Переллум. Герой Катаклизма.

В городе Марго, в резиденции Герцога Морта фон Осмера. Утро следующего дня. Я сидел у окна своего дорогого имения и, попивая чашечку кофе, наблюдал за городской суетой. Дети, невзирая на недавно прошедший дождь, из-за которого тут и там было множество маленьких озёрец, бегали по улицам, занимаясь многовековыми забавами, весело кричали и громко переговаривались. Прохожие оглядывались на пробегающие мимо милые фигурки, на несколько секунд задерживали свой взгляд и с улыбкой на лице продолжали свои дела. Стражники патрулировали черту города, выслеживая нарушителей порядка и оберегая покой горожан. Всё было как всегда: поразительно прекрасно и даже чуть лучше обычного — прелестно в своей незабвенной будничности и естественной обыденности. На рынке же шла оживлённая торговля. Жители близлежащих деревень продавали привезённые из дома товары, наёмники закупались зельями, снадобьями и всем таким прочим у городского алхимика и брали снаряжение у гильдейского кузнеца. На окраине некий господин, окружённый укрытыми тканью повозками, обильно жестикулируя, зазывал покупателей. И хоть выглядел этот иностранец более чем подозрительно, а имперская символика выдавала в нём человека к тому же и опасного — строгого внимания он не привлекал. Наслаждаясь заграничным кофе, я продолжил задумчиво глядеть в окно. Там, внизу, за городом, зеленела молодая трава, блестела гладь полноводной реки, зелёные холмики и скалы сменялись мощённой мостовой, а затем городскими стенами и белыми пятнами домов и ухоженных садов. Бесчисленные цветные поляны навевали одновременно сладостные и горькие воспоминания с ржавым привкусом. Всё это было словно в другом мире. Но в тоже время находилось подле меня. Своего рода печальное зрелище... — Вспоминаете прошлое, господин? — раздался позади меня почтительный, хотя и не лишённый толики иронии, юмора и некого акцентного прикуса голос, обративший на себя мой небрежный, случайный взгляд. Это был Оливер, мой дворецкий и очень близкий старый друг. На вид ему было, от силы, лет двадцать пять или и того меньше. На самом же деле даже для меня его возраст виделся некою загадкой, над решением которой не сказать, чтобы кто-то имел желание биться. «Он хорошо сохранился», — подумал я, невольно заприметив белый локон на своем лице, и, внутреннее негодуя, попытался его проигнорировать. У Оливера были короткие тёмные волосы с одной бордовой косой, лежащей на плече. Острые черты лица. Карие глаза с отблеском красной пелены. Лёгкая улыбка и бледная кожа. Одет он был так, как и подобает человеку столь высокого социального статуса, коим он был обременён — в костюм дворецкого — да и в целом выглядел очень благородно, хоть относительно обычного держался более расслабленно. — Да… — опустил я голову, не поворачиваясь, и отпил душистый напиток из своей украшенной простеньким узором кружки, — Сложно даже представить, каким был этот город пятнадцать лет назад. — Голод. Чума. Война. Смерть. Мм, отчаяние... — перебирал Оливер пальцы одной руки и, загнув их все, раскинул руки в немом жесте и с некою грустью и некою улыбкою отметил: — Идеальное описание здешних мест того времени. Хех. Уж слишком идеальное… «Представьте себе картину бойни, чумы, жестокости, порока на одном холсте, и всё равно не сможете вообразить событие, разразившееся четверть века назад», — вроде как-то так выразился бы мой другой друг, излюбленной вещью которого была справедливость. — Даже не напоминай, Оливер. Я не забыл лица голодных и истощённых детей, встречавших меня за внешними воротами надела, переданного мне за выдающиеся заслуги вместе с титулом. Пустые глаза, опавшие щёки, торчащие во все стороны кости, готовые сломаться от одного лишь прикосновения — вот, что собой представляли мои и всей нашей страны юные подданные. Зрелище... не из приятных, — сделал я ещё один глоток, замолчав. Вторив моему настроению, Оливер сделал тоже самое, и его обыкновенно ироничное выражение тронула горькая усмешка. — Много лет минуло с тех пор, мой господин, как вышел последний вздох из уст разбитой матери пред мёртвым чадом. Много воды утекло с того дня, когда перестали литься реки крови. Дети тех детей весело проводят время друг с другом, а их родители уже позабыли эти тяжёлые времена. Даже мне не верится, что когда-то этот процветающий город на границе государства был обитель боли и отчаяния. Так почему же вы, мой господин, всё ещё храните память о тех днях? На это я лишь печально улыбнулся, подумав о чём-то своём, мало кому известном, далёком и совсем не добром, но о таком приятельски душевном, и, немного опустив глаза, начал говорить: — Тебе не понять, мой дорогой благородный друг. Не этот вид ожидал я увидеть в свои двадцать, победоносным маршем прошедшись по стране и вернувшись с унёсшей миллионы войны более чем целым и менее чем полноценным. Она длилась столь долго… Целое поколение успело вырасти и умереть в этом горниле, жестоком, во много раз страшнее, чем может показаться на первый взгляд. Я же… в течение многих лет жил в собственном мире, мире во время войны, — протяжный звук, сообщающий о пустоте и опустошении сосуда, раздался в такт моим словам. — Однако он был другим, не таким, к какому привыкли обычные люди. Для кого-то война возможность. Для кого-то наказание. Для кого-то жизнь. Но для меня война была абсолютно всем. Квинтэссенцией всего сущего. Смыслом жизни и, в тоже время, будничной рутиной. Отчаяние врагов, их искривившиеся от испуга лица, их истошные вопли приносили мне безудержное, практически физическое удовольствие. Ох, аха-ха-ха, — рассмеялся я, не сдержавшись, и некий предательский блеск загорелся в моих глазах, — а какой прекрасный открывался вид посреди охваченного пламенем вражеского лагеря... На секунду я замолчал, потрясённый проплывающими перед моими глазами воспоминаниями, особенно этой безумной улыбкой, и, лишь немного переведя дыхание и успокоившись, продолжил: — Мне нравилась война. Я любил её. Любил во всех её видимых мне проявлениях. Именно во время неё, хоть и являясь, по сути, монстром, я чувствовал себя человеком. Живым человеком. Когда война закончилась, сам, хех, смешно, великий Король наградил меня за неоценимый вклад в правое дело. Для людей я стал героем, вскоре забытым, для врагов – кошмаром, мучающим их в аду. Но мне было страшно. Я думал, что перестану быть живым, как только мой обагренный кровью клинок позабудет алый вкус и заржавеет лёжа в ножнах. Этот страх терзал меня – седоволосого юношу, внешне холодного, с пустым взглядом, вытесняя все остальные мысли, постепенно сводя с ума. Я кончил войну в двадцать, начав её с детства. Мой лучший друг вернулся в столицу, к «нормальной» жизни, а мне пришлось приспосабливаться к обществу и сживаться со своей ролью в нём. Не знаю, что бы я делал без тебя, — сказав это, я положил уже пустую кружку на округлый столик рядом с собой и повернулся. Оливер… Иностранец, бывший гражданин империи Слейвгард, доблестный воин и рыцарь. Мы познакомились с ним на войне, вместе прошли её и вместе дошли до момента, когда один из нас стал дворянином. Сегодня, верный слуга меня, Герцога южных земель королевства, он с незабвенным рвением и учтивостью исполняет свой долг. Нет проблем, которые не были бы разрешены без его помощи, и даже не будет лукавством сказать, что дворецкий семьи Осмеров имел решающее значение в управлении городом. — В последнее время вы слишком часто это говорите, господин Герцог, — улыбнулся дворецкий. — Особенно часто я слышу утверждение о собственном благородстве в одном ряду с непониманием вашего естества, — и поклонился, — хоть и являюсь вашим ближайшим сторонником уже как, мм, девятнадцать лет. И не стоит благодарить меня по пустякам. — Это не пустяк. Будет неправильно умалять твою роль в становлении и меня, и этого города, и, в чём я уверен, в будущем и моего сына. — И всё же тебя что-то тревожит, раз ты поддался воспоминаниям. Неужели вспомнил о ней? — неожиданно перевёл он тему, затронув не совсем приятную. — Хм, Катриссия… о своей жене я думаю всегда… Красавица, умница, нежная, ласковая душа, чуть наивная и сентиментальная, существо душевного злата и настоящая принцесса голубых кровей — будь она жива, город никогда бы не стал таким, какой он есть сейчас. Хотя и нельзя выделить каких-либо особых проблем, но… всё могло бы быть гораздо... гораздо лучше... Я глубоко вздохнул и бросил короткий взгляд на сверкающие осенними красками садовые и лесные дорожки. Какая красота. Ухоженные столь тщательным, что походили на произведение искусства, образом, клумбы и радужные лужайки из цветов радовали глаз. Безупречно подстриженные, тут и там зеленеющие живой изгородью, они завершались статуями и фонтанчиками из белого камня, которые придавали саду и особняку загадочный и, я бы даже сказал, романтичный вид. Пожалуй, несколько легкомысленно для сурового генерала вроде меня каждый день находить время заботиться об этом месте. А ведь мне совсем не нравятся цветы... — Сколько было Арравелу, когда она ушла? Год? Полгода? Аа, месяц! Точно! Запамятовал! Ох, как я мог забыть! Тц-тц, старость не радость. Лукавая улыбка на лице Оливера страстно засела на его губах, не раздражая, а лишь подзадоривая мой холодный нрав. — И чьи это слова? Жуткого холостяка, чьё первое и последнее рандеву кончилось печальнее некуда? Сплошною катострофе́, сравнимую со смертью? Право слово, забавно. ...как и мысль о том, что ты продолжаешь упорно верить и надеяться, мой старый друг, что Катриссия всё ещё жива. — В самом деле? Боюсь, седина готовится вот-вот проесть плешь на вашей голове, мой господин. Одарив друг друга тяжёлыми, готовыми сожрать душу взглядами, словно бы и не друзья вовсе, а заклятые враги, мы умолкли и долго смотрели в глаза один другому — словно бы пытаясь прочесть в них что-то, чего там не было. Тишина была тягучей, практически осязаемой и гнетущей, будто бы перед сражением. А зная возможности каждого из нас по отдельности, любая, даже самая короткая драка может окончиться кровопролитием. Однако через минуту мы оба рассмеялись. Такие разговоры, конечно, не были обыденностью, но и совсем уж уникальным опытом также не являлись. Оливер собирался что-то сказать, наверняка что-то очень важное, начав с "рад, что мне удалось тебя отвлечь", но я его не слушал. В этот момент под нами, внутри территории резиденции, где не было лишних глаз и ушей, раздался громкий скрип открывающихся петель. Проигнорировав собеседника, я обернулся и выглянул из окна, услышав знакомые голоса. — Приветствую господина Осмера младшего! — учтивый, несколько грубоватый, прямолинейный, гордый... с нотками будущей дворянской стати. — Привет… — дрожащий, скромный, неуверенный, тихий, но душевно искренний. — Здорова, малой, — бодрый, чувственный, ненавязчивый, с неким озорством и гонором. Хм, это его друзья-простолюдины... единственные друзья. Помнится, мне уже приходилось видеть их, когда они пробрались за стены особняка. Кажется, кого-то из них интересовал сад, вроде бы эту девочку в розовом платье, довольно симпатичная, она любит растения? Если мне не изменяет память, Дукс, тот парень в кожаной броне, с некоторыми манерами и мечом за поясом; Эллис, та самая песочноволосая девочка; и Нерд, мальчишка с растрёпанной причёской соответственно. Мне немножко известны их персоны. И раз уж они здесь, это может значить лишь одно: мне пора идти. Но, пожалуй... послежу чутка, пока они не ушли. О, и Арравел тоже здесь, хорошо, это будет интересно. — Привет, ребята. Как ваши дела? Я так взволнован! Нам нужно столько всего посмотреть, — С оживлением и искрами в глазах говорил Арравел. На нём была обычная одежда, никаких украшений, страз и всего такого прочего, казалось, что это дитя прислуги, разве что поведение и манера речи могли выдать в нём сына дворянина иль вызвать иные подозрения, однако это не должно было стать проблемой. У нас в городе много разных гостей различной расовой и этнической принадлежности и положения, возраста тоже... — О, да, я заметил, хорошая причёска, Нерд, очень тебе подходит. Будто бы ты с нею родился. Красивое платье, Эллис. Уверен, ребята уже отметили, как хорошо оно подчёркивает твою улыбку. А ты как всегда, Дукс. Говоришь такие смущающие вещи и даже не краснеешь. Хи-хи. Арравел никогда не покидал стен этого особняка. Пять лет прошло с его рождения, а лишь немногие знают об этом. Лишь эти трое, я да двое верных слуг, один из которых прямо сейчас со столь сердечной участливостью и трепетной заботой стоит подле меня — видать, обдумав, тот понял, что даже в шутливой манере не стоило говорить о единственной смерти, меня опечалившей, — а другой ревниво оберегает покой горожан. Лишь мы и никто более знаем о нём наверняка. Немного жаль, что ничего не вышло. Мне так хотелось показать своему сыну город лично, но, полагаю, ничего не поделаешь. Преследуемая цель в разы важнее моего негодования и пускай он лучше проведёт свой редкий от учёбы выходной с ними, нежели со мной. И тем не менее жаль... — Даже если мы друзья, пренебрегать этикетом будет невежливо с моей стороны. — Этикет? Дукс, где ты всему этому учишься? Неужели у вас там, стражников, ставят пьесы по вечерам? А то я всё думаю, куда люди деваются, куда стража глядит, озирается. А оно вот что. — Вот поэтому ты и болван, Нерд. Твоё чувство юмор хуже некуда. Манеры — и того хуже. Уверен, как бы тебе не хотелось стать дворянином, в высшем свете тебя отвергнут. Принцессе не нужен неотёсанный дурак. Ни одной из них. — Хей, да ты слишком груб, приятель! Где стены да дозоры твоего такта! — Не кричи на всю улицу. Не пугай прохожих и не привлекай лишнего внимания. Тебе же не хочется, чтобы всем вокруг вдруг стало интересно, что здесь происходит, не так ли? — Что ты только что сказал? — Боюсь, к слову, и в низшем тоже. И далече они разругались так, будто бы и не живут под одной крышей уже, насколько я знаю, многие годы. Хах. Дети же. Хотя... взрослые ничуть не лучше, судя по опыту последней минуты. — Прекрасная нынче погодка, не находишь, Эллис? Прямо как ты. Тоже находка. — Ам... да, спасибо... — О! Помнишь книгу, которую ты читала на днях? Я нашёл у отца ограниченное, очень-очень старое, пыльное, хотя Оливер убирается каждый день… издание с росписью самого автора. Представляешь? Ну и диковинка же! Интересно, где папочка её достал… О, а ещё я прочитал ту книгу Хисториуста про сражение на Анзрейских холмах, которую ты советовала Дуксу и… ам… Отрешённая, девочка не обратила на слова Арравела внимания, глядя куда-то в сторону. Я слегка рассмеялся, находя забавными нелепые, кажущиеся проявлением сердечной заинтересованности потуги сына заговорить с молчаливой девочкой. Арравел опустил голову, и его улыбка медленно-медленно затихала, после чего он резко подскочил, воздев к небу указательный палец, и проговорил оживлённым тоном: — Отец сказал возвращаться до захода Стелласа, так что поспешим. Если мы, конечно, не хотим остаться здесь на час, глядя на то, как наш стражник препирается с твоим братом. — Нет, конечно же нет... давай поспешим. — Эй, ребята! Вы там так и будете спорить? Мы с Эллис уже уходим! Давайте быстрее, пока нас отец не увидел. Хах. У вас не было шансов с самого начала. — Мы уже закончили любезничать, малой. — Как вам будет угодно, мой господин. — ... — То есть... да, мы уже идём... — Вперёд на площадь! Кто последний — тот Нерд. Ха-ха. — А? А я тут причём? — П-подождите. — Ох... это будет тяжёлый день... — В смысле Нерд значит особенный или… Эй, стойте, не оставляйте меня! Моё лицо невольно тронула лёгкая улыбка. Я собирался уж было встать, выйти из комнаты, следом покинув особняк, как у самых дверей меня остановил Оливер: — Морт, что ты собираешься сделать? В его вопросе проклёвывались нотки сомнения, но звучал он вполне твёрдо. Дворецкий явно собирался остановить меня, даже если это было невозможно. А вот от чего он собирался меня остановить, ему и самому хотелось бы знать. — Всего лишь убедиться, что ни один работорговец, плут и мошенник не сможет наложить руки на моего сына и его товарищей. В прошлый раз стоило мне его оставить, как сгорел целый дом, и он чуть было не умер, так что я не отпущу Арравела, не будучи уверен в его сохранности. Но, уверен, ты ожидаешь не этот ответ. Однако никаких иных мотивов, разочарую я тебя, у меня нет. Даже любопытно, чем вызваны твои опасения, когда я просто поднялся со своего кресла и отправился по делам. Быть может, тебя гложут сомнения, Оливер? А ведь мне казалось, что ты промолчишь. — Кому, если не мне, знать вас лучше других, господин... И вы, — схватив меня за рукав, покачал дворецкий головой, опустив глаза, — вы способны на многое. Сложно сказать, что у вас на уме, ещё сложнее угадать, что прячется за вашей улыбкой. Но... боюсь, мало чего хорошего. — Да, ты прав… Что же, а если и так, как ты думаешь? — я повернул голову в его сторону, отчего тот, мне показалось, немного оступился, а его нижняя губа на мгновение дрогнула. — Что если я собираюсь пойти и убить кого-нибудь. Например, того подозрительного мужчину, продающего рабов, или ничтожного разбойника, или ещё кого, кого будет даже кому-то жаль. Что ты сделаешь? Что ты, дворецкий, сделаешь? Ростом мы были приблизительно равны, где-то под метр восемьдесят, но прямо сейчас я нависал над ним, будто бы как над какой-то мелочью, пока какое-то давно забытое Оливером чувство охватило его нутро. Лишь короткий вздох раздался из его приоткрытых уст, когда он перестал дрожать и, опустив плечи, продолжил, исподлобья сведя свой взгляд с моим: — Я не смогу вас остановить, мой господин. Но вы точно уверены, что сделаете это? Возможно, мне бы хотелось солгать и сказать, что я колебался, но ответ вышел будто бы сам собой, машинально, не требуя размышлений: — Всегда… Одно это слово и Оливер остался стоять там, в смятении, взглядом прожигая мою спину. «Цветы должны будут скоро распуститься…»