Амок

      Первый вдох судорожный: он даётся очень тяжело, от чего кажется, что лёгкие раздулись на десятки литров, распирая рёбра изнутри, и Гермиона почти слышит их треск. Ей больно и холодно, поэтому другие чувства притуплены превалирующими. Становится страшно за себя, потому что веки налиты плотным свинцом, открыться не могут, но слух уже улавливает короткий смешок. От него на шее зарождается волна крупных мурашек, спускающихся до поясницы, а внизу — растворяющихся по сосудам крупной дрожью.       — Круцио, — шепчет Беллатриса, едва заметив шевеление век Грейнджер.       Острая боль моментально пронзает всё тело, и сознание ещё слишком слабо, чтобы ей сопротивляться, поэтому девушка кричит, чувствуя, как напрягаются голосовые связки. Веки распахиваются больше рефлекторно, чтобы глаза могли увидеть, откуда исходит угроза, избежать боли снова. Но безумный взгляд Лейстрендж лишь опаляет щёки, и Гермиона не может ничего сделать, когда женщина заносит палочку вверх и снова рявкает непростительное.       Она помнит её Круциатусы лучше всех остальных, которые к ней применяли. Беллатриса вкладывала в пытку всю злобу, всю энергию, которая не израсходовалась на безумие, поэтому заклятья были сильными, яростными. Именно от них оставались лиловые синяки на бёдрах, животе, локтях — местах, где капилляры изгибались в причудливом рисунке, отражая на коже чернь непростительного. Волшебство Лестрейндж было болезненным даже тогда, когда целью заклятия была не пытка.       Но горькой правдой было то, что тело Гермионы быстро привыкает к этой боли: закалённое десятками повреждений в бою оно с каждым применением Круцио дрожит всё меньше, крики становятся всё тише, челюсти сжимаются слабее. Она адаптируется, мыслями отдаляясь, уносясь туда, где всё хорошо. Гермиона прикусывает губу, когда сознание воспроизводит маленький домик в французской глуши, где они с родителями, бывало, проводили летние каникулы, собирая цветы, рыбача в холодном ручье, смотря на золотые закаты из окна в деревянной раме.       Теперь она видит там себя взрослую, такую, как сейчас, но не сломанную. Грейнджер полгода назад исполнилось двадцать два, и в школе она думала, что к этому возрасту постарается придать своему стилю больше серьёзности: полюбит классические юбки, строгие рубашки, обзаведётся парой туфель-лодочек и, может, даже пострижёт волосы коротко. Она правда несколько раз пыталась отрезать родные локоны так, чтобы больше не мешались, но каждый раз всё равно оставляла длину по плечи.       Остричь волосы, которые были её гордостью всё время обучения в Хогвартсе, равнозначно прощанию с теми беззаботными временами, когда она была счастлива.       — Не закрывай глаза, мерзкая грязнокровка! — взвизгивает Беллатриса, заметив, что Гермиона почти перестала реагировать на заклятие.       Грейнджер с трудом раскрывает отяжелевшие веки и уверенно смотрит в глаза женщине, которая мечется перед ней, перебирая пальцами палочку, от чего кажется… неуверенной? Гермиона почти с усмешкой проглатывает эту мысль, наблюдая, как пожирательница скрипит зубами, шепча что-то про себя — демоны управляют ею.       Беллатриса Лейстрендж — вечная слуга хаоса, вносящего в мир боль и разрушение.       Она дико улыбается своим мыслям, когда достаёт из складки корсета короткий клинок, который девушка сразу узнаёт. На предплечье начинает фантомно ныть старый затянувшийся шрам, оставленный этим самым лезвием.       «Грязнокровка».       — Сейчас ты расскажешь мне, где прячутся твои дружки, — тихо начинает женщина, медленно приближаясь к ней, — иначе, я клянусь, на твоей мордашке живого места не останется.       Беллатриса перехватывает кинжал пальцами правой руки, от чего острие оказывается направлено параллельно костяшкам, и начинает его вдавливать в светлую кожу Грейнджер на щеке. В месте пореза сразу скапливаются росинки ярко-алой крови, которая начинает торопливо стекать к углу нижней челюсти. Гермиона зажмуривает глаза до бликов и боится дышать, мыслями снова стараясь перенестись в домик во Франции.       Чем глубже лезвие входит в ткани, тем сложнее вспомнить хоть что-то, потому что мысли полностью застилает агония. Она молчит даже тогда, когда Беллатриса начинает вести клинок к углу рта.       — Я обсудил этот вопрос с Тёмным Лордом, тётушка, — растягивая гласные произносит смутно знакомый голос, словно из прошлой жизни. — Мне удалось убедить его, что не стоит утруждать тебя этой работой.       Гермиона сразу перестаёт чувствовать холод кинжала на своей коже, но порез продолжает болезненно пульсировать, кровь заливает половину лица. Она шумно вдыхает, но этого, кажется, никто из присутствующих не замечает, поэтому девушка позволяет себе раскрыть веки.       Холодные стальные глаза сканируют её коротким взглядом, потому что в следующее мгновение они снова возвращаются к Беллатрисе. Кажется, Грейнджер всё-таки заплакала, потому что разобрать общую картинку сложно из-за слёз, застилающих обзор. Она старательно их смаргивает, от чего беспокоит свежую рану — новая волна боли проходится до внутреннего уголка глаза. Блядство. Руки начинают ныть от неизменного положения в течение нескольких часов — связаны за спиной.       — Что сказал Тёмный Лорд? — почти рычит Беллатриса, оборачиваясь к вошедшему в подземелье, слабо освещённому несколькими коптящими факелами.       — Он сказал, — звучит скучающе, — что мой метод эффективнее.       Гермиона слышит, как Лейстрендж громко вбирает воздух ноздрями, отчаянно пытаясь подавить зарождающийся гнев, что получается плохо.       — Ты убедил его, потому что пожалел грязнокровку?! — произносит женщина громко, так, что огонь ближайшего факела на мгновение меняет движение стройных языков. — Их смерти сделали тебя слабым, Драко.       Драко…       Грейнджер наконец позволяет зрению сфокусироваться на чертах лица гостя подземелий и с болезненной точностью определяет острые скулы, выделяющийся подбородок, небольшой нос, бледную — даже в тёплом свете огня — кожу, тонкие пальцы, вплетающиеся… не-вплетающиеся в отросшие светлые волосы, прилизанные к затылку, потому что вместо них виднеется короткий платиновый ёжик. Драко Малфой такой же, каким был в Хогвартсе в то злосчастное утро, исключая новую причёску и осознанность взгляда, обращённого на тётю. Теперь его ноздри раздуваются от гнева.       — Их смерти сделали меня твёрже, — ледяным голосом шепчет он, а потом обходит Беллатрису справа, не задев её мантию и кончиком пальца.       Он подходит к Гермионе всего в несколько шагов, смотрит чуть брезгливо, отмечая большой кровоподтёк на левой щеке, и с этого расстояния девушка может разобрать короткий шрам у него над бровью и мешки под глазами от усталости.       — Эпискеи, — нетерпеливо произносит Драко, и перед тем, как рана на лице Гермионы затягивается, она прозорливо отмечает, что ему отлично даётся беспалочковая магия.       Порезанная кожа всё ещё неприятно саднит, но уже не посылает непрекращающиеся волны боли в сторону уголка глаза. Она выдыхает с облегчением.       А в следующую секунду чувствует, как эту самую щёку обжигает резкий сильный удар ладонью плашмя. На фоне Беллатриса начинает посмеиваться, от чего её грудь ритмично поднимается и опускается. Невольно из левого глаза брызгает слеза, быстро скатываясь по горячей от боли коже. Сознание уже так устало от бесконечного напряжения, что тело почти не реагирует: она дышит редко и больше не поднимает глаз к пожирателям, невидяще уставившись на причудливый орнамент на камне, который выстилает арку прохода.       Гермиона устала. Устала бороться, сопротивляться, думать о спасении, переживать за друзей, осознавать жизнь, в которой нет места спокойствию и счастью, жертвовать собой раз за разом, терять близких. Поэтому очень скоро она отключается, стоит Драко отлевитировать её за собой, поднимаясь по коридорам подземелья.       Она плохо помнит происходящее, но от чего-то перед отключкой в голове всплывают чужие, инородные слова: «Всё будет хорошо».

***

      Беллатриса выглядит чертовски жалкой с тех пор, как потеряла доверие Тёмного Лорда. Наверное, Том снял розовые очки и понял, что безумство верной соратницы может сыграть с ним злую шутку, и это выйдет ему боком. Фиаско Лейстрендж с невменяемой когтевранкой не было определяющим поступком, но стало последней каплей — всё время допроса Лавгуд лишь что-то мямлила про свою мать, не сказала ничего важного, когда Белла перегнула палку.       Лорд Волдеморт не прощает ошибок — все это знали, — и худшим наказанием для Беллатрисы стало отстранение от дел и унижение. Почти что заточение в Лейстрендж-меноре с редкими вылазками в поместье Малфоев, чтобы показать, какой власти, какого положения и доверия добился её племянник — но не она.       Беллатриса знает, что ненавидит Драко всеми фибрами прогнившей души. Она искренне не понимает, почему повелитель так много позволяет отпрыску Люциуса, хотя она гораздо более предана ему, готова пойти ради него на всё. Волдеморт ценит верность, но больше неё ценит силу. И Драко был силён.       — Не переживай, тётушка, — жеманно произносит Малфой, закрывая дверь небольшой комнатки, похожей на чулан, перед носом Беллатрисы, и накладывает запирающее заклятье, — мне хватит сил, чтобы справиться с грязнокровкой без палочки.       Женщина фыркает, выдыхая воздух носом, и делает несколько резких шагов в сторону ближайшего стола, на котором филигранно расставлены разноцветные бутыльки. Ей никогда не нравилась педантичная правильность кабинета, в котором Драко варил зелья. Было в устройстве помещения что-то, что вступало в явную конфронтацию с её естеством, не терпящим порядка. Хаос — это просто и красиво до мурашек.       — Что было в её сумке? — заинтересованно спрашивает Лейстрендж, обратив туманный взгляд на племянника.       Он хмыкает, наморщив нос.       — Ничего важного: пара склянок оборотного, какие-то тряпки, книжки и… — запинается всего на незначительное мгновение, — рисунки.       Она видит его секундное замешательство, хватается за него, как за спасительный якорь. Слабость Драко — её возможность вернуться на заслуженное место, с которого она так быстро упала вниз по лестнице, обломав чёрный маникюр.       — Что за рисунки? — боясь показаться подозрительной, но всё же спрашивает женщина, внимательно вглядываясь в лицо Малфоя. Ни единой лишней эмоции.       — Волки, — тихо отвечает парень и, обозначая окончание диалога, открывает дверь в коридор, удаляясь из комнаты.       Грудь Беллатрисы вздымается от вдохов и выдохов, когда она остаётся наедине с тишиной кабинета, через стенку от которого без чувств лежит тело, которое может гарантировать ей обратный путь наверх — к доверию и уважению Тёмного Лорда, без которых она уже не чувствует себя собой. Так легко потерять всего одну составляющую, которая в наибольшей степени определяет личность, и так сложно начать понимать себя без неё. Белла и не понимает. Она чувствует, как нервы накаляются каждый раз, когда Драко возвращается с собраний Пожирателей смерти, где её не было. Никто её не зовёт и в планы не посвящает. Это сродни пощёчине.       А Беллатриса Лейстрендж никому не позволит ударить себя по лицу.

***

      Что есть палочка для волшебника?       Средство достижения цели.       Каждый человек, в чьих жилах течёт волшебная кровь, может колдовать без помощи этого артефакта, потому что магия наполняет его самого, не предметы вокруг. Волшебство — неприкасаемая часть самости колдуна, без которой он становится другой личностью. А палочка лишь помогает направлять, контролировать мощную субстанцию. Палочка — это плотина, которая из вольного бурлящего речного потока создаёт спокойное русло, в глади которого отражается безмятежное небо с кудрявыми белёсыми облаками.       Другой вопрос в том, что без палочки волшебнику, чьи глаза застелены эмоциями, колдовать сложно или почти невозможно, потому что магия получается слишком непредсказуемой — она может убить своего творца.       Когда Гермиона с большим трудом открывает отяжелевшие веки, слипшиеся от долгого бессознательного состояния, то первым делом видит перед собой знакомую палочку: светлое древко с отливом в вишнёвый цвет у основания увито тонкой лозой. Её палочку. Грейнджер болезненно вдыхает, беспокоя сухие слизистые, но позволяет воздуху проникнуть в лёгкие, и от резкого прилива кислорода голова начинает кружиться. Это тяжело, потому что мысли затуманены, когда все свои силы она прикладывает к тому, чтобы протянуть окаменевшие от холода пальцы в сторону палочки, лежащей совсем рядом, прямо перед глазами.       — Что с тобой стало, Грейнджер? — раздаётся чересчур близко голос, насквозь пропитанный иронией.       Ей требуется только один резкий толчок с помощью грудных мышц, и кожа трепетно поглаживает сухое дерево, а между пальцев так пьяняще знакомо гуляет волшебство. Это подкупает и внушает уверенность, поэтому легко почувствовать в слабых мышцах прилив энергии и быстро подняться на ноги, чтобы увидеть их — холодные стальные глаза, смотрящие изучающе. Драко Малфой стоит от неё в нескольких шагах: поза расслабленная, руки скрещены на груди, дорогая рубашка расстёгнута на несколько верхних пуговиц. Зрачки размером с целую вселенную — ему это нравится. Нравится играться с жертвой перед тем, как мышеловка захлопнется.       — Куда же делись твои веснушки? — тянет Драко, откидываясь бёдрами на близстоящий стол, но ни на секунду не спускает с неё взгляда.       Её веснушки сошли в первый же год войны, когда о летней поездке с родителями в солнечную страну нельзя было и думать. Были только обсессивные мысли о том, что никто не в безопасности в этом мире, где убивают просто так: за неправильную кровь, за другую видовую принадлежность, за отличающиеся мысли. В мире Волдеморта Гермиона не могла чувствовать себя спокойно, потому что в каждую секунду можно было узнать о смерти близкого человека.       Веснушки остались там, во временах детства и школы, когда к концу мая устанавливалась солнечная погода, и они с друзьями любили готовиться к экзаменам на берегу Чёрного озера. Её щёки покрывались задорными пятнышками всего за считанные дни. Рон шутил, что даже у него они так быстро не появляются, поэтому Гермиона что-то утаивает о своём происхождении — её веснушки были очень в стиле Уизли. Она ему улыбалась и знала, что друг никогда не думал о ней и её родителях плохо, желал ей только счастья.       Но Драко Малфой со своей благородной бледностью всегда смотрел на её щёки, расписанные солнечными поцелуями, свысока.       Так же, как сейчас.       Его губы изогнуты в язвительной ухмылке, когда он осматривает Грейнджер с ног до головы, и тянет руку ко лбу, приглаживая короткие волосы. В нём ничего не изменилось с того самого дня, когда Драко предопределил исход войны. Из-за него тот ужас, что мог прекратиться в битве за Хогвартс, продолжился и набрал обороты. Война безжалостно сожрала жизни тысячи людей.       Только из-за одного человека. Драко — чёрт возьми — Малфоя.       — Янао Мерентюр! — горько произносит Гермиона, отчаянно смотря в знакомые стальные глаза, и готовится почувствовать, как внутренности скручиваются от пронизывающих волн боли. Готовится заслуженно принять агонию от убийства школьного знакомого, по вине которого погибло столько человек.       Но вспышка заклинания растворяется в полупрозрачной стене, расположенной в нескольких шагах от неё, из-за чего очертания Малфоевского лица на пару мгновений расплываются. А потом уголки губ поднимаются в ещё большей улыбке, которая не сулит ничего хорошего. Руки Грейнджер дрожат, когда она опускает древко.       — Экспеллиармус! — и палочка Гермионы оказывается в тонких пальцах Малфоя. — Протего тоталум, — поясняет Драко то, что девушка и так уже поняла, отталкивается от стола и проходит несколько шагов в сторону, смотря себе под ноги, поэтому она наконец-то чувствует свободу от его пронизывающего взгляда. — Я удивлён твоим выбором заклинания: не слабенький Петрификус, который ваши так любят использовать, потому что яиц не достаёт, чтобы лишать жизни, но и не Авада, чтобы просто меня убить и сбежать, но старая тёмная родовая магия. — Он усмехается и снова смотрит на неё. — Знаешь, какого рода?       Грейнджер с усилием поджимает губы, чувствуя, как бессильно пальцы смыкаются в кулаки и ногти оставляют следы-полумесяцы на коже ладоней.       — Блэк, — наконец отвечает она, и Малфой хлопает в ладони, выдерживая паузу в несколько секунд.       — Браво! — Он останавливается совсем рядом с невидимой стеной, чтобы быть так близко к девушке, насколько это возможно. — Янао Мерентюр изобрёл Ликорус Блэк — человек настолько кровожадный, что считал, будто убить противника недостаточно, нужно, чтобы тот мучился в последние секунды своей жизни. Нужно, чтобы самые ненавистные ему люди страдали больше остальных, поэтому сила заклятья сопоставима с силой ненависти, которую ты испытываешь к человеку, — говорит Драко, внимательно считывая каждую эмоцию, отражающуюся на лице Гермионы. — Насколько ты ненавидишь меня, Грейнджер?       — Ты умрёшь в самых адских муках, сукин ты сын, — отвечает девушка, вкладывая в слова весь яд и боль, которые накопились за годы провалов, потерь и страданий. Глаза в глаза: почти чёрные и почти белые. — И от меня ты ничего не получишь, слышишь? Никакая легиллименция, ни один Веритасерум не поможет тебе добраться до моих друзей, подонок!       Она ни секунды не боится, когда дёргает невидимую подвеску с шеи и на мышечной памяти распахивает створки кулона, выхватывая крошечный пузырёк зелья. Зелья, которое было у всех членов Ордена Феникса с тех пор, как была взята в плен Ханна Аббот, которая под пытками не смогла утаить важную информацию — тогда и погиб мистер Уизли, до последнего защищавший их укрытие от атаки пожирателей.       Это ради друзей, Ордена и родителей.       Гермиона без сожалений подносит флакончик с отравой к губам, когда на подкорке слышит: «Фините», — и сильные руки сжимают её запястья так крепко, что кожа почти плавится от прикосновения. Драко выбивает из её пальцев пузырёк, который разбивается о каменный пол клубом серого едкого дыма, и смотрит на девушку гневно, как никогда ещё не смотрел. Стальные глаза наконец-то выражают эмоции, но Грейнджер не верит, что идентифицирует их верно: страх и паника. Он ладонью удерживает её тонкие руки, а другой — дрожащей — выхватывает палочку из подвязки.       — Ревелио, — шепчет тихо, но отчётливо, и на шее Грейнджер материализуется толстая золотая цепочка, удерживающая массивный кулон, отражающий рассеянный свет каждой из своих граней.       Малфой смотрит на него недоумевающе, большим пальцем проводит по передней крышке, собирая кожей рёбра граней, чувствует холод и иногда фантомное тепло её прикосновений.       — Медальон Слизерина, — произносит Драко, отпуская кулон, и он безвольно повисает на шее Грейнджер, которая ни на секунду не сводит с него воинственного взгляда, хотя он с силой удерживает её руки, лишая возможности дать отпор. — Зачем он тебе?       — Чтобы помнить, как нужно обходиться с такими ублюдками, как ты, — тихо отвечает Гермиона, почти шипя в лицо врага. — Убивать без сожалений, потому что это на шаг приблизит к смерти твоего хозяина.       — Поэтому ты решила умереть сама, — язвительно отмечает Малфой, быстро вставая на ноги, отходит от неё и накладывает защитные чары, пока девушка смотрит перед собой, думая о том, что случилось. — Ты не умрёшь, Грейнджер.       Она знает, что пожиратели пойдут на всё, лишь бы достать из неё информацию о местонахождении членов Ордена и, в особенности, Гарри, который четыре долгих года скрывался от них и охотился за последним крестражем — единственный шанс прекратить все ужасы, обложившие магический мир. «Ты не умрёшь» как обещание немыслимых угрызений совести, когда она не сможет держать язык за зубами под действием сыворотки правды и расскажет информацию, компрометирующую новое укрытие, имена шпионов и помощников, место жительства родителей.       Гермиона не сдерживает горячие слёзы, струящиеся по бледным щекам, шумно вбирает ноздрями воздух, чувствует, как тянет в висках. Падает в пучину отчаяния, которое жадно забирает её целиком, не оставит ни обрывка одежды. Грейнджер сдаётся.       — Драко… пожалуйста, — только и может хрипло вымолвить девушка, тупо смотря в удаляющуюся спину.       Малфой замирает на месте, положив ладонь на холодную металлическую ручку двери, и бросает на неё короткий взгляд. Её глаза обжигают его беззвучной мольбой.       — Помни про волка, Грейнджер, — коротко произносит Драко голосом без единой эмоции, отводя от неё слишком долгий взгляд, задержавшийся на острых ключицах, выпирающих из-под края грязного кашемирового джемпера.       Гермиона чувствует, как слёзы моментально останавливаются, когда смысл его слов доходит до неё. Теперь ни страха, ни отчаяния — только колючее непонимание. Она почти открывает рот, чтобы задать интересующий вопрос, когда Малфой хлопает дверью, оставляя её наедине с неозвученными мыслями. В голове всё ещё крутятся напуганные серые глаза.

«I was wondering Have you ever been Anything other than you, is that true? We’re not gonna be here forever»