Home to the flames

На самом деле лесной коттедж не принадлежал Церкви. Папа приобрел его еще в бытность свою кардиналом, и знали о нем только он сам и его свита. Пару раз в год Папа выбирался пожить в коттедже неделю-другую, взяв с собой кого-нибудь из Безымянных — это называлось “творческий отпуск”, а сам домик скромно именовался “студией”. Одним из первых поручений для Эфира, когда Папа заключил с ним договор, было наложить на коттедж охранные чары: Папа упорно отказывался установить там обычную сигнализацию, полагая, что магия будет эффективнее. Он не ошибся. Охранные чары были куда чувствительнее и реагировали на любую мелочь: ветку, упавшую с дерева во время грозы, лесных животных, подошедших слишком близко к ограде. В таких случаях Папа отправлял кого-нибудь из свиты проверить, все ли в порядке, и восстановить чары — эта почетная обязанность чаще всего выпадала на долю Эфира как наиболее подкованного в не-стихийной магии. Эфир не возражал. Поездки в “студию” означали, что на обратном пути он мог завернуть в городок по соседству и заглянуть в местный книжный магазин или прикупить лакомства для кошек, обитавших на территории аббатства. Даже если тревога оказывалась ложной, Эфир все равно радовался возможности выбраться из аббатства хотя бы на пару часов.

***

Он проснулся незадолго до рассвета, сам не понимая, что его разбудило — как будто невидимая рука сильно встряхнула за плечо. За окном шумел дождь. Эфир потер глаза ладонями, отгоняя остатки сна, взглянул на электронный будильник на прикроватном столике — без четверти шесть. Эфир был ранней пташкой, но в дождливые дни его почему-то всегда тянуло подольше поваляться в постели. Перестук капель по оконному стеклу и подоконнику звучал для его ушей как колыбельная. С негромким ворчанием Эфир перевернулся на другой бок и натянул одеяло повыше. Может, все-таки получится вздремнуть еще хотя бы полчаса… В дверь постучали, негромко, но настойчиво. Эфир вздохнул и откинул одеяло в сторону. Стук больше не повторился, но Эфир знал, что ранний гость по-прежнему стоит за дверью. Зевая, он поднялся с постели и побрел открывать. — Мой дорогой Эфир, прости, что разбудил. Судя по взъерошенным волосам и темным кругам под глазами, Папа и сам недавно проснулся или же, что вероятнее, до сих пор не ложился. Чтобы достичь своего нынешнего положения, ему пришлось пожертвовать многим, и нормальный сон был одной из таких вещей: временами Папу мучила бессонница, и тогда он всю ночь не мог сомкнуть глаз. Позвать же кого-нибудь для компании ему не позволяла совесть. — Не разбудили, босс, — заверил Эфир. — Что-то случилось? Прежде чем ответить, Папа многозначительно огляделся по сторонам. Эфир тут же сориентировался и, отступив в сторону, жестом предложил ему войти. — Что-то случилось в студии, — сказал Папа, как только Эфир закрыл за ним дверь. — Что-то… необычное. Ты наверняка и сам почувствовал. Эфир медленно кивнул. Так вот что разбудило его в такую рань. Его чутье обычно не реагировало на мелкие неприятности вроде упавших веток или подходивших к изгороди оленей. — Хотите, чтобы я съездил и проверил? — И чем скорее, тем лучше. Получасом позже Эфир, окончательно проснувшийся, с еще не высохшими после душа волосами, выехал из ворот аббатства. Папа разрешил ему воспользоваться одним из личных автомобилей и велел позвонить сразу же, как только Эфир доберется до коттеджа. В держателе между передними сидениями стояла термокружка со свежим кофе. Не сводя глаз с дороги, Эфир потянулся за ней и сделал большой глоток. Кофе был горячим и сладким. Эфир довольно облизнулся: тот, кто приготовил напиток, хорошо знал его вкусы и добавил от души сливок и бананового сиропа. Дорога от аббатства до “студии” занимала около часа. Шоссе пока еще было пустынным, Эфир мог спокойно прибавить скорость и домчаться до коттеджа с ветерком, но решил не рисковать. Дождь уже закончился, но на мокром асфальте легко было потерять управление и вылететь в кювет. Эфир, конечно, пережил бы это, а вот автомобиль — вряд ли. Он отхлебнул еще кофе и включил радио. — …burn the young boy, burn him good, so the fire'll burn, so the flame can rise*, — загремело из динамиков. Эфир удивленно вскинул брови. Вот уж чего он не ожидал услышать в утренней программе. Песня оборвалась, после нее заиграла популярная группа, название которой, впрочем, Эфир никак не мог вспомнить. Рассеянно барабаня пальцами по рулю в такт музыке, он размышлял над словами Папы. Что-то необычное случилось в студии. Эфир попытался вспомнить, когда он бывал там в последний раз: получалось, что месяца три назад, когда Папа в очередной раз почувствовал что-то неладное. Эфир тогда не нашел ничего подозрительного, кроме оленьих следов возле изгороди, окружавшей коттедж. Но в этот раз сигнал получили они оба. Что-то нарушило охранную сеть, а не просто мельком ее задело. Эфир мог предположить только одно: кто-то попытался пробраться в коттедж. Задумавшись, он едва не пропустил съезд на окружную дорогу, но вовремя спохватился. В коттедже не было ничего, что могло бы заинтересовать людей несведущих — разве что принадлежавшая Папе коллекция грампластинок и парочка старых гитар. Человек же сведущий заметил бы охранные чары и попытался их обойти или нейтрализовать. Это было сложно, но вполне выполнимо, особенно если привлечь помощника. Он вдруг поймал себя на том, что напевает услышанный утром отрывок песни. Надо будет по возвращении загуглить ее и послушать целиком.

***

Из трубы на крыше коттеджа шел дым. Эфир заморгал, решив, что ему померещилось, но дым никуда не делся. В коттедже кто-то был, и этому кому-то даже хватило наглости — или простодушия — растопить камин. Эфир заглушил двигатель, вытащил ключ из замка зажигания. Машинально коснулся цепочки с груцификсом на шее. Тот, кто пробрался в дом, наверняка услышал шум подъезжающей машины. На его месте Эфир спрятался бы или попытался сбежать через заднюю дверь. Он пожалел, что сейчас с ним не было Маунтина. Тот всегда легко ориентировался в любом лесу, как будто сами деревья подсказывали ему правильный путь, и смог бы выследить незваного гостя, если тот и в самом деле сбежал. У Эфира же с охотой и преследованием никогда не ладилось. Он вышел из машины, захлопнул дверь, не слишком заботясь о том, чтобы не шуметь. Если его уже услышали, то скрываться бессмысленно. На крыльце он заметил грязные следы — отпечатки лап, словно какое-то животное, возможно, волк или крупная хищная кошка, поднялось по ступенькам и остановилось у входной двери, а потом вернулось обратно. Но Эфиру хватило одного взгляда, чтобы понять: эти следы не принадлежали животному. Похоже, его догадка о помощнике оказалась верной. Он нашарил ключи в кармане куртки, открыл дверь — и одновременно раскрыл разум. Каждый раз ощущался как первый. Незнакомо и непривычно, и в то же время — естественно, как дыхание. Словно смахнуть паутину. Стереть пыль с зеркала. Мир открылся для него, словно дверь, и сам он открылся миру. Все живое оставляет отпечатки, и каждого можно увидеть, если знать, как смотреть. Люди — кроваво-красные, плотные и кожистые, как влажная мякоть их сердец. Звери и птицы, и прочие твари Поверхности — их помечает стихия, к которой они принадлежат: вода, земля или воздух. Безымянные — здесь их тяжело узнать, многие легко могут сойти за людей, но все они хранят отпечаток пламени, в котором родились, все они — серые и текучие, как пепел, из которого их создали. Эфир сделал глубокий вдох… …и ощутил на языке горечь пепла. Ноги сами понесли его вперед. В гостиной, подсказало чутье. Эфир пересек короткий коридор, соединявший крошечную прихожую и гостиную, ступая уверенно и твердо, давая незнакомому сородичу понять, что он не ищет драки, но постоять за себя сможет. Он перешагнул порог — и замер, пораженный. Сородич выглядел изможденным. Его лицо, обрамленное спутанными рыжими волосами, напоминало череп, обтянутый кожей. На лбу и на острых скулах были вытатуированы незнакомые племенные метки. Сородич едва держался на ногах, но все равно приготовился к прыжку, явно намереваясь защищаться любой ценой. Тонкий, похожий на плеть хвост со свистом рассекал воздух. — Владыка наш подземный! — выдохнул Эфир. — Что… что с тобой случилось? Глаза сородича широко распахнулись. В них застыло глубокое удивление, как будто он не ожидал услышать родной язык. Эфир осторожно шагнул к нему, подняв руки в успокаивающем жесте. — Эй… Я не причиню тебе вреда, друг, — мягко проговорил он, как будто обращался к испуганной уличной кошке. Еще один шаг, аккуратно и медленно, чтобы не спугнуть. Сородич хрипло зарычал в ответ, оскалив острые длинные зубы, но рык вдруг перешел в приступ чудовищного кашля. Сородич сжался в комок, держась за грудь; худое обнаженное тело била дрожь. Эфир остановился в нескольких шагах от него и опустился на корточки. Когда приступ кашля прошел, сородич поднял на него взгляд. Глаза у него были янтарно-оранжевые, со странной светлой каймой по краям радужки. Эфир никогда раньше не видел таких глаз. Тонко очерченные ноздри вздрогнули, втягивая его запах. Сородич смотрел изучающе и настороженно, но напасть не пытался. Приступ кашля отнял все его силы. — Все в порядке, ты в безопасности. Я могу помочь, — Эфир протянул к нему руки ладонями вверх. Мысленно он так же потянулся к сородичу, предлагая утешение и помощь. Он чувствовал — пламя, бушевавшее в чужой груди, почти угасло, но не исчезло полностью. Так тлеющие угли могут подернуться пеплом, но достаточно легкого дуновения, чтобы они разгорелись снова. — Покажи себя, — выдохнул сородич. Голос у него был хриплый. Эфиру потребовалась пара секунд, чтобы понять, что он имеет в виду. Груцификс на его шее был не просто символом Церкви Эмеритуса. Он был зачарован так, чтобы позволить любому, кто его наденет, изменить обличье. Эфир всегда надевал его, когда покидал аббатство: так легче было сойти за человека. Медленно и осторожно он поднял руки и выудил амулет из-за пазухи. Зрачки сородича чуть расширились при виде груцификса, по лицу скользнула тень узнавания; Эфир сделал мысленную заметку расспросить его потом. Он помедлил мгновение, собираясь с духом, а потом решительно снял медальон с шеи. Кожи словно коснулся порыв сухого горячего ветра и тут же исчез, унося с собой ложное обличье. Сородич чуть наклонил голову набок. Настороженность в его глазах исчезла, теперь он смотрел оценивающе и с любопытством. — Ты в безопасности, — повторил Эфир и снова протянул ему руки. Взгляд сородича задержался на его ладонях, потом снова метнулся вверх, к лицу. Наконец, он принял решение и медленно протянул руку к Эфиру. И потерял равновесие. Не думая, Эфир подался вперед — колени ударились о твердый пол, но он почти не почувствовал боли, — и подхватил его. Чужие рога ткнулись ему под ключицу, но, к счастью, не проткнули плотную ткань куртки. Сородич обмяк, неловко прижавшись к нему; Эфир почувствовал исходящий от него лихорадочный жар. — Что же мне с тобой делать?

***

Смартфоны занимали почетное второе место в его рейтинге лучших изобретений человечества. Эфир помнил времена, когда “срочным” считалось сообщение, доставленное спустя сутки или двое, а потом еще столько же приходилось ждать ответа. Сейчас же все стало куда проще и удобнее — стоит только нажать пару кнопок, и вот ты уже разговариваешь с нужным человеком. Папа ответил на звонок практически сразу, как будто не выпускал телефон из рук; впрочем, скорее всего, так оно и было. Когда он заговорил, выслушав короткий отчет Эфира, его голос звучал встревоженно: — Безымянный, не связанный договором? Ты уверен? — Люцифер мне свидетель, босс, — прижав телефон щекой к плечу, Эфир сложил ладони в знаке почтения. — Возможно, тебе стоит привезти его в аббатство. Мы могли бы расспросить… Эфир покосился на сородича. Прежде чем звонить боссу с отчетом, он уложил его на диван и укрыл пледом. Огонь в камине разгорелся, и в гостиной стало намного теплее, но сородича все равно трясло в лихорадке. — Не думаю, что это хорошая идея, — честно сказал Эфир. — Если вы не против, я бы остался здесь с ним, пока он не придет в себя. Он… он очень плох, босс, — добавил он, помедлив. — Не знаю, что с ним случилось, но…. Безымянные были крепким племенем. Мало что могло им навредить. Сама мысль, что кто-то или что-то могло так потрепать сородича, вызывала у Эфира сильное беспокойство. Конечно, он мог бы в самом деле отвезти его в аббатство, под защиту Папы и крепких каменных стен. Но потом он представил, как сородич приходит в себя в дороге и, запаниковав, пытается выпрыгнуть из машины или вцепиться ему в глотку, и отказался от этой идеи. — Понимаю. Тогда держи меня в курсе, — сказал Папа. — Тебе что-нибудь нужно? Может, прислать кого-то еще? — Я справлюсь, босс. Мне только понадобится кое-что из запасов Маунтина. Можете дать ему трубку? Или я вам продиктую? — Одну минуту, — судя по фоновым звукам, Папа прошел по коридору до нужной комнаты и постучал. Потом Эфир услышал скрип открывшейся двери и возмущенный возглас Папы: — Caspita**! На заднем плане раздался довольный смех Свисса. Эфир не смог сдержать улыбку. — Мой дорогой Маунтин, если у тебя… есть свободная минутка, — чопорно проговорил Папа, — тебя к телефону. Маунтин пообещал встретиться с ним в городе через час-полтора; у Эфира оставалось достаточно времени, чтобы позаботиться о сородиче. Тот по-прежнему лежал без движения, его дыхание было тяжелым и прерывистым. Глазные яблоки быстро двигались под тонкими, словно бумага, веками. Эфир осторожно коснулся его виска и сосредоточился. Квинтэссенция требовала тонкого подхода, с ней нельзя было торопиться — иначе это могло плохо кончиться и для пациента, и для целителя. Эфир столетиями оттачивал свое искусство, но все равно старался быть предельно осторожным, чтобы не навредить. Он медленно выдохнул и позволил магии стечь с пальцев. Совсем чуть-чуть, чтобы превратить беспокойное забытье в крепкий глубокий сон. Дыхание сородича постепенно выровнялось. Эфир машинально погладил большим пальцем его лоб над бровью, коснувшись вытатуированного на темно-серой коже узора из точек и полос. Сейчас, с более более близкого расстояния некоторые метки показались Эфиру знакомыми. Они напоминали узоры на лице Маунтина. Надо бы не забыть расспросить его при встрече. Сородич шевельнул ухом, но не проснулся. Эфир осторожно, чтобы не разбудить, взял его на руки — худое жилистое тело показалось ему пугающе легким, — и отнес в маленькую спальню, предназначавшуюся для свиты. Потом он сходил в ванную за аптечкой. Подумав, прихватил еще и упаковку влажных салфеток. Ему не впервой было ухаживать за больным и обрабатывать раны. На своем веку Эфир повидал всякое, но от одного вида раны на правом боку сородича ему стало не по себе. Похоже, что сначала над ней поработали звериные зубы, а потом кто-то прижег её, чтобы остановить кровь. После заживления останется безобразный шрам. Впрочем, шрамов у сородича и так хватало. Одни, судя по форме и расположению, были нанесены специально, другие же остались на память от прежних стычек. Жизнь у него, похоже, была бурной. Эфир тщательно обработал рану на боку и перевязал ее. Потом настал черед порезов и царапин на руках. Еще одна повязка — на опухшую лодыжку. Сородич пытался самостоятельно вправить вывих. — Что же с тобой случилось? — Эфир покачал головой. Эта история нравилась ему все меньше, и в то же время в нем крепла решимость остаться и разобраться в происходящем. Он задумчиво постучал пальцами по подбородку. Эфир мог покопаться в чужой памяти — и обеспечить себе головную боль на ближайшие несколько часов, но для этого необходимо было, чтобы пациент был в сознании. Впрочем, он знал одно подходящее заклинание, которое требовало меньше усилий и которое, что немаловажно, можно было применять на спящих или пребывающих в бессознательном состоянии. Эфир глубоко вздохнул и положил ладонь на грудь сородича над солнечным сплетением, касаясь горячей кожи только кончиками пальцев. …холодно… Как же холодно… Тело с трудом слушается его, каждое движение требует неимоверных усилий. Он жадно хватает воздух пересохшим ртом, язык кажется шершавым, будто акулья кожа. Вода на полу так и притягивает взгляд… Эфир отдернул руку. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя. С ним все было в порядке. Никакой слабости. Никакой жажды. Эфир встряхнулся всем телом, прогоняя остаточные ощущения. Теперь у него в голове начала постепенно складываться общая картина, но в ней все еще оставалось много белых пятен. Напоследок Эфир залечил еще одну рану на ступне сородича и бережно укутал его одеялом. Тот по-прежнему крепко спал и ни на что не реагировал — только шевельнул ухом, когда Эфир устроил его поудобнее и поправил подушку. — Вот так. Дождись меня, когда проснешься, хорошо? Сородич, разумеется, не ответил.

***

Маунтин ждал его на парковке перед гипермаркетом — знакомая долговязая фигура, прислонившаяся к борту не менее знакомого автомобиля. Несмотря на пасмурную погоду, на носу Маунтина красовались солнцезащитные очки: по неизвестным причинам маскирующие чары не действовали на его глаза. Приходилось спасаться подручными средствами. Эфир едва не потерся плечом о его плечо в приветствии, в последний момент спохватившись и протянув руку для рукопожатия. Маунтин коротко усмехнулся в ответ на эту оплошность и вместе с рукопожатием слегка приобнял его свободной рукой. — Странно видеть тебя одного, — улыбнулся Эфир. Маунтин покачал головой: — Кто-то должен был остаться с Папой. К тому же, моему сокровищу понадобился бы еще час на сборы, — как всегда при упоминании Свисса его голос, низкий, с рокочущими нотками, чуть изменился, в нем зазвучала отчетливая нежность. Маунтин и Свисс были странной парой. Маунтина призвали на Поверхность примерно в одно время с Эфиром, и они как-то сразу нашли общий язык. Свисс в прошлом был демоном перекрестков, специализировавшимся на сделках с музыкантами. Папа встретил его однажды во время путешествия по Северной Америке и каким-то образом убедил присоединиться к своей свите. Трудно было найти двоих настолько не похожих между собой Безымянных. Маунтин был молчалив и замкнут; он предпочитал проводить время в аббатском саду и оранжереях, заботясь о растениях, из которых готовил целебные зелья и яды. Свисс же был невероятно общительным, любопытным и шумным и мог расположить к себе любого. Но все же их союз был необычайно крепок. Эфир был рад за них, но иногда, находясь рядом с ними, чувствовал себя пятым колесом. — Я привез все, что ты просил, — Маунтин кивнул на машину. На заднем сидении лежала темно-синяя спортивная сумка. — Заберешь сейчас? — Сначала схожу за покупками. Ты со мной? Прихватив у входа тележку, они побрели вдоль стеллажей с товарами. Список покупок Эфир составил в уме еще по дороге; он собирался набрать припасов на неделю, а дальше смотреть по обстоятельствам. Хлеб, яйца, молоко. Растворимый кофе и сливки к нему. — Насколько все плохо? — тихо спросил Маунтин. Эфир опустил в тележку картонку с дюжиной яиц. — Очень плохо, — он помедлил, собираясь с мыслями. — Маунт… что ты знаешь об иссушении? Маунтин потянулся к верхней полке и взял с нее коробку спагетти. — С помощью магии или с помощью ядов? — Магии, — Эфир добавил к спагетти банку томатного соуса. Маунтин покачал головой: — Тогда не очень много. Ты уверен, что это было именно иссушение? — Честно? Не совсем. Но там явно было что-то похожее, — Эфир поежился. Он коротко описал то, что показало заклинание, и добавил: — Но он все равно как-то добрался до студии, да еще и влез внутрь. А потом готов был вцепиться мне в глотку. — Потрясающее создание, — заметил Маунтин. По его тону трудно было сказать, иронизирует он или в самом деле восхищен. Эфир вспомнил многочисленные шрамы на коже сородича. — Да уж… потрясающее. Из продуктового отдела они перешли в хозяйственный, а закончив с покупками там — в отдел с одеждой. Эфир бросил в тележку несколько пар носков и трусов и покатил ее дальше. Он как раз перебирал вешалки с футболками, пытаясь найти что-то подходящего размера, когда Маунтин заговорил снова: — Это могли быть чары удержания. — Чары удержания? — Есть разновидности, которые подпитываются за счет жизненных сил того, на кого их накладывают. Как скользящие узлы. — Чем больше дергаешься, тем сильнее затягиваются, — пробормотал Эфир. Он поежился, будто под внезапным порывом холодного ветра. У Маунтина дернулся уголок губ — верный признак, что ему тоже стало не по себе. Когда кто-то пытался удерживать Безымянных в подчинении силой, ничем хорошим это не заканчивалось.