Амок

      Утром с облупившегося столика на неё смотрит чашка кофе: фарфоровый маленький белый островок нормальности в жизни, которая рассыпается на кусочки. Над кремовой гладью с пушистым нагромождением молочной пенки причудливыми кольцами завиваются облачка пара, которые конденсируются на холодной коже ладоней, когда Гермиона подносит руки к горячему напитку. На блюдце лежит один кусочек сахара — так, как она всегда пьёт.       Грейнджер прикусывает нижнюю губу в нетерпении и предчувствии, когда приближает чашку к лицу и полными лёгкими вбирает чарующий купаж явно дорогого сорта зёрен. В буднях мятежницы не было места для изысканного напитка, поэтому первый несмелый глоток отдаёт плохо знакомой горечью на корне языка, которая уже в горле сменятся тягучим теплом. Теплом, которое согревает в леденящей тишине её серой камеры, где рыхлый холодный воздух гуляет от стены до стены.       Это сложно поднять из закутков памяти, но она вспоминает каждое утро в Хогвартсе и каждую кружку кофе, которую выпила за завтраком в Большом зале, потому что дома увлекаться этим бодрящим напитком было куда сложнее — профессия родителей обязывала защищать зубы дочери, что она бесконечно ценила, но лукавила, когда говорила, что этот вкус её нисколько не привлекает. Тонкая горчинка перекрывается сливочным послевкусием подогретого молока и сладостью одного кубика сахара — достаточно, чтобы не довести до приторности.       Приторность она никогда не любила.       Гермиона поджимает губы, пытаясь воспроизвести в голове давно забытые картинки минувших дней: добрые искры-смешинки в зелёных — как свежая трава — глазах Гарри, довольную улыбку Рона, когда на столе появлялся его любимый джем, застенчивый румянец, раскрасивший щёки Джинни, когда Поттер впервые взял её за руку при друзьях.       И потерянные серые глаза, которые несмело облизывали её губы, но сразу исчезали, когда она приподнимала подбородок и смотрела в ответ.       Сейчас Гермиона понимает, что видела его прозорливый взгляд всегда, но никогда не придавала этому значения. Мало ли о чём размышлял Слизеринский принц за завтраком — тогда она, наверное, думала, что Малфой строит планы по тому, как утопить её в ванной старост под шумок, однако понимала, что сам он марать руки не станет.       Теперь она видела, как он воюет, и его руки не то, что по локоть — кровь уже стекает по острым скулам, собираясь на линии челюсти, и медленно капает под ноги, собираясь лужами у идеально начищенных ботинок из драконьей кожи.       В кофе на миг ощущается едкий кисловато-солёный привкус, от чего Гермиона пропускает вдох, со звоном ставит кружку на блюдце и маниакально кончиками пальцев ведёт по пожелтевшему синяку на щеке. Она слепо прочерчивает взглядом сэндвич на покосившемся прикроватном столике, всё ещё не в силах отделаться от ясного видения крови на аристократично-бледной коже, и, заправив прядь за ухо не к месту дрожащей ладонью, ложится на матрас, сразу отворачиваясь к стене, чтобы хоть на пару секунд забыться, не думать, но получается чертовски плохо.       Драко Малфой замарал руки, но, почему-то, хочет убедить Грейнджер, что сделал это ради неё.

***

      Грязь, страх и чернь непростительных оседают на языке крупным песком, который гадко хрустит на зубах. Хочется сплюнуть и закрыть глаза, чтобы не видеть ничего, заштопать уши, чтобы ничего не слышать, выбить из головы сознание, чтобы ничего не понимать. Тёплый пряный воздух макушки июля приятно щекочет кожу при каждом порыве ветра, но приносит стойкий запах бадьяна, который в своей горечи неповторим, выделяясь из всех лечебных снадобий.       Вдох трещит по трахее дрожью, когда пальцы мёртвой хваткой вцепляются в древко.       — Сектумсемпра, — легко слетает с обветренных губ, и лицо парня в нескольких метрах впереди моментально заливается кровью.       Он ничком падает на землю, больно приземляясь спиной на холодный грунт, тянется руками к порезу, пачкает пальцы ярко-алой кровью, безуспешно пытаясь её остановить. Его губы округляются в овал, глотка порождает то ли тихий вскрик, то ли жалкий хрип, который в сдавленном шуме диверсии звучит глухо. Кровь красит изумрудную траву в блевотный коричневый цвет. Драко ёжится, опускает ниже капюшон мантии пожирателя и накладывает на парня заглушающее, прислушиваясь к тому, как битва разгорается в доме.       Входная дверь болтается на скрипучих петлях, которые колышет ветер, от чего каждый порыв отражается невыносимым криком стального механизма. От этого звука короткие светлые волоски на руках встают дыбом и в горле пересыхает. Малфой сглатывает вязкую слюну, когда медленно толкает дверь и перешагивает распластавшееся на полу тело в дымно-чёрной мантии. В воздухе витает пыль.       Нотт был прав, когда сообщил, что у Эйвери получилось выследить действующий штаб Ордена и напасть на дом Андромеды Тонкс до того, как его членам удалось прорваться через антиаппарационный купол и покинуть будущее место битвы, где горячий воздух лижет оголённую кожу опасностью и страхом. Тео язвил как пубертатная малолетка, потому что Эйвери за эту заслугу прочила награда — возможность провести время с семьёй. Та роскошь, которой обладали далеко не все пожиратели. Тео не обладал. Отца за пару месяцев до этого высекли и оставили с открытыми ранами в сыром замшелом подземелье, обрекая на агональную боль от гниения заживо. Нотт-старший стоял на страже коттеджа в тот день, когда Нарцисса Малфой погибла.       Драко болезненно сжимает и разжимает кулаки, когда вспоминает, с каким запретным удовольствием награждал мужчину плетью. Какое наслаждение доставлял вид насыщенно алой, почти рубиновой крови на собственной коже. Как удовлетворение кололо самые кончики ушей, которые воспринимали жалкие стоны слабака.       Потом Малфой наградил этим клеймом и себя, потому что так и не смог признаться Тео, что именно он обрекал его отца на мучения, которые не заслуживал никто.       Дверь на втором этаже с громким треском распахивается, позволяя свету смертельного проклятия раскрасить стены вестибюля дома Андромеды в бутылочно-зелёный. Драко не заботит имущество тётки, поэтому движение, которым он опрокидывает ближайший стол, лёгкое и сильное. Бицепс сводит едва заметной судорогой, которая проходится до затылка, и парень ёжится, сбрасывая давно знакомое ощущение приближающейся битвы. Крепкая уверенная ладонь зачёсывает отросшие платиновые волосы назад, дыхание выравнивается, когда в помещении раздаётся треск разломанного дерева и с лестницы падает тело.       — Гоменум ревелио, — почти про себя шепчет Малфой, и заклятие показывает двоих прежде, чем его укрытие взрывается от действия мощного Редукто.       Стол разлетается в мельчайшие щепки, одна из которых прочерчивает неглубокую ссадину на подбородке Драко, и кожу опаляет боль. Он отмахивается от неё настолько быстро, насколько позволяет ситуация, в которой Поттер стремительно спускается по лестнице, посылая одно за другим заклинания в сторону дочки Макнейра, отражающей их не менее ловко. Пыль тяжёлыми комьями оседает на пол, щепки хрустят под ногами.       Драко ничего не успевает сделать, когда девушка оступается на пролёте и падает с лестницы вниз, ударяясь затылком о паркет. Зубы скрипят, притираясь друг и друга. Дочка Макнейра получила метку полгода назад.       — Экспиллиармус, — короткое рычащее заклинание, и палочка Поттера так знакомо греет ладонь. Шрамоголовый неверяще озирается, пока не встречается с холодным как сталь взглядом Драко. — Левикорпус.       Тело Гарри воспаряет в воздухе, а потом переворачивается вверх ногами. Из карманов джинсов выпадает несколько монет и склянок. Очки слетают, ударяясь о пол, линзы разбиваются. Избранный бледнеет, но его взгляд всё равно грозный и не выражающий страха, несмотря на его положение. Это не приносит удовольствия и отдалённо похожего на то, что испытывал Драко, истязая тело Нотта-старшего.       — Попался, Поттер, — хмыкает Малфой, обходя подвешенное тело справа. Оценивающе глядит на штаны, коленки на которых вытерлись от времени, капли крови, навсегда въевшиеся в ткань. Поджимает губы, отмечая, что жизнь членов Ордена до смешного жалкая, не имеющая смысла. Им бы сдаться наконец-то, принять нынешнее положение, зажить может быть и не лучшую жизнь, но стабильную. Без бесконечных побегов не столько от врага, сколько от себя. Без убийств и потерь. Глаза матери снова встают поперёк мыслей, и это как триггер.       Драко задирает рукав мантии, обнажая рассеянному свету чернильную змею на предплечье, которая чувствует мысли хозяина, нетерпеливо движется, выводя слизким хвостом повторяющиеся спирали. Острое древко палочки в противоположной руке дрожит от усталости. С войной надо покончить. Она унесла и уносит жизни тысяч. Тысяч, которые это может и не заслужили. Нарцисса не заслужила.       — Экспиллиармус, — над левым ухом звучит знакомый голос, который словно стал на несколько тонов ниже.       Малфой бросает короткий взгляд из-под бровей в сторону источника заклятья и ощутимо обжигается. Гермиона Грейнджер была в его памяти совершенно другой. Карие глаза отливали скорее в медовый оттенок, русые непослушные кудри спадали по плечам ниже лопаток, веснушки каждое лето раскрашивали загорелые щёки искрами, угловатые коленки торчали из-под края юбки в складку. Его Грейнджер была словно из детской сказки — поучительной, забавной, а главное, нереальной.       Тёмно-карие, почти чёрные, глаза прожигают в нём дыру, когда Гермиона накладывает на Гарри Либеракорпус и Избранный падает на пол с громким стуком.       — Ты в порядке? — участливо спрашивает девушка, не сводя ядовитого взгляда с Драко.       Малфой усмехается, сморщив кончик носа, когда дёсна начинают болеть от этой ублюдской иронии — встреча выпускников разрушенной до фундамента школы. Такой же разрушенной, как их троих жизни.       Ничего не роднит девушку напротив со смешливой Гермионой, какой он её помнит ещё пять лет назад. Да, она никогда не смотрела на него с улыбкой, но она улыбалась своим имбецильным друзьям. Улыбалась словно была счастлива. Теперь её кожа серая и удручающе однотонная. Скольких близких она потеряла за это время? Сколько раз сама была на волоске от смерти?       Челюсть выдвигается вперёд, слова даются адски тяжело.       — Тёмный лорд явится сюда. — Как будто в подтверждение змея на предплечье ярко выделяется на бледной коже и зловеще открывает пасть, распыляя чернила ниже, до самого запястья. — И поверьте, никому не будет пощады.       Грейнджер так знакомо кусает нижнюю губу, судорожно обдумывая что-то в голове. Она быстро кидает палочку Гарри в руки и срывается с места вниз по лестнице, взметнув подошвой облако пыли. Каждый шаг звучит громом, отдающимся слабым эхо от выбеленного потолка.       Поттер мешкается, крутя древко между пальцев, и, когда Гермиона уже стоит у входных дверей, которые скрипят на сломанных петлях, наконец решается.       — Авада…       Сардоническая усмешка приподнимает уголки губ. Быть убитым Избранным — это тоже, своего рода, честь. Отец будет гордиться.       — Гарри, — нервно выкрикивает Грейнджер, сердито воззряясь на друга, — у нас нет на это времени, пожалуйста! Сегодня он, сам того не понимая, помог нам спастись. Так что не трать попытку зря!       Поттер опускает подбородок вниз и убирает палочку в задний карман, следуя примеру девушки. Пулей вылетает из дома, оставляя вместо себя только тлеющее чувство необходимости рефлексии. Драко приподнимает голову вверх, вбирая полными лёгкими запах прошедшей битвы: запёкшаяся кровь, сухое дерево, грязь, шанс.       Малфой легко спрыгивает с лестницы вниз, перемахнув через перила, и сам следует на выход из вестибюля, укрыв дрожащее тело мантией, потому что он не врал — Тёмный лорд и правда жестоко накажет всех, кто упустил Гарри Поттера.       А вот Грейнджер была неправа — Драко всегда знает, что делает, и ошибок не допускает.

***

      Пальцы судорожно комкают сатин пододеяльника, ладони потные, влага остаётся на ткани. Сон кажется таким живым и реалистичным, что приходится сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоить частое дыхание, от которого в висках стучит. Воспоминание жестоко простреливает кости черепа, парень почти чувствует, как они крошатся в труху, унося с собой способность мыслить здраво. Тёмный балдахин, царственно покоящийся над постелью, бликует в глазах красками той самой ночи макушки лета.       Ночи, когда Драко Малфой впервые спас жизнь Гермионе Грейнджер.       На прикроватном столике горячая кружка, над которой завиваются клубы пара. Он не разбирает температуры, когда почти бессознательно проглатывает порцию утреннего кофе — традиции, которой он не пренебрегает уже много лет. После по пищеводу проходит волна ожога, но Драко это совсем не волнует. Он откидывается обратно на подушки и болезненно смыкает глаза. Пытаясь пальцами собрать, снять с себя паутину воспоминаний о той ночи, когда Андромеда погибла от гнева Лорда. Ночи, когда его отчаяние и тоска по матери показали ему другой путь.       Тот самый путь, которому он остался верен до сих пор.       Драко Малфой не может простить себе слабости, поэтому прикрывает лицо руками, проходясь горячими ладонями по коже, и резко встаёт с кровати, ощущая, как похмелье давит, вынуждая упасть назад. Но он лишь поджимает губы и думает о том, что впервые не знает, как посмотреть Грейнджер в глаза.

«I was wondering Have you ever done anything You never got off of your chest? Confess, or keep it inside and hide it forever»