Амок

«Take it all until there’s nothing left I'd call your name out with my last breath»

      Вечер шумит шелестом листьев на деревьях, окружающих старинное родовое поместье. Небо иссиня-чёрное с плевочками звёзд на полотне бесконечного произведения искусства, только редкие, совсем воздушные облака медленно плывут, отражаясь на земле неоднородными тенями. Воздух прохладный, поэтому Драко приходится ниже опустить капюшон плаща, когда ноги касаются садовой плитки. Ему никогда не нравилось превращаться в этот чёртов мутно-чёрный дым, чтобы трансгрессировать на близкие расстояния. Это слишком заметно и сдаёт твои позиции врагу моментально. А ещё ветер навязчиво противно бьёт по ушам, от чего в голове потом стоит лёгкий звон, от которого не получается отделаться никак.       Он уверенно ступает по подъездной дорожке, даже не обращая внимание на приглушённо белый свет из окна, выходящего на улицу. Руки уже не путаются с длинных-длинных рукавах мантии Пожирателя, как это было первые месяцы, казалось, целую вечность назад. Кроме обращения в дым, Малфой терпеть не мог вычурно-готическую униформу Лорда — бесформенный чехол для маггловского чайника с золотистой побрякушкой для прикрытия лица. Убожество. Было в ней что-то такое, что давило твою личность, не могло выделить среди толпы таких же. Превращало всех слуг Тёмного лорда в одинаковых марионеток, прилетавших к нему по первому жжению в татуировке на предплечье. Покорные псы на коротком поводке, что душит горло, лишая кислорода.       Шаги звучат тихими ударами туфель о камень, когда Драко медленно поднимается по входной лестнице к двери и, не ожидая приглашения, опускает кованную ручку. Вестибюль встречает его рассеянным освещением полумрака и тяжёлым травяным запахом. Малфой делает короткий жест перед лицом, и блестящая маска растворяется в воздухе, обнажая бледную кожу с залегшими под глазами нездоровыми синяками. Он потирает пальцами несколькодневую щетину. Пахнет так знакомо, что Драко не решает заявить о своём присутствии, а просто следует за запахом, длинными вдохами втягивая его в лёгкие. Жадно собирая до последнего эфемерного следа.       — Бурбон? — коротко спрашивает Тео, сидя в кожаном кресле спиной ко входу в комнату с высокими выбеленными потолками.       На стенах тканные благородно-зелёного цвета обои в таком оскоминной отдающем слизеринском стиле. Пол выполнен из блестящего лаком тёмного дерева, покрытого неброскими коротковорсовыми коврами, которые шуршат, когда Драко делает первый шаг в помещение, где камин у противоположной стены красит мебель в оранжевый. С тихим треском, который нисколько не успокаивает. Парень поджимает губы.       — Не откажусь, — произносит Малфой, проходя в комнату дальше, и выбирает кресло напротив Нотта.       Кожа трещит, когда он опускается и кладёт руки на подлокотники. В ушах звенит от огромного количества мыслей, но уцепить не получается ни одну из них. Ублюдство.       Тео медленно наклоняется над столиком, пальцами подцепляя стеклянную крышку графина, наполовину наполненного янтарной жидкостью, пропускающей через себя блики огня в камине — на рукаве Нотта отражаются яркие бутылочные кляксы. Он уверенным движением наполняет толстостенный стакан на четверть и протягивает его Драко, наконец обращая на того тёмные прозорливые глаза.       — Паршиво же ты выглядишь, — замечает Теодор и обратно облокачивается на спинку кресла, утопая в блестящей чёрной коже.       Воздух всё такой же тяжёлый, когда Драко делает короткий глоток и бурбон жжёт глотку, облизывает теплом пищевод, растворяется в желудке. Дышать становится только труднее, и он делает скорый следующий глоток, не давая себе шанса осмыслить.       — И всё равно лучше тебя, — проговаривает Малфой, отставляя стакан подальше.       По помещению прокатывается волна лёгкого смеха, и Тео не скрывает улыбку, когда оборачивается к товарищу и проговаривает:       — Давай спросим у Клариссы Тартт.       Кларисса была одной из самых симпатичных четверокурсниц с Когтеврана. С длинными светлыми волосами, которые она убирала в косы, блестящими зелёными глазами, пышной упругой задницей, которую невозможно было спрятать в полах форменной юбки в клетку. А ещё она была полукровкой во втором поколении, поэтому когда Тео умудрился соблазнить её, Нотт-старший был в ярости. Драко помнит, как друг был угрюм, но нисколько не жалел о содеянном.       Когда началась война, имя Клариссы не один раз звучало в сводках пропавших.       — Мудак, — отмахивается Малфой, прикрывая глаза от слепящего света камина.       Брёвна мерно потрескивают, из открытого настежь высокого окна слышен стрекот кузнечиков в кусках, ровными линиями высаженных вокруг дома. Совсем скоро гортензии зацветут белыми, лиловыми, нежно-розовыми цветами, утопающими в светло-салатовой зелени. Нарцисса так любила эти цветы.       Драко поджимает губы и сглатывает послевкусие, насильно отрезвляя мысли.       — Ты позвал меня не из беспокойства о свежести кожи.       Не вопрос, а утверждение, потому что за годы делёжки общей спальни в Слизерине стало очень сложно утаить свои эмоции и мотивы. Почти невозможно, думает Малфой, когда на губах прокатывается имя Грейнджер и ёбаная латынь, которая всё ещё ударяется о стенки черепной коробки.       — Нет, — признаётся Тео, зачёсывая копну каштановых волос к затылку пальцами в массивных кольцах. — Сегодня к отцу заходил Лейстрендж-старший.       Парень прикрывает глаза, словно хочет собраться с мыслями. Речь тянущаяся, как патока.       — Он проболтался, что Тёмный лорд теряет терпение. Ты, конечно, на особом счету у него, но он ждёт результат с Грейнджер в ближайшее время, — проговаривает Тео, в конце прикладываясь к бокалу. — Мы же не понаслышке знаем о его гневе, поэтому, Драко, поторопись. Не стоит в этот раз рисковать всем.       «У меня не осталось ничего, чем бы можно было рисковать», — так и остаётся непроизнесённым.       Пульс стучит в висках, когда плечи лишь сильнее напрягаются. Сухожилия натягиваются, зубы скрипят — напряжение сквозит в каждом вдохе, и его не отпустить. Оно долбит в каждый удар сердца, мешает, отвлекает.       — Я понял тебя, — кивает Малфой, резко вставая из кресла.       Тео даже не дёргается — всё так же сидит, развалившись среди блестящей кожи, и ловит на лице отблески очага. Аристократические пальцы обвиваются вокруг пустого стакана.       — Как отец? — спрашивает Драко, уже почти натянув на голову чёрный капюшон.       — Всё ещё не в своём уме после пыток, — коротко выдыхает Нотт, палочкой призывая графин в руки.       Жёсткие тёмные волосы рассыпаются по лбу, закрывая пьяный взгляд. Драко не хмурится и не чувствует вины, когда выходит из гостиной, пересекает вестибюль и быстро оказывается на улице. Свежий ночной воздух приятно холодит кожу в контраст с липким теплом камина в доме. Это наконец успокаивает, позволяя мыслям перестать хаотично носиться и мягко осесть на извилины. Он наконец позволяет себе рефлексию. Горячая голова не пособник холодному расчёту.       Малфой сбрасывает с себя ощутимое напряжение, когда делает большой шаг на ступеньку вниз и, не успев поставить подошву на твёрдую поверхность, оборачивается чёрным дымом, возвышаясь над землёй. Позволяя ветру навязчиво вплетаться в короткие волоски. Охлаждая пресловутую горячую голову.

***

      Последние годы в Западной столовой было до ужаса пыльно. Настолько, что Драко старался обходить её другими коридорами, потому что в помещении сразу начинал чихать и кашлять, даже если прикрывал нос батистовым платком. А ещё в этой столовой любила принимать гостей мама, потому что она была самой близкой к кухне и можно было самой наблюдать за готовкой и помогать эльфам, прикладывая свою руку к угощениям. Так всё становилось гораздо вкуснее.       Теперь на мебели нет и единой пылинки, столовое серебро блестит чистотой, крахмально-белая скатерть украшает заново покрытый лаком деревянный стол, стекляшки на люстре пропускают каждый лучик, занавески пахнут свежестью. Всё ровно так, как было, когда интерьером занималась Нарцисса — лаконично и красиво. В вазе на столе стоят голубые гортензии, которые она так любила и старательно обрезала сухие соцветья в конце каждого лета в саду. Потом приносила их домой и бережно укладывала между страниц пергамента в старинные толстые фолианты с вековой историей. Зимой гортензии пахли почти так же, как летом.       Это тяжело.       Думать о ней — тяжело. Сидеть на стуле, обитом атласом, в её гостиной — тяжело. Дышать свежестью, запахнувшей через приоткрытое окно, чуть всколыхнув вуальную тюль, — тяжело до скрежета в лёгких. Чувствовать фантомный, несуществующий в данном моменте запах жёсткой шерсти оборотня — тяжело. Нервно сжимать в потных пальцах столовую салфетку — тяжело. Суставы хрустят.       Нарциссы больше нет, но её память всегда рядом с ним.       Грейнджер жива, и в его силах сохранить это.       Дверь открывается непозволительно тихо, и он это понимает только потому, что по свежевыбритой щеке проходится волна стылого воздуха из коридора. По спине опускается дрожь: то ли из-за холода, то ли из-за осознания. Гермиона красивая. С вновь появившимся запалом во взгляде, со вкусом к жизни, румянцем на щеках и расчёсанными локонами на плечах.       Он открыл перед ней все двери менора, лишь бы не встречаться с осуждающим взглядом каждый раз за работой над зельем. Драко чувствовал его даже затылком, от него было дискомфортно — хотелось схватиться пальцами и убрать, сбросить, но получалось только терпеть до пота, проступающего над верхней губой. Галстук душил.       Её шаги в поместье были тихими, но он их слышал каждый раз, когда приближался к Грейнджер и спешил изменить маршрут. Малфой её избегал. Так трусливо давал слабину после того, как Гермиона наконец сказала вслух то, о чём он много раз думал, но боялся признаться. Он не сдался ей со своими чувствами просто так.       Гермиону Грейнджер надо заслужить.       И Драко не знает, сможет ли. Осталось ли в нём хоть что-то человечное для того, чтобы не вызвать симпатию, а хотя бы заставить её поверить в искренность чувств.       Он елозит большим пальцем по фамильному кольцу-печатке, усердно натирая кожу до красноты и боли — это отрезвляет, потому что Грейнджер не смотрит на него привычной ненавистью. Девушка спускается в столовую по нескольким ступенькам, и от каждого шага локоны-пружинки двигаются в такт. Её кожа больше не бледно-синяя. Она напиталась светом макушки июня, поэтому приобрела персиковый оттенок, который на щёчках концентрируется в розовый. Драко едва не рычит.       — Я больше не могу пить эту дрянь, — громко произносит Грейнджер, останавливаясь около стола, и упирает руки на скатерть.       Малфой лишь выгибает бровь и делает короткий глоток из хрустального бокала на изящной ножке, на секунду не спуская взгляда с Гермионы.       — Либо дай мне улучшить вкус Либерации, либо я откажусь её пить, — заявляет девушка, сжимая пальцы в кулаки.       Он хмыкает.       — Нет, — легко отчеканивает Драко и встаёт для того, чтобы отодвинуть близстоящий стул, приглашая Грейнджер присоединиться к трапезе.       Она поджимает губы, и в комнате почти слышен скрежет её зубов, когда Гермиона резко срывается с места и, проигнорировав жест Малфоя, садится на его место, с громким скрежетом пододвигая деревянный стул. Лёгкий ветерок приподнимает кудри, впутываясь в волосы. Румянец лишь пуще рдеет.       Драко приподнимает уголки губ, когда опускается на место, и громко проговаривает:       — Серв!       Рядом с ними на полу материализуется эльф, замотанный в старое заношенное кухонное полотенце. Его острые серые уши неестественно торчат из обтянутой тусклой кожей головы. Он учтиво кланяется перед хозяином и щёлкает пальцами, чтобы двери кухни открылись и из них в гостиную влетело несколько серебряных блюд. На столе размещаются несколько пиал с соусами и подливками, тарелка с пюре, над которым витиевато поднимается пар, менажница с сырами разных сортов, стеклянная утятница, в которой лежит удивительно вкусно пахнущее мясо. Так же рядом с Гермионой появляется новый бокал и зелёная бутылка с потёртой этикеткой на французском.       Эльф снова кланяется и исчезает, оставляя Драко и Гермиону наедине. Наедине со звенящей тишиной, в которой иногда раздаётся щебет птиц из окна.       Она сидит ровно с выпрямленной спиной, даже не опуская взгляд на пищу. Но не смотрит и на мужчину слева.       — Этот домовик появился рядом со мной, когда я взялась за подсвечник сегодня утром, — произносит Грейнджер, наконец опуская прозорливый взгляд на Малфоя. — Ты боишься, что я попытаюсь на тебя напасть?       Драко прячет улыбку в новом глотке вина.       — А ты не попытаешься? — спрашивает в ответ, буднично накладывая в свою тарелку картофельное пюре, дразнит.       Гермиона сглатывает.       — Твоя голодовка нисколько не помогает мне спасти тебя, — наконец говорит Малфой, протягивая девушке тарелку. — Так что помоги мне сделать это, будь душкой.       Гортензии на столе разносят по помещению нежный лёгкий аромат. Напоминает модную когда-то гамму духов, к которым так пристрастилась на пятом курсе Лаванда. Тогда все её вещи пахли этими пресловутыми гортензиями, когда она выходила из душа, окружённая характерным шлейфом, Гермиона накладывала на себя чары, блокирующие обоняние. От этого запаха у неё кружилась голова и путалась мысли.       Теперь от этого запаха на глазах наворачиваются слёзы, потому что вспоминается окровавленное лицо Браун, освещённое языками пламени. Грейнджер смаргивает слёзы старательно, проглатывает ощутимый ком в горле, не даёт слабину, потому что хочет наконец-то вернуть себе силу, и поднимает крышку утятницы.       — Другое дело, — довольно бормочет Драко, откупоривая бутылку вина. — Это Гренаш, его очень любила…       Он давится на полуслове, хмурится в такой привычной манере, когда крепко сжимает пальцы вокруг горлышка и наполняет бокал девушки наполовину.       — Нарцисса? — спрашивает Гермиона, отрезая ножом кусочек мяса.       Малфой лишь коротко кивает подбородком, потому что его демоны снова его настигают. Рвут душу в клочья в очередной раз, словно и нельзя будет собрать каждый кусочек мозаики воедино. Раз за разом, день за днём. Руки опять подрагивают, мысли роятся. Дыхание учащается, и Драко чувствует на кончике языка знакомую ауру паники и тревоги.       — Она была очень красивой, — задумчиво произносит Гермиона, глядя на бутылку вина. — Когда я увидела её впервые, то подумала, что понятно, откуда у тебя такая внешность.       Малфой выдыхает шумно с усмешкой.       — Эти Малфоевские белые волосы, такие глубокие спокойные глаза, ровные черты лица, — перечисляет девушка, маниакально потирая валики ногтя на большом пальце. — Она была олицетворением аристократии такой, какой я её знала из магловских книг. Героиней «Маленьких женщин».       — Самая красивая, — с широкой туманной улыбкой соглашается Драко, переводя взгляд на Гермиону. — Такая же красивая, как ты.       Грейнджер поджимает губы, когда смотрит в ответ на Малфоя, и озадаченно хмурится, когда не видит и толики насмешки. Сложно поверить в его искренность, почти невозможно. Он всегда был плутом и врал безупречно, но это пугает. Нельзя преуспевать в этом настолько, что и тени сомнения не закладывается во взгляд абсолютного обожания, который она чувствует каждой клеткой загорелой кожи. Она отмахивается от него, дрожащими пальцами снимает с себя, отнекивается. Не может принять это.       — Зачем этот ужин? — спрашивает Грейнджер, отворачиваясь к своей тарелке, и тщетно пытается не дышать гортензиями.       Драко прикладывает усилия для того, чтобы избавиться от лишних мыслей в голове и оставить только нужные.       — Тёмный лорд желает допрашивать тебя в ближайшие дни, — чеканит Малфой, внимательно наблюдая за реакцией девушки.       Выражение её лица ничуть не меняется: она ковыряет вилкой зубчик чеснока в тарелке и слушает его.       — Веритасерум будет готов завтра, но я испорчу его, — обрушивается на неё новым грузом. — Зелье не будет работать на тебе, ты сможешь говорить то, что посчитаешь нужным.       — Как? — тихо спрашивает Гермиона, поднимая на него обеспокоенные глаза.       — Я буду использовать специальные заклинания на тебе перед допросом, они выработают у тебя иммунитет к этому зелью, — отвечает Драко, уверенный в своих словах, как никогда.       Грейнджер прикусывает внутреннюю сторону щеки, думая о том, что всё не может быть так просто в этом плане.       — Что мне говорить ему?       — Придётся рассказать незначительную информацию о сопротивлении: несколько мелких укрытий, шпионов среди армии Лорда, — перечисляет Малфой. — Хоть какую-то правду, чтобы он не заподозрил тебя. В остальном, можно соврать.       Ветер на улице становится сильнее и качает створки окон. Гермиона несогласно качает головой из стороны в сторону, сжимая кулаки на столе.       — Нет, я не могу сдать Орден, ни одного человека, — уверено чеканит она, смело глядя в глаза мужчине.       — Блять, Грейнджер, — рычит Малфой и резко встаёт с места, с громким треском убирая стул под стол. — Я думал, что ебаный комплекс спасателя полностью достался Поттеру, но нет, блять, святоша Грейнджер не стала делиться с дружком.       Он широким жестом проводит ладонью по волосам и устало стонет, закладывая шагами круг перед камином.       — Иначе тебя не спасти, я не успею обеспечить тебе убежище, если Лорд поймёт, как сильно мы его наебали, — тараторит Малфой и останавливается напротив камина, останавливая воспалённые глаза на языках пламени. — Могу наложить Империус и заставить сказать то, что посчитаю нужным.       Его интонация усталая, улыбка — сардоническая, поза — ломанная.       — Ты всегда можешь сделать так, чтобы ложь, которую я расскажу, стала правдой, — после минуты молчания произносит Гермиона и медленно цедит вино из бокала.       Драко в непонимании хмурит брови, когда оборачивается к ней, и застаёт лишь хитрую улыбку тонких обкусанных губ. Окна несколько раз подряд хлопают под резкими порывами ветра, от чего волосы Гермионы вихрастыми локонами поднимаются вверх и опускаются. Она воинственная и желанная. Малфой сконфуженно выдыхает, когда чувствует, как всё его естество тянется к ней, желает прикоснуться, почувствовать губами эту тёплую кожу, слизать ощущение силы и уверенности даже в проигрышной для неё ситуации.       Окна запахиваются, укрывая их от дождя, когда Драко делает короткий жест рукой и примеряет на себя её довольную улыбку.       — Как ты вообще попала в Гриффиндор? — тянет Малфой, снова присаживаясь по левую руку от неё. — В тебе коварства на целый Слизерин.       — В мой год вся квота на коварство была уже занята тобой, — приглаживая распушившиеся волосы, отвечает Гермиона и накалывает кусочек рокфора.       Драко не может убрать с лица дурацкую улыбку, когда смотрит на робкие смешинки в глазах Грейнджер впервые с шестого курса Хогвартса. Он помнит дорогих людей, которых потерял.       Он смотрит на дорогого человека, которого ни за что не потеряет.