Великий притворщик

— Мы с Дионисом похожи.

— И чем же?

— Моя мать тоже сгорела в пламени отца.

***

             Ром всматривался в тёмно-коричневый ствол дерева. На морщинистой коре едва проступали маленькие чёрные точки — следы муравьёв или прочих насекомых, сложно сказать. Слишком уж детализированная реальность в коматозном сне. Он отвернулся, вглядываясь в очертания дальней стены, еле проступающей из-за линии горизонта. Северный ветер подхватил его намокшие пряди. Ром не заметил как вспотел. Щекочущие капли скатились по спине, ближе к пояснице, наверняка остановившись в районе высеченной надписи. Но ему ведь не жарко, даже холодно. Человек может потеть от холода? Вроде такое бывает только от страшного кошмара, ведь в фильмах персонажи часто просыпаются в холодном поту. Это доказательство, что он всё-таки спит? Он не специалист в этой области. Да и вообще ни в какой не специалист, чего уж.       Наукой Ром никогда не интересовался, а хорошие оценки были только по истории Великобритании и отечественной литературе. Могли бы быть ещё и по физкультуре, если бы этот конченный мудак (как его звали?) не припоминал многочисленные прогулы по понедельникам. Поддельные справки принимать отказывался, ссылаясь на надуманные болезни, аккурат возникающие накануне первого урока. Разве совету объяснишь, почему четырнадцатилетний мальчик по воскресеньям не учебники листает, а на спор ныряет в Темзу с Ламбетского моста? Купаться в лондонской реке запрещено, но смогут ли какие-либо препятствия остановить бунтующих подростков? Дядя всё равно отмажет — дорожит своей репутацией. В голове невольно проносились воспоминания о семье. Она у него есть или... была.       Выдохнув, он уселся прямо под дерево, укрываясь от тёплого, но противно слепящего солнца. Что ж, по крайней мере, сейчас чуть больше полудня. Время узнать удалось, только что это даёт? Будто во сне это имеет значение... Ром нервно усмехнулся. Минуту назад он пылал от злости и ненависти, а сейчас вот-вот завалится спать от внутреннего опустошения. Будто это всё не с ним творится... Он закрыл глаза, позволив усталости заглушить все посторонние звуки. Не было слышно ни голосов земледельцев и травников, ни писклявых криков голодных чаек, ни шелеста зелёной кроны, укрывающей его в тени.       Хотелось посидеть пару минут ни о чём не думая, чтобы перевести дух и немного успокоиться. Возможно, это поможет проснуться. Только сердце стучало так сильно, что силилось пробить грудную клетку. Последний раз подобное было, когда он выпил три банки энергетика за раз, ведь нужно было успеть на три интервью, да ещё и не ёбнуться от смены часовых поясов. Вроде как дело было в Нью-Йорке. Немного снобистское поведение, присущее стереотипным британцам, просматривалось, стоило ему оказаться в обществе американцев. И пусть в нём теплилась и итальянская кровь, всё же в подобных моментах он подчинялся своей холодной и дождливой половине. Так просто легче.       По фальшивому небу разнёсся оглушительный гул чаек. Ром невольно открыл глаза, пытаясь сквозь слепящую желтизну разглядеть эту проклятую курицу. Хм, ничего примечательно, обычная птица. Только чувство такое странное... Некоего дежавю вперемешку с удушьем. Проклятый Эфир.       Как же не хотелось о чём-либо думать... Хотелось оказаться дома в компании милой девушки, которую можно прижать к себе, вдыхая запах ягодного геля для душа. Прижать крепко-крепко и никогда не отпускать. Перед глазами маячили неприятные ассоциации, навеянные поднявшимся ветром и птичьими криками. Внимание привлекли две чёрные сороки, на удивление медленно пересекающие небо сквозь пушистые облака. В сердце воткнулось колющее воспоминание.       Сахарная вата. То самое, о чём когда-то помнил Ром и о чём когда-то позабыл.       Он резко вскочил на ноги, больше не скрывая нарастающей паники. Счастливое воспоминание сменилось осознанием. Режущем всё оставшееся и запрятанное куда-то вглубь. Эти сраные фильмы, летящие чёрные птицы, ебучее уродливое дерево, а также дети, некогда бывшие его коллеги, притворяющиеся куда лучше него. За спиной маленького Эрена был хворост. Неужели...       Руки задрожали, а горло засаднило. Всхлипнув, он закрыл побелевшее лицо грязными руками. Некогда белоснежный бинт, обмотанный вокруг его правой руки, слегка испачкался, а ожог щипал, то и дело доказывая Рому, что всё это не просто сон. Воздуха становилось всё меньше, а сердце забилось ещё быстрее. Злость на Бога сменилась отчаянным желанием упасть на колени и молить о прощении. Лишь бы оказаться в том сером унылом Лондоне, некогда бывшем ему домом.       Дионис, как мог ты... Мания и Сонм решили свести с ума бедного раба?.. Захотели развлечься, сговорившись с парками? Нона, запутывая нить его жизни, ехидно посмеивалась. Она наматывала пряжу на палец и улыбалась, обдувая своим ледяным дыханием. Наверное, тогда он и почувствовал северный ветер, сваливая всё на Аквилона. Децима выхватывала нить жизни из рук сестры, наматывая кудель на веретено, натравливая на Ромула худшие судьбоносные решения. Из-за неё он и надумал взять те таблетки без этикетки. В тени сидела Морта, имя которой нашёптывало саму смерть. Она ждала, когда сможет обрубить эту хрупкую нить — его жизнь. Не двигалась, не торопилась, сидела и злобно ухмылялась. Её волей оканчивались людские страдания на земле, но Рома она решила помучить, подарив ему худший из миров.       Мир, в котором он всегда будет Леви. Про Рома никто не знает и вряд ли захочет знать.       — Все любят-т-т Леви... Ле-леви — это Ром... З-значит, все л-любят Рома, — прошептал он сквозь пальцы, заикаясь. Эти три фразы он повторял каждый раз перед пресс-коференцией. Как мантру. Послание на удачу для самой Фортуны.       Это ведь осознанный сон, да? Всегда можно перестроить его под себя. Ром сильно-сильно зажмурился, попытался отчётливо представить свою спальню на окраине Челси: огромная кровать, усыпанная подушками, плазма в половину стены, чтобы смотреть фильмы с собой на экране, дверь в гардеробную и ещё одна в ванную. Панорамные окна открывают вид на аптекарский сад, откуда доносится свежий запах цветов и скошенной травы. Запах дома. Ром ещё сильнее сжался, пока не стало совсем больно, а перед глазами не засуетились блестящие фосфены.       В закатном свете розового золота лежит обнажённая девушка. Красивая, притягательная, сексуальная. Её гладкое тело отражало солнечные лучи, пока летний ветерок качал золотые локоны длинных волос. Всё в парне сжалось, но не от возбуждения или восхищения. Боль. Оглушительная, давящая, обжигающая. Стало трудно дышать. Пираму не суждено возлюбить свою нежную Фисбу.       Ромул стал жадно втягивать воздух, лишённый привычных ароматов. Дрогнув, Ром распахнул глаза, но вокруг по-прежнему был неестественно-едкий зелёный цвет, смешиваясь с излишне детализированной стеной, тянущейся к Эфиру. Слёзы отчаяния покатились по щекам, смешиваясь с уже засохшей грязью. Никто не должен видеть его таким, потому что он идол, посланник граций, дитя Аполлона. Его руки созданы творить, а не рыться в земле. Он не на своём месте.       — И как... и что... — лепетал Ром, пытаясь зацепиться за какую-то точку взглядом. — Это не сон?       Он со всей силы сжал руку в кулак, специально надавливая на недавний ожог. Невыносимая боль острыми иголками пронеслась по руке, а потом и по всему телу. Разве при галлюцинациях может быть физически больно? Или это мнимая боль? Ром совсем запутался. Вот бы проводника какого... рассказчика... наставника... Или кто там из помощников бывает? Неужели ему никто не объяснит, что за пиздец творится?       Ром запрокинул голову и начал порывисто дышать. В детстве это помогало ему не заплакать у доски или перед злобным взглядом бабушки. Про себя шептал: «Lacrime, lacrime, torna a casa, a casa». Солнце слепило и обжигало бледное лицо. Он чувствовал себя Аврелианом, падающим ниц перед своим солнечным божеством.       Больше нет сил. Почему здесь нет тёти и дяди? Они ведь обещали, что всегда будут рядом... И нимфа тоже обещала. Обещала никогда не покидать его, но куда-то исчезла, даже не попрощалась. И Рома зовут лжецом?       Ярких эмоций уже не осталось. В сердце угас последний огонёк, будто в свече закончилось масло. Душа болела, но больше не дёргало за ниточки ослабевшее тело. Сейчас остались во всех смыслах остывшая голова и желание погрузиться в этот навязанный мир, чтобы не стоять на месте и не ждать очевидной смерти. Он снова резко втянул воздух, стоило ему лишь вспомнить о том, что должно произойти через несколько часов. Там же закат был, верно, а сейчас едва перевалило за полдень.       Если жестокий Господь чуть пожалел бедного Рома, отправив его сюда пораньше, то, наверное, стоит воспользоваться этим шансом.       Оглянулся, увидев в десятках километров очертания средней стены. Даже если он со всех ног побежит, то не успеет, да и выдохнется быстро, отравление никуда не ушло. Вот и ещё один признак того, что это нихуя не сон. Сегодня вечером Мария падёт, а большинство участников этого спектакля сгинут вместе с ликорисами из некогда забытого воспоминания. Стало снова душно.       Но... что он может сделать, чтобы спастись? Пусть он выглядит в точности как Леви, он им не является, иначе бы никто не заметил его странную одежду и исписанное татуировками тело. Никакой суперсилы, лишь треклятая внешность, которая в этом случае мало чем сможет ему помочь. Ещё заставят его титанов рубить... А он ещё до первого «полёта» от страха обделается. Хорош сильнейший боец человечества, ничего не скажешь. Вернуться в город и где-нибудь спрятаться? Тоже не вариант. Титаны либо найдут, либо дом разрушат. Как мама Эрена после падения скулила, так и он валяться будет где-то под завалами.       От собственной беспомощности разболелась голова. По телу разливалась паника. Руки вновь затряслись, а слёзы попросились наружу. Ну нет, Мания больше не будет над ним смеяться... Ром глубоко вдохнул и выдохнул, как обычно поступал перед важными выступлениями. Помогало успокоиться. На этот раз только времени этот своеобразный обряд занял больше.       Юпитер, первый и давний друг, помоги...       Ром не заметил, как двинулся обратно в Шиганшину. Сильно захотелось есть, хотя раньше он вообще про это не вспоминал. Желудок жалобно заурчал. Уже третий признак, что происходящее — не плод его отравленного воображения. Каков же пиздец.       Дойдя до главных ворот, величественно возвышающихся над головами торговцев и солдат Гарнизона, Ром напрягся. Выпрямил спину, закрыл глаза, выдохнул. Обычная репетиция перед дублями, однако на этот раз второй и десятой попыток у него не будет. Он Леви Аккерман, а Ромул Венс пока заснул коматозным сном, всё ещё отказываясь признавать новую для себя реальность. Уже приготовившись к расспросам про странный внешний вид, Ром прижал язык к нёбу, чтобы ненароком не дрожать зубами. Солдат с рыжими кудрявыми волосами лениво посмотрел на него, но через секунду отвернулся и продолжил раскладывать новую колоду карт.       Он... его не узнал?       Если задуматься, по хронологии Леви служит в Разведкорпусе только год, вряд ли за такой короткий срок молва о нём распространилась по всему государству, но... С чего вдруг Персефона знает его именно как «сильнейшего бойца человечества»? Да и то, что он уже капитан, делает происходящее ещё абсурднее.       Проходя сквозь тёмную арку огромных ворот, Ром на секунду остановился и приложил руку к животу. Пусть надпись и на пояснице, но даже сквозь всё тело ощущалась его пугающая сила. Это ведь буквально врата Ада, который воспылает страшным пламенем всего через несколько часов.       — Lasciate ogne speranza… voi ch’entrate… — пробормотал Ром, вглядываясь в очертания города. Его губы дрогнули в улыбке — отчаянной, будто он уже смирился со своей смертью и смотрит прямо ей в глаза.       — Что вы сказали? — недоумевал солдат, даже отложив свою пресловутую колоду карт.       — Ничего. Хорошего вам дня…       …и быстрой смерти. Договаривать не стал, однако Ромул один в этом фальшивом мире знает, что произойдёт. Хоть раз ощутить себя Богом, знающим всё и обо всех… Лицо озарила самодовольная ухмылка, сразу же испарившаяся, ведь нужно было и дальше придерживаться образа. Интересно, солдат просто дурачок или Леви не настолько уж и известен?       Зачем он вообще ищет логику в этой ебанутой ситуации?       По крайней мере, одной проблемой меньше. Ромул не изменился в лице, продолжив движение вдоль стены. Чёткой цели не было, лишь желание найти хоть какое-то решение. Вспотевшие руки снова начинали дрожать. Он настолько сильно старался держать выражение лица, которое обычно требовал режиссёр, что на это уходили все его физические силы. Внутри властвовал настоящий ураган, путая мысли и сковывая движения. Он редко решал свои проблемы сам, а сейчас и вовсе один в этом фальшивом мире. Нос предательски защипало от горечи и страха, а сердце отчаянно заныло.       Город был близок к тому, что выстраивали инженеры-декораторы. Только огромная пугающая стена, отбрасывающая бесконечно тянущуюся тень, выделялась на фоне его воспоминаний. Её никогда не существовало, это лишь графика. Только вот она стоит перед ним, до неё можно дотронуться… Ноги невольно двинули его ближе к краю. Кирпичи с проступающими крошками камней всего лишь в двадцати сантиметрах. Стоит лишь протянуть руку…       Дрожащие пальцы накрыли ледяной камень, слегка надавили. Настоящая, твёрдая, живая. Бинт, укрывающий ожог, развязался, клочьями висел на ладони. Ром невольно приложился горячим лбом к холодной стене. Закрылся локтями и просто стоял, всё ещё пытаясь совладать со своими эмоциями. Всхлипнул, но слёз больше не было. Было похоже на немой крик.       — Помоги мне, Марс… Помоги-помоги-помоги…       Ром просил помощи у Марса, представляя его своим отцом: грозным, опасным, но при этом любящим и готовым защитить своё дитя от всех невзгод. Имя настоящего отца он не помнил, как бы не пытался отыскать у себя в памяти хотя бы что-то, помимо выдуманных персонажей. Будто в его телефоне пустая контактная книжка, и есть лишь номера с фотографиями.       Отца не хотелось вспоминать. То самое, что он просто не мог себе позволить.       Перед глазами маячила его прекрасная океанида, пытаясь удержать остатки рассудка. Однако она совсем не помогала. Тупая боль в районе висков заставила его остановиться и перевести дух. Ромул не может смотреть на неё, слишком... тяжело. Дома он хотя бы мог часами глядеть в потолок, представляя её прекрасное тело и пушистые золотые локоны. Здесь же каждая минута словно драгоценность, за которой охотятся сразу несколько пиратов и головорезов, пока над их головами развивается чёрный флаг. Судно билось о волны, крича об опасности.       Блеск воспоминания потух. Огонёк надежды, словно старая спичка, осветил тонкую тропу. Ром резко отпрянул от стены, озираясь по сторонам. Пусть лицо Леви было потеряно, однако сейчас у него есть чёткое понимание, как спастись из этого Ада. Судно. Люди в пределах Марии спасались на кораблях, которые увозили их прочь по реке. Нужно лишь заранее купить билет и свалить куда подальше.       Ромулу хотелось побежать со всех ног, однако делать это было опрометчиво. Леви… долбанный Леви с каменным лицом, который выражает эмоции лишь тогда, когда это удобно сюжету. И вообще, паниковать в этой ебанутой ситуации неудивительно. Скоро, блять, апокалипсис! Но никто же про это не знает, да… Предупреждать бесполезно, никто не поверит, да и лишние «знатоки» ему не нужны.       Пока Ром двигался в сторону причала, в мысли внезапно вклинилась Персефона вместе со своим идиотом-братцем. Спасли его, все дела. Но, с другой стороны, их смерть неплохо бы ему помогла, учитывая то, как он буквально обделался на глазах этой девчонки. Всяко может что-то заподозрить, тогда его устойчивое положение уважаемого человека пошатнётся. Можно назвать это «избавлением от свидетелей»?       Ром внезапно остановился и посмотрел на небо.       — Иисус, Аллах, Один, Перун, Юпитер! Зевс, в конце концов! Пусть они останутся здесь! Пусть не портят мне жизнь! — стараясь быть как можно тише, прошептал Ром. Желать кому-либо смерти плохо, но ведь эти люди всего лишь выдумки, которых и подавно не существует. Да и умрут же они не по его желанию, а благодаря талантливой руке сценариста.       Ускорив шаг, он заметил долгожданный причал, на котором совсем не было людей. Внутри уже не просто теплилась надежда, а бурлила целая горячая ванна, в которой побывал сам Прометей. Ром увидел небольшую лавку, служащую кассой. За ней сидела полная женщина в простом коричневом платье и листала книгу. Ром поспешно постучал в окно, пытаясь незаметно успокоить сбившееся дыхание.       Женщина отложила книгу и отворила дверцу, подозрительно разглядывая Рома.       Парень её опередил и произнёс:       — Мне нужен билет до Стены Роза. Сегодня. Сейчас. Как можно скорее.       Она лишь хмыкнула и повела бровью.       — Ближайший сегодня в восемь часов вечера.       Горячая ванна Прометея оказалась иллюзией Мании. Морта схватила раба за горло, дразня его своими ножницами.       — А… раньше никак?       — Нет.       Зубы задрожали, а глаза покраснели. Было уже плевать на лицо Леви. Пусть он катится к чёрту! Ром сжал прилавок, царапая грязными ногтями старое дерево. Губы сжались в тонкую линию.       — Прости, сынок. Расписание есть расписание.       Сынок. Убейте его кто-нибудь.       Она указала рукой на табло, написанное от руки. Непонятные символы были не похожи ни на один визуально знакомый Рому язык. Говорили-то все на английском, как и в фильме, но, очевидно, письменность у них выдуманная. Цифры были хотя бы арабские, поэтому он всё же смог распознать «8:00».       — А что, так срочно надо?       — Да… Очень срочно. Очень… Очень-очень.       — Ничего уж не поделаешь, придётся потерпеть, — развела руками кассирша. Хм, она не похожа на привычную ему британскую сферу обслуживания. Хоть что-то приятное. — Брать билет будешь?       — Буду. Один. Любой. Главное, уехать, — лепетал Ром, напрочь истратив все навыки актёрской игры. Сейчас никто и не признает в нём Леви. Только не с дрожащими губами и красными глазами. Хоть в багажном отсеке, но увезите его отсюда подальше…       — Два серебрянника.       Ром распахнул глаза, сначала не понимая, что она вообще от него хочет. Деньги, конечно же. Даже в выдуманных мирах за всё нужно платить. С местной валютой он был незнаком, что ещё говорить про сбережения. По привычке засунув руки в карманы, он обнаружил лишь свои вставшие часы.       Нет. Нельзя. Часы — единственное, что соединяло его с реальностью. Тем миром, что он невольно покинул, оставив семью и друзей позади. Будь проклят дед с этой ебаной наркотой, уносившей его на Олимп. И где обещанный пантеон? Ром сильнее сжал чёрный ремешок.       Это был подарок от дяди в честь выхода первого фильма, где его племянник появился всего на пару минут, однако произвёл настоящий фурор. Тогда, в тот самый день премьеры в Лос-Анджелесе, дядя смотрел на него с гордостью. Будто приёмный родственник для него не пустое место. Ром невольно улыбнулся и погладил большим пальцем хрустальный циферблат. Девять часов, десять минут и две секунды.       — Молодой человек, вы в порядке?       Голос женщины вывел его из дымки воспоминаний.       — В порядке.       — Билет брать будете?       Ром ещё раз сжал ремешок и уверенно выдохнул. Жизнь дороже, хоть и в ебанутом мире, которому он не принадлежал.       — Возьмёте в качестве оплаты?       Парень дрожащими руками протянул ей свою драгоценность. Женщина нахмурилась, но всё же взяла часы. Долго рассматривала, крутила, а морщинки на её лбу постоянно меняли своё положение.       — Что это такое? Красивая безделушка.       В их мире разве не существует механических часов? Брат Персефоны ведь сразу признал. Либо эти двое какая-то ебанутая семейка, посланная самим Дьяволом, либо женщина просто не знает. Скорее всего, второе. Первое уж слишком «по-фаустовски».       — Часы. Наручные. Можно с собой носить.       — Любопытно, конечно. Большие домой и то могли только богачи позволить, а тут с собой носить! Ишь ты, парень! Где хоть взял?       Ром выдохнул. Часы есть, просто не наручные. Увеличились шансы продать подороже.       — Подарок. От дяди. Он… в столице живёт.       Женщина повертела головой, с интересом разглядывая каждую полосочку на ремешке. Поверила, наверное. Убеждать её времени всё равно не было. Да и желания тоже. Не то передумает и заберёт часы обратно. Пусть Ром и не общался с дядей, вряд ли любил, но подарок искренне ценил, ежедневно нося на левой руке.       Будто собственноручно душу себе вырвал.       — Видно, вещь дорогая. А мне в кассе денег не хватит тебе на сдачу.       Ром прекрасно знает, что эти часы стоят больше, чем жизни многих в этом городе. Если эта курица их не примет, то придётся ей угрожать. Будто Ром умеет это делать... Но Леви-то должен уметь...       — Похуй на сдачу, дайте мне билет уже!       Кассирша вздрогнула от резкого тона и грубого слова. Видимо, не ожидала такого агрессивного выпада от напуганного парня, который вот-вот расплачется. Она отложила часы на стол и вытащила из кассы несколько банкнот. Оторвала от бумажной ленты билет, а потом всё это сунула Рому под нос.       — Держи, сынок. Это всё, что в кассе есть. Поверь, сможешь продать свою безделушку и подороже.       Ромул схватил неизвестные деньги и билет. Всё такие же непонятные символы. Отлично, отдал часы за сорок тысяч фунтов в обмен на какой-то мусор. Молча развернулся и пошёл, гонимый Аквилоном. Нервы снова начинали сдавать, но нужно было ещё пережить этот проклятый день и не сойти с ума. Желудок напомнил о себе, стоило ему лишь пройти мимо булочной.       Запах из детства, словно он снова в Ареццо, где иногда бабушка разрешала покупать панеттоне. Только было это редко, потому что едва хватало и на обычную еду.       Ноги сами привели его на порог. В глубине зала стоял небольшой киоск, наполненный свежим хлебом. Ром вдохнул этот чарующий аромат, который хотя бы на мгновение позволил ему успокоиться, вспомнить не о тяжёлых воспоминаниях, терзающих душу, а о чём-то светлом и прекрасном: об Италии и их маленькой квартире на самой окраине. Ром приметил небольшие рыжие маффины или то, что на них похоже, — всё равно не прочитать ценник. Народу совсем не было, поэтому он сразу же подошёл к тучному бородатому мужчине, у которого лицо было испачкано в муке прямо под носом. В Лондоне он бы пошутил про кокаин, но тут это может быть неуместно.       — Мне... ну... — замялся парень, забыв, что здесь всё может называться совсем по-другому. Сдался и просто указал пальцем на маффины.       — Понял, — булочник без вопросов подошёл к прилавку и взял две порции. Аккуратно сложил в пакет и протянул Рому с такой приторно-широкой улыбкой, что снобу с британской кровью, в основном привыкшему к равнодушному обслуживанию, стало некомфортно.       Он также молча, как и билет, взял свой заказ и вынул из карманов несколько бумажных купюр. Смотрел на них секунд десять, пытаясь понять, много ли вообще у него денег. Плюнул на это дело и протянул мужчине какие-то случайные банкноты. Тот выгнул бровь и повертел головой. Всунул обратно купюры Рому в забинтованную руку, оставив у себя лишь одну.       — Не разбрасывайся деньгами, сынок.       Помилуй его, о ревнивая Гера...       — Как же вы заебали со своим «сынком»...       Ром не стал смотреть на реакцию булочника и просто ушёл прочь из пекарни, решив поесть на улице. Всё настроение испоганил, кусок дерьма. Теперь об успокоении даже на пару минут придётся мечтать. Зашёл за угол и присел прямо на голую землю, потому что чувствовал себя морально истощённым. Вдохнув полной грудью, он заметил подле себя смердящий ящик с отходами. Прекрасно, он собирается есть прямо возле помойки.       Откинув голову назад, он уставился на чёрный мешок, в котором что-то активно шевелилось. Спустя минуту в мешке образовалась дырка, из которой возникли два острых зуба. Ром дёрнулся от отвращения, когда крыса приблизилась к его ногам. К горлу подступила тошнота. Он прижал к себе проклятые маффины, после чего снова закрыл лицо руками, надавливая со всей силы на уставшие глаза.       Как можно так с ним... Ведь ещё вчера он проснулся в своей тёплой постели, наверняка засыпая с сексуальной девушкой. Конечно, его прелестное утро омрачила мамашка, которой приспичило позвонить. А после был дорогой бар, где подают лучшие коктейли в городе... И друг. Хороший друг. За него волновался ведь... Правда волновался...       По щекам снова покатились слёзы, только на этот раз Ром не пытался их сдерживать. Сидит на помойке, радуется каким-то дешёвым булкам, а крысы совершенно спокойно бегают рядом с его Суперстарами. Да ещё и часы просрал... Искренний знак того, что дядя не видит в нём только лишь бесконечный источник проблем. Дядя признал, что Ром что-то из себя представляет, когда толпы визжащих фанаток тянули к нему руки, лишь бы дотронуться до своего идола. Дотронуться до него.       Желудок снова заурчал, поэтому сквозь слёзы и отвращение пришлось засунуть в рот кусок маффина. Он был пресным, невкусным, напоминающим обычную белую булку, которую дают лишь как дополнение к жирному блюду. Сейчас же, правда, казалось, что эта еда способна уберечь его от всех бед. Спасти хотя бы от голода. Ром уставился на голубое небо с пушистыми облаками. Сахарную вату на этот раз не стал вспоминать — это бы его банально добило. Такое спокойное... Умиротворённое... Будто через несколько часов жизнь продолжит идти своим чередом, а Райнер и Бертольд не проломят Стену Мария. Посмотрев сквозь слёзную пелену в сторону, он заметил хохочущих детишек, играющих в какое-то подобие футбола. Скоро и они сдохнут...       Но он не сдохнет. Не сегодня. И не в этом мире. Пока его имя не увековечится навсегда в памяти людей, он не посмеет ступить на порог медных врат. Не свалится в бездну, ведущую в сам Тартар.       На шортах он заметил маленькую дырку. В детстве одежду зашивала бабушка, таская его за ухо, ведь денег ни на что не хватало. Позже, когда он уже жил в особняке дяди в Найтсбридже, мог купить себе хоть полный шкаф на каждый день десятилетия. Однако тётя всё равно часто садилась зашивать порванную футболку или джинсы. На вопрос зачем, она всегда отвечала, что деньги как облака: сегодня их много, а завтра чистое небо и слепящее солнце. Именно тогда Ром понял, что тётя из солнечной итальянки превратилась в холодную британку с бледной северной кожей и острыми скулами. Она всегда любила дожди и предпочитала мокнуть, нежели отлёживаться дома в горячей пенистой ванне.       А вообще, Ром знал, что она просто скучает по бабушке, своей маме. Не только семилетний Ром в один год лишился самых дорогих людей. Тётя тогда не приехала на похороны, а мальчик был вынужден в компании чужих людей справляться с утратой. Тогда он и остался один. Но он не обижался. В семь лет он ещё не умел ненавидеть.       Тётя часто говорила, что Ром слишком мягкотелый, чтобы долго злиться и давать отпор, поэтому всячески опекала его от тягот внешнего мира. Не ругала, не наказывала. Часто плакала, обнимая пьяного племянника, пропахшего освежителем воздуха из клубного туалета. Сжимала так сильно, что становилось трудно дышать. В эти дни она будто старела на десяток лет: глаза красные, лишённые привычного блеска, лицо опухшее от нескончаемых слёз, а синяки от бессонной ночи сильно выделялись на бледной коже.       Утром холодного зимнего дня Ром вернулся, разнося сильный табачный запах по стерильному дому с белоснежной мебелью. На пороге гостиной стояла дрожащая тётя, порывисто бросившаяся на шею племянника. Ром поморщился, ведь чувствовал себя не лучшим образом. Вероятно, из-за беременности у тёти разыгрались гормоны, от чего простую шалость она воспринимала как семейную трагедию.       Плакала она долго, пока с чёрной куртки мальчика скатывались блестящие капли растаявшего снега.       — Ты ведь один у меня остался… Un cuore, un sangue.       «Одно сердце, одна кровь». Папа и бабушка также говорили. Это их семейная сентенция.       От так и не пережитых воспоминаний стало душно. К горлу подкатил ком, а нос противно защипал, губы подрагивали. Тётя заплакала пуще прежнего, когда заметила еле проступающие слёзы в карих глазах племянника.       Она не спрашивала, где он был, не кричала и не устраивала сцен, просто обнимала и поглаживала по спине. Через время Ром ответил на объятия.       — Прости, тётушка. Я больше так не буду.       Но он соврал. Через неделю он тоже убежал. И продолжил это делать вплоть до совершеннолетия.       Лет в пятнадцать Ром стал возвращаться уже не ночью, а под утро, когда уже многие люди спешили по лондонским улицам на работу. Охранники возле резных ворот особняка смотрели на подростка с таким презрением, что хотелось каждого окунуть в чашу с кислотой. Они в ту же секунду сообщали по рации о прибытии юного синьора. Дядя перестал доставать его с учёбой, ведь это было крайне неблагодарное дело, только лишний повод повздорить с женой из-за её никудышного племянника. Лениво шагая по белоснежным коврам и оставляя на них противные коричневые пятна, Ром шёл в свою комнату отсыпаться.       Проходя мимо детской, куда поселили его новорождённую кузину, он услышал нежное пение старой итальянской колыбельной. Тётя качала в руках свою дочку, пока та хватала её за длинные чёрные волосы.       Она пела, прижимала её к сердцу и приговаривала:       — Un cuore, un sangue.       Ром не стал заходить или ещё хоть как-то выдавать своё присутствие. Теперь у тёти есть кому говорить про их семейную сентенцию. Он больше у неё не один на всём белом свете. А кто тогда есть у Рома?       — Лучше бы ты меня не забирала...       Мальчик прошептал это в пустой коридор и не знал, услышал ли его кто-то. Ему было до горечи во рту обидно, поэтому хотелось обидеть кого-нибудь вдвойне. Он переоделся в чистую одежду, любезно приготовленную кем-то из домработниц. Спать передумал. Всё равно уснуть не сможет. С кипящей внутри злостью он спустился на первый этаж и остановился в холле рядом с коврами, на которых собственноручно оставил тёмные пятна. Рядом замаячила домработница номер три. Имена он не помнил, поэтому мысленно их пронумеровал.       — Убрать, не то расскажу всё дяде.       Дядя, очевидно, послал бы его куда подальше, ведь не воспринимал племянника всерьёз, чем прекрасно пользовались слуги. Ежедневно на юного синьора жаловались как минимум три человека. В этот же раз у него не было цели подставить кого-то, просто хотелось напакостить. Сделать гадость, обидеть, чтобы не ему одному было так горько и одиноко переживать это давящее чувство в груди.       По бледной щеке скатилась очередная блестящая солёная капля. Только непонятно, пот это или горькая слеза. Он заперт в собственном кошмаре, из которого нет выхода. По крайней мере, его не было видно. Раньше Рому тоже снились страшные сны, будто Сомн специально подпитывался его слабостями и страхами. Их семейный врач даже выписывал ему снотворные, но они не помогали избавиться от надоедливых видений. Но Сомн и здесь оставил свой ужасный дар, опуская бедного Ромула на холодную землю, пахнущую мертвечиной и завядшими ликорисами.       Пусть простит его Дионис, когда-то он пытался быть хорошим человеком.       Сквозь апатичное состояние, опускающее его на самое дно, он всё ещё пытался жевать безвкусные маффины и жалеть о том, что не высказал многие обиды прямо в лицо. Когда ещё была возможность посмотреть тем людям в глаза и прокричать: «Ненавижу!».