Амок

      — Нет!       Свет ярких рассветных лучей настойчиво бьёт по зрачкам, вынуждая прикрыть веки, но их словно держат невидимые пальцы. Дрожь проходится от левого плеча к правому, только она почти её не чувствует. Кожу на пальцах стягивает засохшая кровь, сдирающаяся уродливыми бурыми хлопьями. Предрассветная дымка оседает на траве, разломанных камнях, брусчатке, поэтому загадка раннего утра исчезает, обнажая бессердечную реальность.       Реальность, в которой Гарри лежит у ног Волдеморта мёртвый. Кожа бледная, глаза закрыты вечным сном, очки треснули. Это словно тысяча ударов в живот. Гермиона не чувствует, не понимает, что перестала дышать, потому что воздух приносит боль, с садистским наслаждением царапая воспалённые слизистые. Но закрыть глаза или отвернуться она не может — подобно ступору.       Рядом Рон рвано дышит, поскуливает, пытаясь предупредить истерику, и крепко хватает её руку в неосознанном поиске поддержки. Она всё позволяет, потому что не понимает и не верит. Война забирала жизни хороших людей, но не Гарри.       Гарри, который всегда придумывал решение проблемы и бросался в самое пекло. Гарри, который лежит на земле ничком и не подаёт признаков жизни.       Гермионе требуется несколько десятков секунд для того, чтобы осознать, и около минуты, чтобы почувствовать волну гнева, приливающего к глотке, стучащего в ушах набатом. Она быстро переводит взгляд на Волдеморта и обжигается о красные ядовито-смертельные радужки. Он — чистое зло во плоти. В мерзком, обтянутом склизкой серой кожей теле кривоватых линий и нечеловеческих мыслей.       Он — ужасающая в своём обличии ошибка.       Когда свет перестаёт бить ей в глаза, Грейнджер выпрямляет спину и гордо смотрит на Волдеморта, зная, что она сделает всё, чтобы убить его.

***

      По линии роста волос на задней стороне шеи проходятся крупные мурашки. Гермиона вскакивает в постели, делая жадный большой вдох через раз. Чувствует, что вся спина мокрая от пота, простынь и подушка — неприятно влажные. Успокоить дрожь в руках становится невыполнимой задачей. Она стонет, опуская подбородок вниз.       Ей невероятно холодно, почти так, как было в то злосчастное утро. Только теперь за её спиной не стоит воинственно настроенная толпа единомышленников. Есть только она, сама у себя в самой тяжёлой ситуации, и это не ободряет. Она давно устала от ужасов войны, и не знает, сможет ли оправиться от них когда-нибудь.       — Серв? — неуверенно произносит Гермиона в тёмную пустоту комнаты.       Слышится негромкий хлопок, и помещение освещается прикроватной лампой. Тяжёлые портьеры не дают ни единого шанса естественному свету проникнуть внутрь. Перед кроватью оказывается домовик с торчащими ушами, по лицу которого невозможно понять, какую эмоцию он испытывает. Гермиона спотыкается о мысль, что в Малфой-меноре нельзя выжить, если ты умеешь чувствовать.       — Да, мисс, — вежливо отзывается эльф.       Гермиона успокаивает сбившееся дыхание и безумно колотящееся сердце.       — Не мог бы ты высушить бельё? — спрашивает девушка, указывая на подушку.       — Конечно, мисс, — отвечает Серв и щёлкает пальцами, от чего ткань моментально становится сухой. — Мисс желает чаю, тёплого молока, воды?       Грейнджер коробит эта участливость, забота о ней, потому что на войне от этого быстро отвыкаешь. Можно уснуть на полу или сидя. Порой она могла спать даже стоя, пока ждала, когда зелье закипит. Обеспечение комфорта уступает тревоге, постоянной опаске, оглядываниям за спину, потому что Непростительное может прилететь с любой стороны. Это даёт стойкий, звенящий в ушах, хронический недосып, от которого кружится голова, лопаются капилляры склеры, дрожат руки и сносит нервную систему напрочь. И здесь важно найти баланс: трезвый ум и сбивающая с ног усталость.       Но сейчас не так. Сейчас у неё небольшая уютная комната на верхнем этаже в той части дома, где окна выходят в сад. Каждое утро она смотрит на фонтан с фигурой ястреба, к которому прилетают маленькие птички, чтобы напиться свежей водой, и раскидистые ветви яблонь, сбросивших цвет. Она завтракает за столиком в углу комнаты разными вкуснейшими блюдами и всегда запивает их чашечкой изысканного кофе, лениво пролистывая пропаганду «Пророка». Пару раз в неделю перед дверью появляется несколько книг — что-то она узнаёт по библиотеке Хогвартса, что-то оказывается из маггловской литературы, что-то приходится читать без предубеждений о содержании и смысле.       Гермиона находит извращённую форму покоя в этом плену, который теперь у неё теперь и язык не поворачивается так назвать. Всё приобретает давно забытую предсказуемость, по которой она так сильно скучала.       Только одно травит душу — где-то каждый день рискуют жизнью Гарри и Рон, Джордж прикладывает все усилия, чтобы выведать крупицу новой информации, участь Полумны так и не была отомщена. Война идёт всё так же, разве что Грейнджер из неё выпала. Оказалась в своём мелком мирке, где комфортно, и закрылась. Она хотела бороться, отстаивать свои интересы, но так жестоко обманывалась, когда поняла, что бесконечно устала от страха.       Поэтому когда он её настигает, это так знакомо, но всё же непривычно.       — Я… — тянет Грейнджер, ощущая, как снова проваливается в приступ тревожности.       — Господин всегда просит Серва стакан горячей воды, когда просыпается от кошмара, — произносит эльф, внимательно наблюдая за поведением гриффиндорки. — Вам угодно, мисс?       — Да, было бы неплохо, — бормочет Гермиона, пытаясь сфокусироваться на дрожащих пальцах.       Раздаётся два последовательных хлопка, и домовик протягивает ей прозрачный стакан с конденсатом на верхней части стекла. От поверхности поднимается пар. Девушка тянется, но никак не может успокоить беспокойный тремор — стакан трясётся от её прикосновения.       — Позвольте, мисс, — проговаривает Серв и, не дождавшись одобрения, подносит стакан к губам Грейнджер, помогая ей сделать первый, самый сложный глоток.       Тепло прокатывается по пищеводу, опускаясь в желудок, от чего горло больше не дерёт каждым вдохом, разрывая лёгкие. Она выпивает всю воду до дна и наконец чувствует волну облегчения, такого горячего и необходимого, которое приносит спокойствие и от которого начинают слипаться веки.       — Спасибо, — тихо под нос мямлит Гермиона, тяжёлой сонной головой опускаясь на подушку.       Серв не говорит, что в горячую воду хозяин всегда добавляет успокоительное зелье, которое в кипятке не пахнет сладким тягучим сиропом. Грейнджер перед тем, как провалиться в сон без сновидений, не думает о том, что Драко Малфой, Пожиратель смерти, страдает той же тревожностью, что и она.

***

      Коридор кажется чересчур длинным и опасным, потому что окна слишком большие — их можно простреливать. Тогда укрыться не получится нигде: в конце помещения на неё смотрит какой-то тёмный комод и всё. Одно несильное Редукто создаст достаточную взрывную волну, чтобы выбить стёкла во всех окнах. Осколки осыпаются к ногам, чтобы недовольно хрустеть под подошвами, а любая точка этого мрачного коридора станет небезопасной.       Поэтому так тяжело заставить себя переступить порог двери, ведущей в эту часть менора, и сделать неуверенный шаг на шоколадного цвета плитку. Её домашние туфли ступают почти бесшумно, и это придаёт небольшую уверенность. Гермиона недоверчиво выглядывает из-за угла, чтобы оценить обстановку под окнами, но не видит ни одного Пожирателя. Есть только тёмно-зелёная живая изгородь, тянущаяся так далеко, насколько хватает осторожного секундного взгляда. Она делает долгий выдох, пытаясь замедлить сердцебиение, отдающее в подбородок каждым сокращением, и преодолевает ещё несколько плиток, навострив уши.       Паранойя давно стала её паттерном, который закладывает основу любого действия. Эта паранойя взращивалась на множественных ошибках, стоивших важной информации, ресурсов и жизней хороших людей. Эта паранойя была средством к восприятию мира.       Гермиона прикусывает губу, когда останавливается у приоткрытой двери с ручкой-кольцом, и, затаив дыхание, тихо-тихо входит в смежное помещение, где стоит отчётливый запах горелой кожи.       Драко Малфой помешивает варево в котле, выводя в воздухе руну-окружность указательным пальцем правой руки, а левой — держит за корешок книгу. Рукава белоснежной рубашки привычно закатаны до середины предплечья, обнажая чёрные линии тату, лицо сосредоточенное, губы поджаты, в уголках глаз собрались мелкие складочки. В помещении витает лёгкая дымка от котла, которая особенно видна в свете лучей, исходящих из единственного окна под потолком. Угол, в котором она провела первые недели в меноре, выглядит ровно так же, как в тот час, когда Малфой выпустил её для прогулки по саду.       Её выдаёт неровно уложенный шов плитки, о который она спотыкается. Шумный выдох за спиной вынуждает Драко обернуться, чтобы застать Грейнджер перед собой — слегка растрёпанную, невыспавшуюся, нервную.       — Добро утро, любовь, — произносит мужчина и снова оборачивается к котлу, открывая разворот книги на месте, заложенном большим пальцем.       Гермиона поправляет брюки, успокаивая дыхание, и обходит Малфоя по окружности, игнорируя обращение.       — «Маленькие женщины»? — удивляется девушка, взглянув на обложку книги, которая вызвала такой интерес и замешательство Драко.       — В этом плане у меня нет предубеждений, маглы пишут увлекательную литературу, — отзывается Малфой, перелистывая страницу. — Почему Мег ведёт себя как сучка?       Грейнджер хмыкает, с нескрываемым интересом заглядывая в котёл.       — Она растёт в бедности, но видит, как можно жить в роскоши, — рассуждает девушка. — Она юна, но хочет стать взрослой. Она хочет лучшего для своей семьи.       — Ты бы хотела жить в роскоши? — не отвлекаясь от чтения, спрашивает Драко.       — Это не по мне, — с меланхоличной улыбкой отнекивается Гермиона, присаживаясь на стул в дальнем углу комнаты.       — Что-то мне подсказывает, что Гермиона Грейнджер, которая была любимицей каждого преподавателя в школе, так бы не ответила, — замечает Малфой и захлопывает книгу, прекращая помешивания. — Деньги не всегда идут на роскошь или прожигание жизни. Их можно вложить в какое-нибудь исследование, разработку чудодейственного лечебного зелья, спонсировать общественную организацию. — В котёл летит мелкая белёсая пыльца. — Во избежание угрызений совести, отец передавал часть дохода детскому приюту, в котором вырастили Тёмного лорда. И в глазах общественности был героем, и повелителю хотел угодить.       — Он ведь ненавидел маглов из того приюта, — замечает девушка.       Варево кипит с характерными звуками, и по помещению расплывается солёный запах.       — Когда началась война, он сжёг дотла тот приют, а большую часть дохода отца забрал себе, — произносит Драко, убавляя огонь. — Иногда мне кажется, что у отца не было и шанса выжить при Его власти.       Грейнджер хмыкает, думая, что в этом есть доля правды. Но лишь доля, потому что кому бы то ни было при режиме Волдеморта выжить становится трудно. Даже самый приближённый может стать жертвой его безумия и недоверия — пасть от палочки своего хозяина. Или от его многочисленных недоброжелателей. На самом деле в этой войне безопаснее всего было спрятаться и не занимать ни чью сторону. Так, как сейчас малодушно делает она.       — Зелье готово, ведь так?       Её голос даже не дрожит, когда она задаёт вопрос о том, чего боялась несколько дней назад. Она поправляет волосы, убирая локоны за плечи, и ищет зрительный контакт, которого так избегает Драко.       — Да, — отвечает Малфой, и Гермиона смотрит на прозрачный раствор в котле — в деталях видно сверкающее дно сосуда. — Но сейчас я не могу наложить на тебя те заклятия.       Девушка хмурится в непонимании.       — Почему? — переспрашивает, вставая с места, и приближается на несколько шагов, чтобы наконец понять, что утаивают серые глаза.       Драко дёрганными движениями расставляет склянки по местам, лёгким движением палочки начинает мыть посуду и тушит огонь, но так и не смотрит на неё.       — Малфой, — требовательно зовёт она, почувствовав волну неожиданной тревожности от его нерешительности, и он наконец смотрит её в глаза.       Чернота сталкивается с блеклостью. Блеклость проигрывает.       — Я более детально изучил эти заклятия, — начинает Драко, обратно присаживаясь на свой высокий стул. — Они древние и действенные, могут обмануть любую магию, которая залазит в голову, но у них есть ограничение. Заклятье приносит боль, сопоставимую с Круциатусом, поэтому я не готов применить их к тебе. Я буду искать всю ночь, но до завтра найду решение.       — Нет, — холодным голосом отрезает Гермиона, не разрывая зрительного контакта, и шумно дышит через нос, от чего ноздри раздуваются. — Это надёжный способ, и времени у нас немного.       Драко готов поклясться, что видит, как солнечный луч разрезает пространство между ними, как в этой пустоте быстро оседает пыль. Воздух плотный, как перед грозой.       — Я смогу это вытерпеть, — заканчивает Грейнджер.       Она не даёт ему времени одуматься или возразить. Девушка быстро-воровато делает глубокий вдох, закрывая глаза, и начинает медленно расстёгивать пуговицы на своей рубашке. Каждое движение чёткое, пальцы почти не дрожат. Она вспоминает самые болезненные Круциатусы, которые ощущала на себе, и находит ироническую зависимость — все они были здесь, в меноре. Её тело помнит Беллатрису Лейстрендж, каждую руну, что она выводила кончиком палочки в воздухе. Её движения были резкими и уверенными, а заклятия — яркими, болезненными насколько, что зубы перетирали друг друга.       Теперь она подставляется под них сама. Стягивает с плеч невесомый хлопок голубой рубашки, оставаясь в чёрной майке, и вздёргивает подбородок, когда останавливается напротив стены, у которой нет никакой мебели. Она знает, что не сможет контролировать свои движения и может пораниться. Гермиона чувствует, как инородно ощущается воздух в груди, где сердце бьётся почти болезненно. Нет знакомого азарта предвкушения славной битвы. Она пришла на закланье.       — Грейнджер, я не смогу, — отзывается Драко, смотрящий на происходящее едва ли не с ужасом.       Его руки дрожат, слабо сжимая палочку. Глаза бегают по её телу. Уродливый фактурный шрам на предплечье ноет давно забытой виной. «Грязнокровка» была выведена на её чистой коже при нём, он мог что-то сделать, напасть на тётку, но лишь смотрел и щипал себя за руку за спиной — чтобы напоминать о реальности происходящего.       Теперь это звучит, как проклятье для него.       — Если любишь, то сделаешь, — коротко проговаривает Гермиона и разворачивает ладони к нему. — Давай.       Открывается, отдаёт власть над собой. Доверяет.       Драко болезненно зажмуривает глаза и рвано выдыхает, пытаясь очистить разум для длинного старинного текста, потому что он дал ей и себе всего одно обещание, которой не способно нарушить его малодушие. Магия знакомо струится по спине, поднимается к шее, проходит по плечу и предплечью, щекоча нежную кожу, концентрируется в тех точках, где соприкасается с палочкой, и находит выход.       — Sed memoria est idem objectum et clavem, — слова даются с трудом, потому что с первой же буквой он чувствует, как напрягается Грейнджер. — Nemo te legere potest. Tolle invidiam tuum.       Она сжимает кулаки, пытаясь концентрировать боль в ладонях, сфокусироваться, отогнать её, но вены на предплечьях всё равно вздуваются некрасивыми тёмными полосками, и горло порождает крик. Девушка хватает жадными глотками воздух, чувствуя, как сохнет глотка, как каждое движение причиняет боль. От неё не укрыться, она дерёт трахею. Перед глазами темнеет от концентрата эмоций, и, кажется, она падает себе под ноги, не в силах держаться ровно ещё хоть секунду. В ушах шумит от собственного крика, в затылке пульсирует ощущение беспомощности.       Ей плохо. Прямо так, как было, когда ушла Джинни. Только тогда были месть и скорбь. Сейчас есть лишь простреливающее каждый мускул ощущение агонии, что собирается в животе, и она начинает плакать. Посреди беспамятства Гермиона ощущает, как прокусила губу, как кровь начинает медленно струиться вниз по подбородку и краю нижней челюсти. Она дышит рвано, закрывает глаза, абстрагируется.       Как называлась деревушка, неподалёку от которой они с родителями гостили во Франции? Там ещё было замечательное уютное кафе, в котором подавали вкуснейшую творожную запеканку и душистый чай на травах. А вот маме там очень нравилось, что каждое утро в заведении на столиках стояли новые цветы. Приветливый владелец на заднем дворике ухаживал за чудесным садом с десятками сортов роз, которые постоянно наполняли чудесным запахом его кафе. «Когда-то у нас будет такой же сад», — подшучивал папа, наблюдая за тем, как восхищённо на него смотрела мама.       Они каждое лето возвращались в этот домик во Франции, потому что в каждом соседском дворе можно было найти не менее затейливый сад с цветами.       — Гермиона, — настойчиво пробивается в сознание обеспокоенный голос. — Серв, быстро принеси рябиновый отвар!       Цветы пахли по-разному, но в каждом аромате было что-то прекрасное своё. Маме так это нравилось, она почти постоянно улыбалась там, и Гермиона думала, точно ли мама занималась тем ремеслом в Англии, которое ей подходило.       — Так, любовь, пей аккуратно.       «У нас будет такой же сад», — соглашалась с отцом мама, но потом снова возвращалась в серый Лондон.       — Драко, — тихо срывается с её губ прежде, чем она успевает хоть что-то осознать.       Она видит облицованный камнем потолок. И лишь сейчас Грейнджер ловит себя на мысли, что его лаборатория была так похожа на подземелье зельеварения в Хогвартсе. Только здесь было тепло и ей не позволяли прикасаться к ингредиентам — в остальном точное сходство.       Кости неприятно ломит, шея затекает, голова пульсирует высоким давлением и руки дрожат. Девушка дышит часто, словно до этого задержала дыхание, а сейчас ей так жизненно необходим воздух. Она чувствует под затылком незнакомое тепло, а потом сталкивается с обеспокоенными светло-серыми глазами.       — Как ты? — спрашивает Драко, оглаживая её макушку нежными движениями.       Гермиона с недовольным болезненным стоном поднимает голову с его бёдер и чувствует, как она начинает кружиться, но картинка быстро останавливается. Вот ножки высокого рабочего стола, вот пустой пузырёк от рябинового отвара, вот собственная кровь на её пальцах, вот испачканные в пыли брюки Малфоя.       — Попробуй прочитать мои мысли, — всё ещё слабым голосом произносит Грейнджер.       Он отрицательно вертит головой из стороны в сторону.       — Ты очень слаба, — отвечает Малфой и хочет помочь ей подняться.       — Сделай это сейчас, Драко, — не соглашается Гермиона, схватив его за запястье.       Тёмные глаза горят энтузиазмом и властью. Мужчина неуверенно сглатывает и кивает.       — Легилименс.       Он видит цветы: красные, белые, персиковые, жёлтые, розовые, бордовые розы, пушистые гортензии, крупные нежные пионы, лиловые мелкие соцветия лаванды, яркие лепестки настурции. Весь её разум заполнен самыми красивыми разнообразными цветами, а больше — ничего нет.       Когда Малфой обращает взгляд на Грейнджер, она улыбается, вытирая струйку крови из прокушенной губы.       — Ты видел то, что я тебе позволила видеть, ведь так? — произносит девушка с улыбкой.       Он неосознанно копирует на себя её улыбку и кивает, подавая руку, чтобы она могла встать на обессиленные ноги. Гермиона не может держать равновесие, поэтому крепко держится за протянутое предплечье. Он убирает назад крупные русые локоны и ведёт её к выходу из помещения, чтобы забыть произошедшее. Чтобы стереть из памяти то, как перекликались флешбеками картинки перед глазами, на которых Гермиона Грейнджер изгибалась от боли на полу Малфой-менора. То, как его семья делала ей больно.       Ему до зуда в кончиках пальцев хочется выпить, чтобы остудить мысли, забыть и забыться. Но тепло слабой хватки в его руках возвращает разуму рациональность. Кончики ушей горят, когда она перехватывает его плечо в доверительном жесте, в поиске поддержки, и Малфой с охотой оправдывает её просьбу.       Драко быстро наклоняется и обхватывает её ноги, поднимая Гермиону на руки. Она лишь несогласно стонет, выражая недовольство, но медленно опускает руки на его шею, окончательно сдаваясь. Её кожа горит — он чувствует даже через рубашку, — и прижимает щёку к её затылку, когда ногой открывает дверь в её комнату.       Здесь светло и свежо от нараспашку открытого окна. Ему всегда нравилась эта гостевая комната, в которой вид открывался на сад с фонтаном в центре. Отсюда было видно, как мама кропотливо ухаживала за небольшим виноградником, который в начале осени приносил мелкие травянистые ягоды. Но несмотря на это, Драко съедал все до одной, нахваливая талант матери, потому что она улыбалась и целовала его в лоб, довольная похвалой сына.       Поэтому, когда Малфой укладывает девушку в кровать, накинув на неё лёгкое покрывало, то позволяет себе оставить на покрытом испариной лбу лёгкий поцелуй.       Морщинки у глаз Гермионы разглаживаются.