забыл голову дома

октябрь у вишневого чапмана фильтр сладкий, а если губы после него облизнуть - как будто конфету съел или сок фруктовый сад выпил. хенджин губы облизывает три раза, потому что голодный, и затягивается. по глупости он вместо еды тратит родительские деньги на вишневый чапман, потому что может себе позволить стильно выглядеть в курилке у входа в универ, а чтобы живот не урчал - не может позволить. справа - феликс, взявший его руку в заложники себе под мышку, хенджин хочет от его хватки освободиться, но феликса жалко, он слишком хороший. тот на него смотрит жалобно, у него сигареты еще вчера закончились после какой-то вписки, и он теперь сонный стоит, выпрашивает у хвана докурить. хван ему протягивает недокуренную сигарету, феликс с блаженным лицом затягивается тоже. огонёк камеры видеонаблюдения над ними мигает, они специально спрятались в слепую зону, но охраннику уже, в общем-то, плевать на них - сколько он их оттуда гнал, они все равно приходили обратно, как кошки бездомные, и он сдался. — слушай, а как у вас там с ханом идёт? он мне мало что рассказывает, - подначивает ли. хорошие вопросы с утра пораньше, хенджин только и мечтает поговорить о джисоне, который активно мешает его учебному процессу. он отбирает у феликса чапман обратно. — а что он тебе рассказывает? — ну, — лицо омрачается от того, что приходится думать. — в основном, только то, что он к тебе ходит, типа, исправно. вроде не жалуется, но его хрен поймешь. хенджина в бок толкает однокурсница, он извиняется, хотя на месте стоял и никому не мешал. — да, типа того. я тоже не жалуюсь. феликс в ответ мило улыбается ямочками на щеках. хенджин, на самом деле, еще как жалуется, но раз уж джисон решил не распространяться - он тоже не будет, пусть останется между ними. кому-то из однокурсников чуть не прилетает по лицу дверью, они все отскакивают, и к ним выходит джисон с пачкой оранжевого честерфилда в руках. хенджин их однажды пробовал в школе, обплевался весь, но не выкинул, он ведь тогда ещё по понятиям жил. джисон ковыряет фильтр сигареты зубочисткой, из кармана достаёт что-то неразличимое, овальной формы, выуживает оттуда синий шарик и зубочисткой его запихивает в фильтр сигареты. на вопросы отвечает - это кнопки для сигарет, ребят, не тупите. значит, тоже не терпит горький привкус. нос у хана все еще болит, бинты только-только сняли, он все еще весь опухший, и хан порывается начать ходить в маске, лишь бы эту красоту не показывать. чан его убеждает этого не делать, потому что надо всем наоборот показать, какой он герой и солдат. он нравоучения всегда читает такие, как будто он дед-мудрец, и неизменно вызывает его обсуждать учебу каждую неделю под предлогом “ну давай ты мне пару строчек запишешь, мне надо послушать, как они в треке будут”. чан джисона убеждает, что в свои годы на пары ходил прилежно, даже самые бесполезные не пропускал, комсомол-молодец-отличник. тому некоторые пары уже стыдно и не хочется прогуливать, либо преподов жалко отсутствием обидеть, либо реально послушать хочется, что они расскажут. иногда, конечно, лапши на уши навешают, но он информацию фильтровать умеет. а так, джисон продолжит себя убеждать: он сам по себе, больше всех все знает, и неинтересно ему ничего из этого. вечером он попивает энергетик в съемной комнате (сосед по квартире - какой-то дедушка, он с ним здоровается всегда вежливо), в гигантских геймерских наушниках и кликает что-то на клавиатуре, подбирает бит. энергетик невкусный, слащавый до смерти и отдает кокосом, зато по скидке был, и джисон не мог его проигнорировать, как сорока камушек схватил. телефон вибрирует рядом с ноутбуком, подсвечивается сообщение чанбина. джисон лениво его подбирает, его брелочек с белкой брякает, и печатает ответ. не хочется ни домашку делать, ни чем-то продуктивным заниматься, кроме как тыкать на разные кнопки в фл студио, типа он занят работой. завтра ему опять идти к хенджину, сидеть молча два часа и втыкать в потолок, даже телефон не достанешь, только музыку можно послушать из одного наушника. и то надоедает довольно быстро, а много думать - он раскиснет. какие-то такие перспективы. джисон от расстройства ногой пинает портфель, непонятно, чем тот провинился, ударяется об острый угол книжки и шипит от боли. это все карма, думает он, за то что бедному портфельчику врезал, он-то тут не причем. — джисон, пожалуйста, отложи уже телефон, — вздыхает хенджин. — ты же знаешь, как надо сидеть. упомянутый джисон на него косится. — у меня срочное дело, надо проверить, подожди минуту. свои попытки нормально завести разговор с младшим хенджин забросил уже примерно после четвёртой их встречи, когда тот ему такой взгляд метнул за невинный вопрос (“а ты с родителями живешь?”), что хенджин под землю провалиться захотел. встречи он тоже уже считать перестал, только себя этим расстраивает. сейчас он борется с желанием на него закатить глаза. минуту подождать он может, но прошло уже пятнадцать минут из их жалких двух часов. от нервов он постукивает концом карандаша по мольберту. сегодня они все еще ничего толком не начали, потому что младший все на что-то отвлекается. нервы на пределе, как оголенные провода, и как же хенджину хочется закричать: “я голый нерв!”. со всех сторон давят, а рисунки все так и не выходят, и кооперации нет совершенно. холст, где должен быть второй по счету рисунок с натуры, пусто на него смотрит. первый они с горем пополам закончили, потому что хван хотел уже просто приступить к следующему, авось руку быстрее набьет, если не будет зависать на одном. он любит одну цитату и никогда не может вспомнить, как там говорится точно, но что-то про то, что не нужно долго думать над одним, потому что тушь с пера протечет в лужу, если будешь стоять на месте, и лучше двигаться дальше. — ну, что там? — хенджин цедит сквозь зубы. спокойствие, самообладание, никаких плевков ядом. в ответ ему цокают языком. как будто это хенджин его ждать заставляет. — да, сейчас, я же сказал. хенджину уже хочется просто закипеть. по коридору кто-то шумно пробегает, не стыдно им веселиться, пока он пытается не взорваться на месте. от стен эхом откликается глухой стук его карандаша. — я ведь тебя сейчас с телефоном начну рисовать. —слушай, — монотонно говорит джисон. — мне так все равно, рисуй. я тут сижу не чтобы ты пятерку получил. сравнительную тишину аудитории разбивает треск кинутого карандаша об пол - он ломается на две части, а хенджин не выдерживает. — сиди тогда в другом месте! — возмущается хенджин. — я уже лучше сам все придумаю, или-или сам встану и себя нарисую, это легче, чем с тобой, блин, сидеть! он бьется головой об мольберт и бессильно обмякает на него. младший хлопает глазами. — пиздец, конечно, — бормочет джисон, кидает свои вещи, разваленные на полу, обратно в спортивную сумку и оперативно шагает в сторону выхода. за дверью его пробивает позднее чувство испуга, и он ускоренным шагом идет к раздевалке. да ну нахуй, лучше он не будет с ним пересекаться сегодня больше, психованный какой-то. на следующий день на занятие он, конечно, не приходит, и хенджин с жалким лицом ждет его где-то полчаса, а потом обреченно уходит и сам. видимо взаправду придется самого себя рисовать. обижаться на джисона не очень хочется, хван ведь сам на него наорал, и, можно сказать, выгнал. наверное, не так все плохо, и нормально джисон сидел, ну, мешался, и плевать ему было на старшего, может тот его неправильно понимал. или хван, как всегда, брал легкий путь и принимал вину на себя. когда на улице темнота полная, сынмин с хенджином сидят на лавочке под облезшим черным деревом. у сынмина на лицо падает мягкий оранжевый свет от фонаря над головами, отражаются блики в глазах, а хенджин смотрит в другую сторону, пьет дешевый сидр из банки. друг его сверлит взглядом. хенджин столько раз вздохнул, что не сосчитать, и сынмин уже не выдерживает и спрашивает наконец, что у него случилось. старший смотрит на него так, как будто его кто-то ногами отпинал и бросил на улице умирать, в общем, как бедная жертва смотрит. – скажи, я нормальный? сынмин вскидывает брови и делает глоток балтики (безалкогольной, с грейпфрутом, он вам не кто-то там). – тут ещё как посмотреть, – тянет он. – а что ты сделал? – почему я сразу что-то сделал, – хенджин тормозит, у сынмина взгляд - неумолим. – ну, ладно, сделал, не знаю, как это лучше объяснить. – объясняй, как есть. сынмин слушает, крутит баночку в руках задумчиво, но ничего удивительного не выносит. – по твоим меркам, я бы сказал, что это вполне нормально, – ставит точку он. тот на него резко оборачивается. – это еще почему? – такой ты человек, – пожимает плечами сынмин. – это не то чтобы плохо, я, например, привык. хенджин смотрит как будто в пустоту, видимо в уме переживает жизненный кризис, мин отбирает у него банку недопитого сидра и допивает. в пятницу хенджин поздно выходит с пар, сумка с ноутбуком тяжело лежит на левом плече, которое уже давно больное, кривит не предназначенное для таких мученических выражений красивое лицо, и чуть не запинается об какого-то гнома посреди тротуара. гном на него выругивается, поднимает свои джисоновские большие глаза и затихает. в руках у него целлофановый пакетик, вокруг - разбросанные семечки и орава голубей. а джисон в пятницу приходит только на последнее занятие, разглядывает голые ветки дерева через окно и думает про пакетик семечек в рюкзаке, который там ещё с лета. у преподавателя слишком низкий тон голоса, хан не различает вообще ничего из того что он говорит, и этот бубнеж ему - как звук на заднем фоне. на дерево садится дрыщавый голубь, ободранный, джисону его становится жалко, и он придумывает применение для семечек. хенджин молча моргает на него, передавая какие-то телепатические знаки, видимо. хан просто хмурится - он его оставит в покое, наконец? нахамил, накричал, теперь стоит и смотрит, сказал бы хоть что. так несуразно выглядит это вечное хенджиновское сочетание недовольного лица с густыми бровями, крупными чертами, и всей его тонкости, аккуратно убранными волосами, уже выцветше-розовыми. какой-то пацанский налёт на нем остался. — можно, я тоже? — ну, можно, — нехотя отвечает джисон: не запретишь же человеку кормить голубей, и неважно тут, кто он по жизни. тот присаживается на корточки рядом и подбирает семечку с земли, протягивает ее в ладошке голубю, который ее быстро склевывает и ковыляет обратно. — ты зачем с земли берёшь? на, пакет. хенджин его неловко берет, как будто руками еще не научился пользоваться, и раскидывает горсть вокруг себя. рядом сразу собирается гурьба птиц, и чуть ли не затевается драка, и хван молча наблюдает за ними. у хана принципы такие детские и простые, что сначала и непонятно. хенджин так горевал, что просрал между ними отношения окончательно, а тот ему снова открывается, не выгоняет, потому что он сам обратно пришел. — они мои друзья, — с такой уверенностью в голосе прерывает тишину джисон, что хочется ему поверить. — моя стая голубей. — я тоже с ними хочу дружить, — хенджин бормочет под нос и кидается семечками. младший качает головой. — для начала, кончай в них семечками кидаться, им же больно, — обиженно поясняет ему джисон, как маленькому ребёнку, что кошек за хвост дёргать нельзя. хан выставляет свою ладонь, сыпет в неё еды и протягивает голубям, все без резких движений, чтобы не распугать, а хенджин внимает. — ну, я так и делал. — да нифига ты не так делал, ты в них кидался, — возмущается джисон. — а сначала я им в ладони давал, — зачем-то спорит хенджин, сам понимает, что оправдывается, и замолкает. — ладно, буду так. мимо на бешеной скорости пролетает птица, чуть не сносит хенджина, и он плюхается на землю со вскриком. джисон прыскает, и голуби все разлетаются в разные стороны. отопление в этом году включают рано, и в актовом зале невероятно душно, у джисона вся спина в испарине, щеки румяные, а однокурсники перед ним уже невзначай обсуждают, как бы перекрыть стояки в батареях или, лучше, раздеться догола. он оттягивает прилипший воротник футболки, толстовка на молнии лежит смятая и давно забытая под ним. где-то на два ряда вперёд торчит высокий хенджиновский хвостик, растрёпанный во все стороны. ректор час уже жужжит о чем-то, то ли о мероприятии, то ли о сборе средств, никто его не слушает, в актовом зале собрались только после угрозы, что им эту его речь переставят на выходные. “ну и хуйня” - приходит уведомление в групповой чат потока. “лол” “согл” “плюсую” - это хенджин плюсует, и джисон невольно ухмыляется. к плюсикам присоединяется половина беседы, джисон хихикает над их единством: всем уже, видимо, надоело тут сидеть и потеть, они чуть ли не революцию начинают планировать по переписке, но их в итоге отчитывает староста одной из групп, и сообщения сходят на нет. на улице так свежо, прохладный воздух приятно проходит в легкие, даже морозец на щеках ощущается приятно - они с облегчением вздыхают, когда их наконец выпускают из заточения в актовом зале и толпой стекают наружу. джисон вдыхает по привычке ртом, нос ведь зажил только недавно, и иногда его все еще противно простреливает боль. небо такое серебристое и яркое, высокое здание университета прячет их в тени от солнца, джисон смотрит вверх и все равно щурится. в руке - толстовка, сам он стоит в одной футболке, потной, под северным ветром. по затылку прилетает затрещина, джисон ойкает, а сзади кто-то начинает угорать. – ты почему голый на улице стоишь? – свирепствует на него феликс, видимо, выплывший вместе с толпой. рядом - хенджин, глаза у него превратились в два полумесяца от смеха. они тоже оба красные, с мокрыми волосами, а стоят в куртках. – жарко же, я там чуть не спекся. – так заболеешь, – в разговор влезает хенджин, улыбка с лица все еще не слезла, зрелище необычное. за головой у него - яркое небо, воротник расстегнутой куртки раздувает ветер, руки надежно спрятаны в карманы. – толстовку хоть надень. – да, после жары на холод сразу нельзя, так точно простудишься, – поучительно тыкает в него пальцем ли. как назло, после его слов поднимается такой жестокий ветер, что у джисона уже выбора не остается, кроме как надеть эту помятую олимпийку, но он все равно показательно кривит лицо и рукава закатывает. простудится - ему чанни и бинни таких пиздюлей вставят, что мама не горюй. феликс одобрительно показывает ему пальцы вверх, и джисон не может не съязвить. – спасибо, мам, – задерживается. – и пап. хенджин заходится кашлем. по окнам бьет дождь, улицы все залиты, кроссовки у джисона хлюпают, а хенджин сидит в одних носках, рисует. его ботинки на батарее сушатся. – слушай, – он начинает неуверенно. – ты извини, что я наорал тогда, пожалуйста. джисон утыкается носом в толстовку и невольно вдыхает запах сырости. – я тебя давно простил, – отвечает тихо. – когда ты со мной голубей кормил. карандаш на секунду тормозит. – и вообще, – джисон продолжает. – ты же сам знаешь, что я себя тоже как дебил повел, мешался специально, так что и ты меня извини, вот. – это, типа, мир? – шутливо спрашивает хенджин, а тот ему в ответ кивает. – да, осталось только на мизинчиках поклясться, – и у хенджина вылезает неловкая улыбка. – или больше хочешь клятву кровью? хенджин прыскает, смотрит на него как-то странно, и обратно к мольберту. – давай на мизинчиках, – говорит он куда-то в мольберт. когда они расходятся, джисон к нему подходит специально, протягивает мизинчик, и хенджин с очень серьезным лицом пожимает его своим пальцем. джисон его толкает в бок, по-братански. только как-то это не совпадает с клятвой мизинчиками. – ну все, заметано? хенджин поджимает губы. – заметано, брат.