Домой в Париж

Шутка про раскладушку задевает. Миха готов уже сейчас взорваться, схватить куртку и назло супруге уйти спать на балконе. На диван ведь идти не вариант — сам сразу утвердил, что не станет этого делать. И кто его за язык тянул? Прикосновение вышибает все психи, которые готовы были до этого рваться наружу. Он с трепетной улыбкой глядит на Аню, но с такой украдкой, словно неверный взгляд собьёт спокойную атмосферу. Происходящее расслабляет не хуже опиатов, даже про коньяк не слышит, ибо абстрагируется от всяких предъяв. Но речь о сыне возвращает Горшенёва к способности слышать. Миша освобождённой рукой за подбородок Ани берётся, поднимая его, чтобы вернуть взгляд Ани к себе. Что-то кажется, будто поникла она. А причину тому пойди да разбери. Хрен знает, как обычно, что с ней творится. Миша ведь даже ничего не успел сказать! — Нормально с ним всё, зачем к нему идти? Спит он. Не доверяешь мне, да? А я, я, да я-то, между прочим... — пригрозив пальцем с многообещающим видом, отходит к прикроватной тумбочке. Забирает бутылку, демонстрируя её Анне вблизи с расчётом на комплименты и похвалу в сторону железного самоконтроля. — Даже половины не это, кх-х, как ты там сказала? Не вылакал, точно, — и тут же всучивает спиртное в руки Князевой, якобы сможет больше не притрагиваться к алкоголю, чем самого себя обманывает, ведь в таком случае обрекает себя на бессонную ночь. — Я обсудить кое-что хотел, в смысле, хочу. Если ты не сильно заебалась на своей сделке века, то, э... Давай? По поводу Саньки, — последнее добавляет, чтобы повысить шансы на согласие супруги поговорить.