Амок

«I was wondering is there anything, Have you ever done anything and never told anyone else But yourself? Better slow down and hold it together»

      Было по-настоящему тяжело, когда Нарцисса погибла. На убежище, в котором она скрывалась последние несколько месяцев, было совершено нападение Ордена Феникса в самый канун Рождества — Драко собирался навестить маму в ближайшие дни, подарить флакон её любимых духов. Наконец-то увидеть почти искреннюю улыбку самого дорогого ему человека, почувствовать запах её жемчужной кожи, заглянуть в уставшие глаза и ощутить безопасность, предательски закрадывающуюся под кожу.       Они сражались остервенело, почти с пеной у рта, получая долгожданную месть за всех павших от рук войска Тёмного Лорда. Малфоя там не было, потому что иначе он бы костьми лёг на мать, подставился бы сам, но защитил самого прекрасного человека в мире, который не заслужил смерти от горькой прозаичной Авады в спину. Трус. Трус убил её прямо в собственной гостиной — Беллатриса показывала ему свои воспоминания, широкими жестами вытягивая серебристые нити из виска, обтянутого оливково-серой кожей.       В них старик с пышной серебристо-серой бородой незаметно подкрадывался сзади, пока Нарцисса беспокойно пыталась вызвать Патронус с мольбой о помощи, с предупреждением, что её раскрыли. Аберфорт Дамблдор тихо — предательски тихо — проговорил заклятье и ударил зелёной вспышкой между острых лопаток, укрытых под слоем чёрного сатина, словно забыв о благородных принципах Ордена Феникса.       Нарцисса так и осталась с широко распахнутыми от удивления глазами, с руками, согнутыми в локтях, от чего на рукавах собрались складочки. Она не видела лица своего убийцы, не знала, что смерть наступит так быстро и неминуемо. В голубых радужках отразился секундный страх, а сразу за ним — покой.       Она умерла в покое. Уронила палочку на холодный каменный пол с громким стуком, упала мягко на подол своей объёмной юбки, от чего волосы даже не взметнулись с плеч — так и остались лежать на груди платиновой волной. Она казалась сказочным, выдуманным существом, царственно расположившимся на контрастно чёрном полу. Тишина и благоговение.       А потом Беллатриса издала нечеловеческий крик, порождённый где-то ниже гортани, в трахее — громкий, свистящий. И всё её безумство вышло через кончик древка палочки в страшном умерщвляющем за мгновение проклятье. Аберфорт не просто умер, а испарился, словно его никогда и не существовало, ни останков, ни пепла. Только полыхающая в груди Лейстрендж злоба, через воспоминание передающаяся Драко.       Но его гнев продлился ничтожно мало, сбежал, быстро уступил скорби, холодным металлом заливающей глотку, мешающей проглотить вязкую слюну. Он тонул безбожно медленно, ощущал каждую эмоцию горя, отдающегося на корне языка уколом. Ничто не помогало: сигареты усугубляли кислую оскомину потери, девичьи тела нисколько не привлекали, алкоголь туманил мысли, но, в конце концов, они снова возвращались к голубым глазам, которые перед падением навсегда закрылись.       Было горько и холодно. Без Нарциссы, без её веры в лучшее не хотелось ничего. Можно было только рвать глотку в бесконечном крике о помощи, о несправедливости мира, в котором он, Драко, Пожиратель Смерти, убийца, живёт, а она — погибла тихо и быстро.       Было пусто внутри, потому что тепло, которое появлялось в груди каждый раз, когда она улыбалась даже в самый херовый момент, улетучилось, оставив после себя забвение и холод бесконечного космоса.       В матери было спокойствие, и Драко кажется, что она эгоистично забрала его с собой без чьего-либо ведома. Оставив наедине с всепоглощающей виной за то, что он был беспомощен там, где его и не было.       Поэтому пальцы едва заметно подрагивают, когда он кладёт ладонь на чёрную металлическую ручку. Мышцы леденеют и замирают, избавившись от тремора. Знакомые голубые глаза снова всплывают в сознании, и от этого хочется кричать во всё горло, раздирая слизистые. Подбородок прочерчивает перпендикуляр вниз, лоб касается холодной шершавой поверхности двери. Ублюдская скорбь опять настигает его, глубоко зарываясь в пучину сознания. Её бы выплюнуть, выхаркать, выблевать, но она, сука такая, цепляется острыми когтями за лёгкие, рёбра, пытаясь удержаться в грудной клетке. Её достать получится только вместе с органами — умереть, потому что такая жизнь ломанного гроша не стоит.       Но Драко протяжно выдыхает, усмиряя свои эмоции, принимая внутреннее горе, говоря ему: «Всё в порядке, живи здесь, жри, но не убивай меня», — потому что у него есть ещё ради чего существовать.       Он тянется не-дрожащей рукой к волосам, пытаясь пригладить платиновые локоны, но спотыкается о пустоту и — чуть ниже — короткий ёжик. Сила привычки. Малфой знает, что вечером обязательно напьётся, пытаясь забыться, но сейчас он дёргает ручку двери вниз и чувствует пахнувший на него плотный запах вереска, вывешенного сухими вениками под потолком.       — Доброе утро, Грейнджер, — нервно произносит он, глядя на взъерошенную девушку, смотрящую в ответ загнанным зверем.       Кажется, что за ночь она не сомкнула глаз: дыхание частое, синяки расплываются до середины носа, белки пронизаны лопнувшими капиллярами, губы искусаны до мелких кровоподтёков, волосы выглядят ещё неряшливее, чем вчера. Она трёт ногти, когда ловит на себе его взгляд, но не тушуется, не боится, а поджимает губы, пытаясь сформулировать мысль, и смотрит в ответ уверенно, будто и не сидит в заточении под блестящим слоем удерживающих заклятий.       И в этом вся Грейнджер — держит лицо даже под угрозой смерти. Гриффиндорцы не просто звеняще тупы в своей храбрости, но и до противного горды этим.       — Почему ты забрал меня от Лейстрендж? — сразу выстреливает вопросом, смотря прозорливо из-под густых бровей.       Малфой хмыкает, когда кидает свой пиджак на спинку потёртого стула, расстёгивает запонки с витиеватой гравировкой «М» и засучивает рукава смоляно-чёрной рубашки, обнажая угольного цвета змею на предплечье.       — А что, хочешь обратно? — легко произносит Драко с язвительной улыбкой, подушечками пальцев проводя по ряду пузырьков с настоями. — Она конченная психопатка и могла тебя убить, как сделала это с Лавгуд.       От знакомой фамилии Гермиону пробирает лёгкая дрожь, собирающаяся крупными мурашками на плечах и лопатках, от чего она ёжится и рефлекторно обхватывает плечи ладонями. В памяти явственно всплывают пустые глаза Полумны, подвешенной за руки на цепях. Её смерть была бессмысленной: она ничего не знала о планах ордена, только помогала латать раны в убежищах, потому что обладала природным даром к исцелению. От одной лишь светлой улыбки становилось легче.       От одного лишь воспоминания о ней, становится холодно, как в могиле.       — Они похоронят её? — слова даются тяжело, но ей нужно знать.       Драко сардонически ухмыляется, когда находит необходимый пузырёк и кончиком указательного пальца подцепляет его за донышко.       — Да, в братской могиле, потому что она чистокровная, — проговаривает Малфой, ощущая, как натягивается кожа на скулах от напряжения. — Иначе её бы просто сожгли, или оставили гнить, или воскресили в инфернала.       Гермиона сжимает зубы до скрежета, ощущая волну хорошо знакомой ярости, поднимающейся из живота вверх по пищеводу. Глотка горит, как всякий раз на поле битвы, когда этот гнев — спасителен. Он придаёт заклятиям особую жестокую силу, сметающую всех противников на пути, прокладывающую дорогу вперёд, не оставляющую место предательскому страху. Есть только бессердечный воин и цель, которую нужно добиться любым способом.       — Цель оправдывает средства? — задумчиво спрашивает Грейнджер, отпуская злобу обратно вниз, потому что сейчас она бесполезна.       — О чём ты? — переспрашивает Драко, откупоривая бутылочку, и даже не смотрит в её сторону, но ощущает прожигающий взгляд на своей шее.       Теперь усмехается Гермиона, заправляя грязными пальцами растрёпанную прядь волос за ухо, и пятится назад, чтобы сесть на холодную выдолбленную из камня скамью, которая должна была служить ей постелью. Парень методично расставляет по рабочему столу склянки, порошки, части растений, но уши держит востро, потому что ждёт ответа, продолжения разговора.       — Мир, к которому стремится твой хозяин, избавлен от маглов, грязнокровок, предателей крови, в нём правят чистокровные, — медленно начинает девушка, кончиками пальцев стирая следы запёкшейся крови на предплечьях и ладонях. — Но, почему-то, сейчас погибают все подряд, без разбору. Никто не в безопасности в мире, которым правит этот полоумный ублюдок. Вот я и спрашиваю, Драко Малфой, стоит ли оно того?       Он не прерывает свою работу ни на секунду, пока Грейнджер рассуждает вслух, избавляя себя от последствий пыток. В привычной работе он находит обманчивое успокоение, которое уже давно исчезло и с тех пор, как в его доме появилась гриффиндорка, стало ещё более иллюзорным. Кажется, что сегодня в мэноре не спал вообще никто, кроме домовиков. Знакомая раздражительность покалывает в затылке, когда он ставит небольшой котёл на огонь и сразу вливает в него черпак воды. Первый ингредиент нужно добавить, когда вода закипит, поэтому он устало потирает переносицу и оборачивается.       — Не стоит, Грейнджер, — соглашается Драко, отмечая, как победные огоньки загораются в тёмно-коричневых радужках.       Гермиона приподнимает уголки губ, когда чувствует моральное превосходство.       — Тогда зачем всё это? — громко спрашивает девушка, вскакивая с места, и подходит вплотную к барьеру, надеясь разглядеть в безжизненных серых глазах что-то, что ещё не видела. — Зачем ему служить? Зачем убивать? Зачем делать вид, что поддерживаешь его идеи? — голос почти срывается в конце фразы. — Драко, мы никогда не были врагами, отпусти меня…       — Нет, Грейнджер, — резко обрывает её Малфой, насильно проглатывая мысль о том, как искренне она произнесла его имя. — Ты останешься здесь, пока мне это нужно. Не в каждой войне только две стороны. — Он наконец-то смотрит прямо ей в глаза, и Гермиона различает пламенную уверенность, покрывающую вездесущий страх. — Есть и третья сторона, поэтому я буду действовать так, как нужно именно мне.       Драко отворачивается обратно к зашумевшему котлу, оставив за собой повисшую тишину недосказанности, облепляющую открытые участки кожи маслянистой плёнкой, от которой хочется избавиться. Но он с усилием давит в себе это чувство.       — Откуда ты знаешь про волка? — тихо спрашивает она, и от былой бравады не остаётся и следа.       Он боялся этого вопроса, хоть и раз за разом проговаривал в голове, как отреагировать: что изобразить на лице, какими жестами воспользоваться, что сказать. Но руки лишь сжимаются в кулаки, а дыхание сбивается. Малфой не оборачивается, потому что боится, что не сможет так искренне соврать ей прямо в глаза.       — Это… не твоего ума дело, Грейнджер, — презрительно проговаривает парень, взглядом остановившись на одной точке в пространстве, потому что так легче фокусировать мысли. — Если тебе так скучно, то можешь снять свою отвратительную магловскую одежду и я скажу, стал ли гадкий гриффиндорский утёнок хотя бы отдалённо похож на лебедя, а там уже посмотрим — может быть твоя худощавая задница и сгодится для ублажения кого-нибудь из армии лорда, но на такую честь я бы на твоём месте не рассчитывал, грязнокровка.       Говорить это, разглядывая пожелтевшую этикетку на коробке с семенами клещевины, — просто. Слышать тишину в ответ — просто. Видеть своё оглушённое отражение в стекле банки, стоящей на полке, — просто. Мучительно бороться с маниакальным желанием запустить ладонь в волосы — просто.       Сложно — слушать её ледяной голос, столкнувшись с пустым взглядом в пресловутом отражении банки:       — Ты нисколько не изменился, Малфой, — произносит Грейнджер, тяжело выдыхая через нос. — Ты тот же самовлюблённый, эгоистичный, высокомерный, жестокий подонок, которого могли терпеть только такие же сволочи в слизеринской гостиной.       Он забывает, как дышать, когда её слова обрушиваются на него смертельным приговором, которому Драко рад. Так проще, так не нужно беспокоиться за свой облик в её глазах, когда идёшь по головам для достижения результата, который его удовлетворит. Так можно забыть обо всём и не обременяться лишним дерьмом.       В конце концов, цель оправдывает средства, но только в случае, если цель правда стоящая.       Грейнджер того стоит.

***

      Он работает абсолютно молча, что для Гермионы чуждо. В штабах Ордена Феникса ей постоянно приходилось варить какие-то зелья, которые могли бы пригодиться в нынешней обстановке: одна партия оборотного сменяла другую, Костерост был чуть менее востребован, чем рябиновый отвар, пару раз приходилось блистать мастерством приготовления Напитка живой смерти. Задач в лаборатории было много, и Грейнджер проводила там львиную долю своего времени, поставив на скрипучую тумбочку граммофон, который когда-то стоял в классе профессора Люпина.       У Ремуса были только маггловские пластинки, каждая песня с которых была хорошо знакома Гермионе. Майкла Джексона обожала её мама и ни разу не пропустила ни одного репортажа про него по новостям. Группу «Queen» заслушивал до дыр её отец, купив кассету для проигрывателя в машине. Самой Грейнджер чертовски нравился Фрэнк Синатра за красивый голос, спокойную подачу и душещипательные тексты. За упаковкой очередного зелья во флакон она любила слушать «Be careful, It's my heart».       «Be careful, it's my heart, it's not my watch you're holding, it's my heart»       Поэтому наблюдать за статичными движениями бледных рук с кольцом печаткой и палочки в полной тишине — странно. Гермиону это не коробит, потому что за несколько часов его работы она успевает выжечь на спине Малфоя огромную дыру, но в беспомощности поджимает губы. Её яростный взгляд не вернёт друзей с того света, не приблизит мирное время, даже не навредит ублюдку, склонившемуся над котлом и помешивающему варево по часовой стрелке.       Гермиона — стратег, поэтому все мысли направляет лишь на поиск способа сбежать, покинуть Малфой-мэнор в ближайшее время и вернуться туда, где чувствует себя в относительной безопасности. Она не позволяет скорби захлестнуть себя — она оплачет Полумну позже, потому что это правильно. Правильно — искать выход из холодной темницы, где её держат неизвестно для чего. Но Грейнджер готова поспорить, что рецепт зелья даст ей ответ.       Она внимательно следит за каждым действием Малфоя, боясь упустить хоть одну подробность: любая деталь может натолкнуть на точное определение зелья, над которым колдует пожиратель. Но девушка наблюдает, как в котёл отправляются перетёртые цветки моли, экстракт сока тысячелистника, сушёные крылья пикси, и понимает, что и отдалённо знакомого рецепта не припомнит. От котла даже за несколько метров и через барьер тянет тёмной магией, от чего у девушки кружится голова, поэтому чтобы не туманить рассудок, она мурчит про себя слова песни и притаптывает ногой в ритм.       «It's not the note that I sent you that you quickly burn»       Его глаза находят её за жалкое мгновение, которое необходимо Драко, чтобы быстро развернуться на каблуках и обратить в её сторону древко палочки. Гермиона не успевает даже испугаться, почувствовать тревогу, закричать или пошевелиться. Она просто замирает на месте, когда тонкие губы проговаривают:       — Экспонере когиталес, — и из глаз, рта, ушей, носа девушки выплывает неосязаемый бледно-серый дым, который стремится прочь от неё и, как пылесосом, собирается кончиком палочки Драко.       Он безэмоционально прикусывает нижнюю губу, когда бережно подносит дым к котлу и сдувает субстанцию, которая растворяется в прозрачном вареве, начинающем искриться.       — Малфой, что это за зелье? — нетерпеливо спрашивает Грейнджер, наплевав на все свои устои и гордость, потому что противный страх начинает скрести по горлу.       Тишина её оглушает. Кажется, что мира не существует, он нарисованный, потому что так бояться за себя всего лишь из-за чудаковатой кастрюли с варевом — невозможно. Паника простреливает дёсны, когда она явственнее чувствует действие магии зелья на себе — пальцы холодеют от тёмной энрегии.       — Это Веритасерум, — спокойно отзывается Драко, когда аккуратно стучит пальцем по стенке котла и над жидкостью поднимаются мелкие пузырьки.       — Нет-нет, это глупости, — неверяще отвечает Гермиона, потирая ногтевые пластины. — У сыворотки правды другой рецепт. Для неё нужны чешуя аквинской саламандры, перья болтрушайки…       — Это мой Веритасерум, Грейнджер, — настойчиво вторит Малфой, убавляя огонь, чтобы зелье томилось ближайшие часы. — Если бы речь шла о классическом рецепте, то Тёмный Лорд не стал бы держать тебя в таких прекрасных условиях, а просто опоил и получил нужную информацию. — Она вздрагивает. — Но этот способ — квинтэссенция знаний Блэков, Малфоев и моих собственных. Даже самый сильный окклюмент не способен ему противостоять, что уж говорить о простых обывателях. Знаешь, что он сделает с тем, чей рассудок слаб?       Гермиона болезненно сглатывает, когда в неё вонзаются два серых, почти белых глаза, старательно наблюдающих за каждой её эмоцией. Ей требуется собрать всю выдержку, чтобы дёргано помотать головой из стороны в сторону.       — Человеку, не преуспевшему в окклюменции, под действием моего Веритасерума даже не нужно задавать вопросы, он сам добровольно расскажет все свои самые тёмные и поганые секреты, — заканчивает Драко, наблюдая, как на лице напротив отражается тень плохо скрываемого ужаса. — Сможешь ли ты противиться старинной родовой магии, Грейнджер?       «It's not a book I lent you that you never return»       Девушка болезненно прикусывает губу, даже не боясь, что он это увидит, поэтому что только сейчас раскладывает всю ситуацию на ладони. Ситуацию, в которой она не сможет держать язык за зубами и сама расскажет, чем сейчас занимаются Гарри с Роном, где находится последняя штаб-квартира, кто из армии Волдеморта на самом деле верен Ордену. У неё даже не будет выбора.       Горячая солёная слеза скатывается из угла её глаза по щеке, и Гермиона шумно выдыхает накатывающуюся истерику.       — Я убью себя, — тихо шепчет девушка, спуская рукава джемпера на ледяные пальцы. — Не получилось с ядом, так я удавлюсь, буду биться головой о пол, затолкаю одежду в горло, чтобы не дышать, но я не пойду на это.       Драко усмехается и тянется рукой к голове, на мгновение в его глазах отражается непонимание, а затем пальцы опускаются на короткий ёжик. Он прижимается бёдрами к краю стола.       — Ты не пойдёшь на это, Грейнджер, но ты и не умрёшь, — так же тихо отвечает Малфой, задумчиво прокручивая палочку между пальцев. — Я не позволю.       Она громко всхлипывает носом, сжимает дрожащие руки в кулаки и задирает подбородок вверх, чтобы следующие слёзы не смели показываться из уголков глаз — не показывать слабость. Душу разрывает на кусочки — хоть дюжину крестражей можно создать. Гермиона поднимается со скамейки, делает несколько резких шагов в сторону барьера и бессильно ударяет по золотисто-прозрачной стене, отделяющей её от него. Бьёт и бьёт до тех пор, пока слёзы не застилают обзор, горло не режет от беспомощных рыданий, кожа на рёбрах ладоней не саднит от напряжения.       Она устала до дрожи в коленках. Четыре года жизни в постоянном напряжении: четыре года бессонницы и каждодневных проверок сводок погибших, четыре года без родителей и покоя, четыре года страха за свою шкуру и близких. Грейнджер признаётся себе, что возможно сходит с ума и место ей — недалеко от спятившей Лейстрендж.       — Почему, Малфой, почему? — словно в бреду повторяет она, вжимая кулаки в барьер, от чего в месте натяжения он подсвечивается ярче.       Драко подходит ближе, пытаясь отогнать её от ограничивающей стены, чтобы она не смогла навредить себе ещё больше, но Гермиона остаётся на месте и уже бессильно прикрывает веки, опираясь лбом между своих рук. Слёзы стекают по раскрасневшимся щекам и падают на каменный пол, разделяясь на тысячи маленьких частиц. Он заёбано выдыхает, останавливая лицо в десятке сантиметров от её.       — Ты последняя дура, Грейнджер, — отделяя каждое слово, произносит он то, что вытягивает из себя клещами, потому что так нужно и нужно именно сейчас, — если не видела и не видишь, что действительно к тебе испытываю.       Она не перестаёт всхлипывать, словно пропускает его слова мимо ушей.       — С четырнадцати лет моя ебучая амортенция пахнет тобой, в Хогвартсе не было ни одного совместного занятия, когда бы я не садился так, чтобы мог видеть тебя, а сколько раз я представлял, как целую тебя в одном из коридоров, пока никто не видит! — срываясь на крик, быстро проговаривает Драко, потому что боится, что снова закроет в себе эти мысли на увесистый замок и доверие Грейнджер заслужить уже не получится.       Он признаётся, что нет, ему не проще действовать, когда Гермиона его презирает — это такой паршивый самообман, что он удивляется, как верил в него.       — Блять, Грейнджер, у меня не осталось никого, кем я бы мог дорожить, кроме тебя, — нервно произносит он, подавляя желание приложиться к бутылке уже сейчас. — Поэтому делай, что я говорю, и останешься жива.       Слышится шорох её одежды, и на Драко обращаются два краснющих, заплаканных глаза, на дне которых плещется уже знакомое непонимание.       — Но почему…       — Не сейчас, Грейнджер, — злобно обрывает её Драко, быстро отворачивается и, подхватив со спинки стула пиджак, стремительно направляется в сторону двери, но замирает, коснувшись отрезвляюще холодной ручки. — Моя сторона в этой войне третья и теперь она только за тобой.       Когда он бросает на неё последний взгляд, Гермиона кусает губы с остервенением и сжимает-разжимает пальцы, бессмысленно глядя перед собой, но её нога всё равно притаптывает в такт той самой песни, которую Драко знает наизусть. Он захлопывает дверь за собой громко, чтобы отрезвить её, дать понять, что произошедшее было правдиво. Это не неудачный розыгрыш, не сфабрикованная фантасмагория, не чьё-то воспоминание.       Малфой прислоняется спиной к шершавой двери, закидывает подбородок вверх, упираясь затылком в дерево, и проговаривает про себя, всё равно слыша ритм, который она отбивает:       «Remember, it's my heart, the heart with which so willingly I part»       Если он по уши в дерьме, то нужно сделать всё, чтобы его неуместная любовь не затянула Грейнджер туда же.