когда применяет Круциатус, от чего Гермиона тяжело дышит, но терпит муку. Боль отрезвляет и позволяет думать. Она до скрипа трёт ногти.       «Руквуд» наверху в амбаре — это всего лишь волшебник под оборотным и, вероятно, под Империусом. Полумна погибла достаточно давно, поэтому спасти её не получилось бы.       С самого начала это была просто ловушка, в которую она так безрассудно угодила.

***

      Злость облизывает нёбо горячими языками, посылая противные, неприятные мурашки по спине, собирающиеся крупными каплями пота там, где на бёдрах затянут кожаный ремень. Рука непроизвольно тянется к палочке, подвешенной на завязках по правому боку, но он сразу глушит в себе это опасное действие. Стук каблуков по тёмному паркету отдаётся в ушах навязчивым эхо, которое глушит мысли, пускающиеся вольным вихрем в голове, что мешает думать рационально.       Надо успокоиться.       Драко останавливается в конце коридора напротив старинного комода, выполненного из мореного дуба и отделанного каменными ручками, и вглядывается в своё отражение в зеркале, подвешенном на стене. Челюсти сжаты так плотно, что на висках заметны подрагивающие желваки. Шея напряжена до виднеющихся под кожей очертаний мышц. Подбородок опущен вниз, от чего стальные серые глаза глядят враждебно, гневно из-под светлых бровей, над левой из которых расположился короткий шрам. Пальцы слегка дрожат от усилий, которые приходится прикладывать, чтобы не выхватить палочку.       — Блять…       Он делает глубокий вдох, закрывая глаза. Отец говорил, что горячая голова — не пособник холодному расчёту, поэтому Драко знает, что его первая необходимость сейчас — это очистить мысли от пресловутого вихря, который мешает. С каждым выдохом он чувствует, как лишнее, постороннее покидает его, оставляя в голове только благоговейную пустоту, от которой хочется застонать в удовольствии. Теперь хорошо. Теперь он вдыхает полной грудью и не чувствует боли в горле.       Теперь он смело распахивает двойные двери, ведущие в гостиную Малфой-менора, с гордо поднятым вверх подбородком и лениво оглядывает присутствующих, не задерживая взгляд ни на одном из них. Беллатриса кажется более съехавшей, чем обычно, потому что посмеивается, перекатывая палочку в левой ладони, наматывая отросшие чёрные волосы на указательный палец правой руки, и перманентно смотрит в потолок. В высокой фигуре, одетой в бесформенную тёмную мантию, узнаётся Трэверс, стоящий около камина и молча наблюдающий за другими из-под кустистых седых бровей. Руквуд выглядит более жалко, чем обычно, потому что криво улыбается, обнажая пожелтевшие зубы, оскаленные на тщедушное тельце, распластавшееся по ковру, увитому красными розами, в центре помещения.       Он сразу узнаёт эти русые кудри, подстриженные по плечи.       — Что вы себе позволяете?! — моментально взрывается Драко, коротким жестом доставая палочку, чем сразу привлекает внимание присутствующих. Он быстро выводит в воздухе руну, и ковёр исчезает. — Таких в мире всего два, и второй лежит в министерстве магии в Германии, а вы приволокли сюда какое-то паршивое отродье.       Беллатриса широко-широко улыбается, от чего её глаза сужаются до щёлочек, когда она встаёт со стула и медленно приближается к племяннику, растягивая слова на ходу:       — Это Гермиона Грейнджер, Драко, — озвучивает то, что уже стало очевидно, ещё когда домовик доложил. — Тёмный Лорд доверил мне лично её пытки…       — Но в случае, если случится… проблемная ситуация, — подаёт голос Трэверс, помнящий, в каком гневе был хозяин, когда Полумна Лавгуд скончалась от болевого шока прямо под лезвием безумства Лейстрендж, — он приказал сварить для неё твой Веритасерум.       Малфой коротко кивает, неотрывно наблюдая за тем, как Грейнджер хмурится в бессознательном состоянии, от чего тонкие брови почти соединяются у переносья, и не видит, каким испепеляющим взглядом Беллатриса награждает Трэверса, который ёжится и отворачивается к камину, наблюдая за потрескиванием поленьев.       В поместье словно становится на несколько градусов холоднее, потому что Гермиона перед ним насколько беззащитна и слаба, что дрожь проходится короткой волной по лопаткам. Он помнит, какой воинственной она бывает в битве, каким огнём горят карие глаза, какими строгими и выверенными заклинаниями она пользуется, каждое из которых попадает точно в цель.       — Руквуд, палочку Грейнджер мне, — говорит не с просьбой, но с приказом, зная, что пожиратель замнётся всего на мгновение перед тем, как послушаться.       Все они знают, на каком положении Малфой значится у Тёмного Лорда, поэтому пресмыкаются едва ли не так же, как перед повелителем. Август выуживает тонкое древко, оплетённое лианой, из складок мантии, мельчит шаги на пути к холодному взгляду хозяина поместья, его руки нарочито твёрдые, когда он передаёт палочку грязнокровки.       — Что ещё при ней было?       Руквуд поджимает губы, нехотя отдавая небольшую сумку, расшитую бисером, при виде которой глаза Беллатрисы зажигаются неукротимым огнём. Он помнит её с того самого дня, когда Гермиона Грейнджер впервые познакомилась с садистским безумством Лейстрендж.       — Отдай её мне, Драко, — шипит женщина, медленно подбираясь к племяннику, неотрывно следя за сумкой.       — Я сам справлюсь, тётушка, — елейно отвечает Малфой, отворачиваясь от присутствующих в сторону дверей, из которых вышел минутами ранее. — Думаю, у тебя и так дел по горло, — добавляет он, указывая подбородком на Грейнджер.       Беллатриса недовольно втягивает носом воздух, от чего кажется, будто её грудная клетка ширится, волосы опадают кзади тонкими перьями — она источает нескрываемое помешательство, которое налипает вязким гелем на каждого, кого оно коснётся, заберётся в горло и будет мешать дышать.       — Пойду заниматься подготовкой к приготовлению зелья, — роняет он напоследок, от чего Лейстрендж сжимает зубы до скрипа и чувствует, как кровь стучит в висках.