Home to the flames

Вернувшись в коттедж, Эфир первым делом заглянул проверить своего подопечного. Тот спал, завернувшись в одеяло так, что видно было только рога. Эфир, цокнув языком, осторожно отогнул краешек одеяла и дотронулся до лба сородича. От него по-прежнему веяло лихорадочным жаром, но дыхание выровнялось и не было затрудненным. Эфир удовлетворенно кивнул. В пятнадцатом веке у него был наставник-человек, любивший задавать всем новым ученикам один и тот же вопрос: “Что ты станешь делать первым делом, если в доме нет воды, больная женщина просит пить, младенец плачет от голода, в хлеву мычит недоенная корова, а в разбитое окно задувает ветер?”. Это была практическая задача, и по мнению Эфира решение лежало на поверхности, хотя многие ученики пытались усмотреть в ней какой-то подвох. Тот человек давно умер, и его кости истлели в могиле, но урок остался в памяти Эфира навсегда. Сейчас перед ним стояла похожая задача — за исключением, пожалуй, проблем с водой и коровой. Сначала он разобрал купленные продукты и принялся готовить обед для себя и сородича. Сейчас больному не подошла бы твердая пища, поэтому Эфир решил сварить суп. Как многие врачи, он верил в целебные свойства куриного бульона, особенно с добавлением трав и кореньев из теплицы Маунтина. Ему самому тоже нужно было подкрепиться: исцеление всегда требовало немало сил, а Эфиру предстояло еще и восстанавливать охранные чары. Мурлыча себе под нос простенькую мелодию, он нарезал овощи для супа, не забывая одним глазом присматривать за бульоном и снимать пену. Вскоре воздух на кухне наполнился насыщенным ароматом, от которого у Эфира заурчало в животе. Когда суп был готов, он налил немного бульона в кружку и направился в маленькую спальню. На попытки разбудить его сородич отреагировал сонным рычанием и попытался уползти глубже под одеяло. При этом он задел раненный бок — на мгновение рычание сменилось коротким всхлипом, а торчавший из-под одеяла стреловидный кончик хвоста резко дернулся. — Ну нет, так не пойдет, — Эфир покачал головой. — Тебе нужно поесть. В ответ из-под одеяла донеслось тихое ворчание, потом показалась взъерошенная макушка. С помощью Эфира сородич кое-как сел на постели и повел носом, принюхиваясь. Эфир протянул ему кружку с бульоном, но сородич не спешил ее брать. — Это просто бульон, — заверил его Эфир и сам сделал глоток. Бульон был наваристым и в меру горячим; Эфир еле сдержался, чтобы не отхлебнуть еще. После короткого раздумья сородич все-таки потянулся к кружке. Он был еще слишком слаб, чтобы держать её, так что Эфир напоил его сам. Когда бульона в кружке не осталось, сородич попытался снова откинуться на подушку, но Эфир бережно удержал его за плечи. — Еще лекарства, — он кивнул на расставленные на прикроватном столике флакончики с зельями, укрепляющим и противопростудным. Сородич без интереса скользнул по ним взглядом. Зелья привез Маунтин вместе с необходимыми вещами и кое-какими ингредиентами; этого запаса должно было хватить на несколько дней — и если повезет, пополнять его не потребуется. Оба зелья сородич выпил одним глотком. Вид у него стал сонный, веки поползли вниз. Эфир уложил его обратно и, прежде чем накрыть одеялом, проверил повязку на боку, мысленно сделав пометку, что вечером нужно будет её сменить. Выходя из маленькой спальни, он обернулся, еще раз окинув сородича внимательным взглядом. Тот уже крепко спал. Длинные рыжие волосы спадали на щеку и лоб, частично скрывая татуировки. Эфир так и не расспросил Маунтина насчет этих узоров. Такое же, как у друга, расположение точек и полос на скулах означало, что обладатель татуировки держит в своих руках жизнь и смерть, но остальные части рисунка Эфир видел впервые и понятия не имел, что они могут означать. Он потянулся было к заднему карману джинсов, где лежал телефон, но передумал и опустил руку. Безымянных нельзя было запечатлеть ни на пленке, ни в цифре — фотографии неизменно получались засвеченными, а на видео всплывали помехи.

***

В подвальном кабинете всегда царила прохлада, и в летние месяцы он служил отличным убежищем от жары. Но сейчас на дворе стоял октябрь, и внизу было почти так же холодно, как на улице. Эфир поежился, когда порыв сквозняка коснулся его кожи. Но откуда бы ему тут взяться? Окна в подвале всегда были закрыты. Эфир вскинул голову, осматриваясь — и тут же наткнулся взглядом на открытое окно. Кто-то — Эфир, впрочем, уже знал, кто именно, — выбил стекло, чтобы добраться до задвижки. Внизу, на каменном полу лежали осколки. Там же темнели грязные отпечатки лап и несколько засохших капель крови. Эфир вздохнул и сделал мысленную пометку: сделать замеры и заказать новое стекло. Осторожно он убрал осколки и закрыл окно. Дыру в стекле, за неимением лучшего, Эфир прикрыл плотным листом бумаги — квинтэссенция, к сожалению, не действовала на неживую материю, и его таланты были здесь бессильны. Зато он сумел бы сам вставить новое стекло; оставалось только надеяться, что его привезут достаточно быстро. Закончив с этим, Эфир вернулся к лестнице и рабочему столу Папы. На полках над ним, как и в шкафу рядом с лестницей, стояли ровные ряды книг. Эфир пробежался взглядом по корешкам, отыскивая нужное название. Несмотря на то, что ему довольно часто приходилось пользоваться этим заклинанием, сама формулировка постоянно ускользала из памяти — таков был побочный эффект от использования. Каждый раз приходилось заглядывать в книгу и вспоминать снова. И где же она? Наконец Эфир заметил потрепанный тонкий томик, переплетенный в выцветшую от времени кожу. Позолоченные буквы на корешке почти стерлись, но название все еще можно было прочитать. Взяв книгу, Эфир поспешил наверх. Осенью здесь темнело рано, а проводить этот ритуал требовалось исключительно до захода солнца, иначе бы чары не сработали. Небо над лесом снова затянули тучи, и в воздухе пахло дождем. Эфир неторопливо обходил участок вдоль ограды. Одной рукой он почти касался крашеных досок, а в другой держал книгу, заложив пальцем нужное место. Глаза его были полузакрыты — для того, чтобы найти прореху в охранных чарах, требовалось не зрение, но чутье. Кончики пальцев чуть покалывало. Эфир дышал глубоко и ровно. Холодный влажный воздух щекотал ноздри, оседал на волосах и коже, но Эфир этого почти не чувствовал. Все внимание сосредоточилось сейчас на ощущениях, которые помогут найти уязвимое место в защите дома. Еще шаг, потом еще один. Покалывание в пальцах прекратилось. Вот оно. Эфир остановился и открыл глаза. Он глубоко вдохнул сырой воздух, наполненный запахами палой листвы и озона. Вот-вот снова начнется гроза. Чувствительный слух уловил шелест ветра в кронах деревьев. Где-то в отдалении хрустнула ветка. Эфир открыл книгу на нужной странице и начал читать заклинание. Собственный голос эхом отдавался в ушах. С каждым произнесенным словом в воздухе вспыхивали искорки — сначала едва заметные и редкие, но постепенно их становилось все больше, и светились они все ярче, пока, наконец, не проявились и сами чары. Они походили то ли на паутину, то ли на рыбацкую сеть, сплетенную из тонких, но прочных нитей. Напротив того места, где стоял Эфир, в этой сети появилась прореха. Ничего страшного — за свою долгую жизнь он хорошо научился их латать. Мысленно он потянулся к светящимся нитям. Поддел одну, вторую, третью и начал плести, бережно и кропотливо восстанавливая разрушенные ячейки, как рыбаки чинят свои сети. Ячейка за ячейкой. Эфир затянул последний узелок, и вся сеть вспыхнула, засияла белым, почти нестерпимо ярким светом. А потом — растворилась в воздухе, рассыпавшись на тысячи блестящих пылинок, которые тут же подхватил осенний ветер. Пальцы снова кольнуло статическим электричеством. Эфир захлопнул книгу и опустил руки. В первое время после восстановления концентрация чар в “заплатах” была больше, чем в остальном барьере. Через пару дней эта энергия напитает всю сеть и распределится по ней равномерно. Эфир со вздохом потер переносицу. В висках и основании рогов оседала знакомая тяжесть. Плести сети было несложно, но день у него и так выдался достаточно насыщенным. Самое время отдохнуть. Позже, сидя за кухонным столом и уплетая горячий суп, Эфир строил планы на следующие несколько дней: ему предстояло провести их в коттедже, пока сородич будет выздоравливать и набираться сил. Первым пунктом в списке значился заказ нового стекла. И надо бы перешить купленную для сородича одежду — где-то в коттедже должен быть швейный набор. А еще не помешало бы и прибраться, но это можно будет сделать завтра… Эфир подцепил ложкой кусочек вареной курятины и отправил его в рот. Мягкое сочное мясо разошлось на волокна под его клыками. Его самого поразило, как легко он переключился на привычный образ действий: вылечить, привести в порядок, починить — но такой уж у него был характер. Потребность заботиться и защищать была у него в крови, хотя многие в Церкви находили это странным и необычным для демона, тем более для одного из Безымянных. Эфир усмехнулся про себя и покачал головой. Если бы они только знали. Закончив с едой, он поставил грязную миску в раковину рядом с кружкой, из которой пил сородич. Посуда подождет до ужина.

***

На следующий день погода совсем испортилась. Дождь начался еще ночью и прекращаться не собирался. Сверившись с прогнозом в телефонном приложении, Эфир только вздохнул: похолодание и дожди обещали до самых выходных. Главное, подумал он, чтобы не размыло дорогу, иначе он не сможет уехать. Первым делом он приготовил завтрак, накормил сородича — в этот раз тот даже смог удержать в руках чашку, — и сменил ему повязку. Снова уложив его в постель и поправив подушку, Эфир спустился в подвальный кабинет с телефоном и рулеткой. Результаты замеров он переслал Папе вместе со скриншотом заказа из строительного магазина. Остаток дня Эфир посвятил уборке в коттедже, прерываясь лишь на то, чтобы проверить сородича и влить в него зелье или несколько глотков теплого бульона, поделиться квинтэссенцией или помочь дойти до ванной. Безымянный по-прежнему был сонным и на все осторожные вопросы отвечал только хриплым ворчанием, но Эфир заметил, что лечение идет ему на пользу. Лицо сородича уже меньше напоминало череп, обтянутый кожей, а жар наконец спал. Еще несколько дней — и он окончательно придет в себя. По крайней мере, Эфир на это надеялся. Он перенес в маленькую спальню низкое деревянное кресло и поставил его рядом с кроватью. На прикроватном столике рядом с флаконами зелий и стаканом с водой лежал роман Ричарда Османа, который Эфир начал читать буквально за пару дней до отъезда в “студию” — предусмотрительный Маунтин положил его в сумку вместе со сменной одеждой, зубной щеткой и зарядным устройством. Телефон лежал тут же. Эфир невольно хмыкнул, окинув взглядом эту картину: уж очень напоминало его спальню в аббатстве, если не считать лекарств и другого Безымянного, свернувшегося клубком под одеялом. Телефон на прикроватном столике завибрировал — пришло новое сообщение от Маунтина с прикрепленным файлом. Открыв его, Эфир улыбнулся: это была фотография крупной пушистой кошки, с недовольным видом сидевшей над миской с сухим кормом. “Кажется, ей не нравится корм”, — гласило сообщение. Эфир быстро набрал ответ: “У нее просто такая мордочка”. Положив телефон обратно, он устроился поудобнее в кресле и потянулся за книгой.

***

Так прошло несколько дней. Однажды утром, пока он готовил завтрак — омлет с ветчиной для себя и овсянку для сородича, — Эфир с удивлением понял, что больше всего эта поездка похожа на отпуск. Жизнь в аббатстве подчинялась четкому распорядку, у каждого из Безымянных, служивших Папе и Церкви, были свои обязанности, которыми нельзя было пренебрегать. Но здесь, в маленькой лесной “студии” не было ни обязательных служб, ни бесконечного списка дел, требовавших внимания. Он заменил оконное стекло в кабинете — заказ из строительного магазина привезли через два дня, — и потратил еще один вечер на то, чтобы перешить купленную для сородича одежду. В аббатстве подгонкой вещей для Безымянных обычно занималась вещевая служба, но Эфир за свою долгую жизнь научился не только лечить. Он ухаживал за больным и каждый вечер отправлял Папе сообщения, что в коттедже все в порядке и ничего подозрительного не происходит, но в остальном был полностью предоставлен самому себе. Эфир уже и не помнил, когда в последний раз ему выпадала такая возможность. По сути, от него не требовалось ничего — только присматривать за Безымянным, который быстро шел на поправку. Эфир продолжал делиться с ним квинтэссенцией, но каждый раз на это уходило все меньше и меньше сил: пламя в груди сородича разгорелось снова, и подпитка чужой энергией почти не требовалась. Эфир видел это, чувствовал кончиками пальцев, когда касался его кожи. После завтрака Эфир спустился в подвальный кабинет. С каждым днем любопытство разбирало его все сильнее, и откладывать поиски дальше было бессмысленно. Среди хранившихся здесь книг была одна, способная пролить свет на личность сородича или хотя бы на его клановую принадлежность — малоизвестное приложение к “Лемегетону”*, которое многие исследователи и оккультисты полагали безнадежно утраченным, а все сведения о нем — ложными. Эфир не без оснований полагал, что такое мнение распространила Церковь Эмеритуса после того, как прибрала к рукам почти все существовавшие экземпляры этой книги. Неприметный томик “De Innominatis”** нашелся на самой нижней полке книжного шкафа. Пальцы неприятно кольнуло, когда Эфир дотронулся до обложки. Так, впрочем, на него реагировали почти все магические книги из личной библиотеки Папы за исключением разве что енохианских манускриптов. Он не стал подниматься наверх. Выносить “De Innominatis” из кабинета почему-то казалось неправильным. Эфир не был уверен, откуда взялось это ощущение, но он точно знал, что этой книге лучше всего было оставаться под землей. Он устроился за рабочим столом Папы и включил настольную лампу. Спускаясь вниз, Эфир не стал закрывать дверь в подвал и поставил распорку, чтобы ее не захлопнуло случайным порывом ветра. Если сородич проснется и решит подать голос, он услышит. Впрочем, если решит не подавать — тоже. Получасом позже Эфир закрыл книгу и откинулся на спинку стула, задумчиво глядя в потолок. “De Innominatis” не подвела: ему удалось найти описание меток, украшавших лоб сородича, и выяснить, что означало их сочетание с узором на скулах. Если раньше Эфир задавался вопросом, кто мог причинить вред сородичу, то теперь его занимало другое: каким нужно быть глупцом — или безумцем? — чтобы попытаться удержать это создание в подчинении силой? Он захлопнул книгу с чуть большей силой, чем рассчитывал — в тишине кабинета хлопок показался невыносимо громким, — и поднялся из-за стола. После таких открытий ему требовалась большая чашка крепкого кофе. Безымянные нередко перенимали привычки и вкусы своих хозяев. Папа пристрастил свою свиту к натуральному кофе, но Эфиру больше нравился растворимый с его мягкой кислинкой. Свисс посмеивался над ним, а Маунтин недоумевал, зная привычку Эфира от души разбавлять напиток сливками и сиропом. Папа же просто купил для него большую банку швейцарского кофе в гранулах. Привычный ритуал приготовления кофе всегда успокаивал Эфира. Руки действовали механически: отмерить в кружку две полных с горкой чайных ложки растворимого кофе, залить кипятком из чайника, размешать и долить сливок. Жаль, что в коттедже не было бананового сиропа, так что Эфир обошелся сахаром. От первого же глотка по телу растеклось приятное тепло, а в голове немного прояснилось. Волнение, вызванное открытием, пошло на спад, ему на смену пришло привычное спокойствие. Прислонившись бедром к кухонной тумбе, Эфир прихлебывал горячий напиток из кружки и размышлял. Весть, что где-то в окрестностях появился колдун или ведьма, которым по силам было призвать сильного демона, наверняка выбьет Папу из колеи. Он был трудолюбив, расчетлив и амбициозен, но при этом склонен к приступам тревожности, пусть и научился мастерски это скрывать. Его Безымянные прекрасно об этом знали и порой действовали по принципу “о чем босс не знает, то его не напугает”, стремясь решать возникающие проблемы до того, как Папе станет о них известно. Эта стратегия пока ни разу их не подводила. Но все же… все же… Эфир недовольно махнул хвостом и отхлебнул еще кофе. Нужно позвонить Маунтину и попросить его позвать Папу и Свисса, а потом переключиться на громкую связь. Вчетвером они точно придумают, что делать. Папа скорее всего будет настаивать на возвращении в аббатство, но Эфир по-прежнему не был уверен, что ему удастся уговорить Безымянного сесть в машину. Он со вздохом покачал головой. Стоило только расслабиться, вообразить себя в отпуске — и вот какие новости. Из маленькой спальни донесся шум: короткий вскрик, а потом послышался звук, будто что-то шлепнулось на пол. Забыв обо всех сомнениях, Эфир поспешил туда, оставив кружку с недопитым кофе на тумбе. В тот момент он думал только о том, что кто-то все-таки пробрался в дом, сумев обезвредить охранные чары так, что он даже не почувствовал, и попытался причинить вред сородичу. Но параллельно в голове крутилась и другая мысль: сородич пытался сбежать. Когда Эфир добрался до маленькой спальни, то замер в дверях, не зная, смеяться ему или же возмутиться. Сородич, по-прежнему голый, как в первый день творения, сидел на полу рядом с креслом, с сердитым видом потирая лоб. Его хвост выбивал раздраженную дробь по сбившемуся прикроватному коврику. Услышав шаги Эфира, сородич поднял на него глаза. — Зацепился когтями за коврик, — мрачно пояснил он. Его голос все еще звучал хрипло, но взгляд странных двухцветных глаз был внимательным и ясным, а еще немного пристыженным, словно его смущала собственная нагота. Нет, вдруг понял Эфир. Не нагота, а неуклюжесть. Тонко очерченные ноздри сородича дрогнули. Не сводя взгляда с Эфира, он принюхивался, словно гончая, взявшая след. — От тебя пахнет кофе. Эфир молча кивнул, все еще переваривая увиденное. Сородич на мгновение обвил хвостом колени. Когда он заговорил снова, его голос звучал почти застенчиво: — А можно мне тоже?

***

Когда Эфир вернулся в спальню, неся в руках две кружки с кофе, сородич уже забрался обратно на кровать и сидел, прислонившись к изголовью и скрестив ноги. Под спину он подложил подушку, а на колени набросил одеяло, как будто вспомнив о приличиях. Предложенную кружку он взял обеими руками, кивнув в знак благодарности, и какое-то время просто сидел, держа ее в ладонях и наслаждаясь теплом. Сам Эфир устроился в кресле напротив кровати. Надо будет отнести его обратно, раз уж сородич окончательно пришел в себя, и можно больше не сидеть у его постели… Поймав себя на этой мысли, он цокнул языком и покачал головой. Сородич вопросительно вскинул брови, но спрашивать ничего не стал. Вместо этого поднес кружку к губам и вдохнул запах. Эфир с интересом наблюдал, как менялось выражение его лица: сомнение, потом интерес. Наконец, сородич сделал маленький глоток и опустил кружку. — Принести молока? — предложил Эфир. — Или еще сахару? Сородич сделал еще глоток и улыбнулся: — Нет, не надо. Так в самый раз. Его улыбка ничуть не походила на яростный оскал, которым он приветствовал Эфира в их первую встречу. Он почти не показывал зубы, зато в глазах вспыхнули лукавые искорки, а выражение лица стало почти кошачьим. Эфир поспешно отхлебнул кофе из собственной кружки. Напиток почти остыл; Эфир задумался на секунду, не сделать ли еще, но решил, что не стоит — иначе он не сможет заснуть вечером. Удивительно, но на Безымянных кофеин действовал так же, как и на людей. — Мне, наверное, нужно извиниться, — сородич подался вперед и поставил кружку на прикроватный столик. — Ну, что я вот так вот влез в твой дом, еще и окно разбил… Он сложил ладони в церемонном жесте, так странно смотревшемся в мирной обстановке спальни, и склонил голову. — Прошу прощения, что нарушил твой покой или покой твоего господина. Эфир склонил голову в ответ. — Пустое, — пробормотал он. — Извинения приняты. Они выпрямились почти одновременно. На губах сородича снова играла кошачья улыбка, и Эфир поймал себя на том, что улыбается в ответ. — Как мне тебя называть? — спросил он. Имена были важны. Они давали власть над теми, кто их носил. Демоны из их породы оберегали их особенно тщательно — настолько, что отсюда и пошло прозвище «безымянные». И они носили его с гордостью. Сородич снова потянулся за своей кружкой. Отпил еще кофе, раздумывая. — Можешь называть меня Дьюдроп.