Великий притворщик

— Пути богов неисповедимы.

— Разве ты в них веришь?

— Я не верю в них, а они — в меня.

***

      С каждым часом солнце опускалось всё ближе к горизонту. Приближалась сама Титаномахия.       Небо окрасилось в грязно-жёлтый, напоминающий опавшие осенние листья. А осень Ром не любил. Осенью умер папа.       Лондонские сезоны дождей были беспощадны, и привыкший к жаркому солнцу мальчишка злился на этот леденящий холод, охвативший весь север Европы. Портилось настроение и не хотелось ничего делать. В такие дни он всё чаще думал об Италии, где так ни разу и не появился за последние пятнадцать лет. Даже отказывался от пресс-туров, предпочитая как можно дальше бывать от юга. Чаще всего ездил во Францию и чуть реже — в Германию. Тётя однажды решилась навестить могилы брата и матери, однако Ром настолько не хотел возвращаться к тяжёлым воспоминаниям, что специально сломал себе руку. Вероятно, она сразу же догадалась и поэтому больше его этим не донимала.       Посейдон всегда был его заклятым врагом. Он потерял свою Ифимедею.       Нимфа любила дождь. Конечно, она ведь океанида. Постоянно тянула Рома за руку на улицу, чтобы промокнуть до нитки и простудиться. Их первый поцелуй был тоже под дождём — её мечта. При всей ненависти Рома к дождю, он не мог её не исполнить. Её голубые глаза сияли, стоило отразиться в них блестящим каплям. Нимфа смотрела на тёмное пасмурное небо и блаженно улыбалась. Ром не видел, каким оно было тогда.       Она смотрела на небо, а он — на неё.       На лице промелькнула глупая улыбка. Настолько неуместно, что прохожие косо на него поглядывали. После совсем не сытного обеда ещё немного денег он потратил на одежду, чтобы не сильно выделяться в этой серой массе эпизодических персонажей. Только ботинки покупать не стал, ведь все, что он бы не примерил, оказывались неудобными. Пришлось оставить на себе рваные Суперстары, наиболее ярко выражающие его отличие от местных обитателей. Хоть тёмные пятна на некогда белоснежном лонгсливе и оголённые татуированные ноги испарились вместе с лишним вниманием.       На удивление, из гражданских Рома, а вернее Леви, никто знать не знал в лицо, солдаты, в принципе, тоже не особо рвались просить автографы у «сильнейшего бойца человечества». Девушка из Гарнизона всё же узнала его, но особого восторга не выказала, одарив пренебрежительным взглядом. Ясно, Леви в этот промежуток времени буквально никто. Впрочем, как и все разведчики.       Из головы никак не выходила Персефона. А может, она и не Персефона вовсе. Сама Мания или же Апата. Ему больше не хотелось её смерти, а напуганные тёмно-синие глаза казались двумя драгоценными сапфирами. Она плакала, а он не прижал её к себе, не обнял крепко-крепко, сбежал, оставив одну в затянувшемся сне. Она ему просто отомстила.       Гнев, рождённый из страха неизвестности, ныл в груди и пульсировал в голове. Спустя несколько часов он чуть притупился, уступив место панике, а потом и вовсе стих, оставив после себя штиль на некогда неспокойном море. Нет ничего хуже апатии, Ром это знал. Она гасит яркие чувства, которые не так просто пробудить. По крайней мере, в ситуации, когда и миру, и Рому угрожает непоправимый пиздец, пустая голова — не лучший помощник, кто бы что не говорил.       Ром последние два часа провёл в порту, ожидая своего скорого отплытия. Если Титаномахия начнётся позже восьми часов, то пройдёт всё гладко и без происшествий. Он просто уедет, а остальное останется позади. Если раньше, то... не хотелось и предполагать. Цель — судно, больше ничего, спасать ему некого и нечего. Ром не привык нести за что-то ответственность, даже за себя самого. В школе всё решала тётя, в полиции — дядя, в работе — агент, в повседневной жизни — девушки. Иногда доверять кому-то много легче, чем себе.       Вокруг было до ужаса спокойно. Дети играли на вечерних улицах, подставляя свои лица под тёплые летние лучи, люди бродили по набережной, наслаждаясь свободным временем после работы. Молодые парочки среди них тоже были. Ром сузил глаза. Может, потом стоит примазаться к какой-нибудь девушке с домом, чтобы на улице не спать. Персефону он не рассматривал, даже при условии, что она уже сохнет по Леви, ведь её брат наверняка всё испортит. Наверное, стоит найти какую-нибудь состоятельную вдову...       Ромул закрыл глаза и усмехнулся. Давно он стал мыслить как жиголо? Хотя в этой ситуации это далеко не самое худшее, что с ним могло произойти. Смерть от голода или в пасти титана всяко хуже, чем разок трахнуть какую-нибудь старуху. Только об этом стоит подумать потом, сейчас же главная задача — выжить.       Ром ещё раз глубоко вздохнул и уставился в одну точку, чуть дальше канала. Смотрел долго, вдумчиво, дышал размеренно. Дрожь в руках отпустила, но нога всё равно дёргалась в припадке. Солнце уже почти ушло за горизонт. Нужно вести себя так, будто ничего не случилось и не случится. Люди наверняка ломанутся на судно, а ему нужно быть там первым. Стало жарко, нет, душно, удушающе душно. Ром настолько был погружён в свои тревожные мысли, что не заметил нависшую над ним тень.       — Сынок, с тобой всё в порядке?       Ненавистное слово, произнесённое до приторности ласковым голосом, отдалось в голове раскатом грома. Будто Юпитер разгневался и решил пробудить Рома от этого коматозного сна. Было бы в радость проснуться, вот только единственный реальный здесь человек всё сидел на том же месте, а грязные кроссовки всё дёргались, будто от землетрясения.       Это была крошечная старушка, одетая очень бедно даже по меркам их мира. Морщинистое лицо было невинным, но одновременно и решительным. Волосы выглядывали из косынки, украшая бронзовую от летнего загара кожу белёсыми прядями. Она будто сошла с экрана старенького телевизора, стоящего у них в комнате с зелёными обоями.       Воспоминания разозлили его, хотя Ром был уверен, что сейчас в его теле правит обессиленная апатия. Ему не хотелось ни с кем разговаривать, ведь сказать-то толком было нечего — никто не поверит. Он лишь глянул на старуху, в глазах которой отражался он сам, а потом снова отвернулся.       Нахмурился и хриплым голосом произнёс:       — Как башня стой, которая вовек не дрогнет, сколь ветры ни бушуют...       Старушка не стала прерывать его, молчала, видимо, ожидая продолжения поэмы. Только Ром не собирался ничего дальше зачитывать, а цитаты проговаривал вслух, чтобы привести мысли в порядок — это его своеобразный ритуал. Так он напоминал себе, что реален, и не стоит бежать быстрее в страну Амелета, чтобы ничего там не найти, кроме кучи высохших костей.

***

      Женщина с короткой стрижкой, гладкими и тёмными как смоль волосами сидела напротив него и раздражающе щёлкала ручкой по планшету. Глаз дёргался от этого звука.       Щёлк-щёлк-щёлк.       Щёлк-щёлк-щёлк.       Щёлк-щёлк-щёлк.       Она хочет свести его с ума, это точно, высосать из него все соки, лишить сил, превратить в беспомощную живую оболочку, которая будет лишь улыбаться и кивать. В больнице каждого заставляют ходить к этой Фурине. Только волосы походили на шерсть пантеры, а не на змеиную чешую. Ярко-красные губы были будто измазаны кровью.       Все подростки-пациенты её ненавидели, ведь эта сучка смела касаться их душ. Израненных, истерзанных, изнасилованных. Щёлкала своей треклятой ручкой, будто бичом. Улыбалась, растягивая свои грязные губы. Глаза её пусты и равнодушны. Простая карьеристка, строящая из себя святую спасительницу несчастных детишек.       — Мистер Венс... Или мне стоит называть вас синьором?       Такой глупый вопрос, что казался оскорбительным. Фурина сомкнула голые ноги, шаркая каблуками по дорогому паркету. Её до неприличия короткая юбка совсем задралась. Ром непроизвольно посмотрел туда, куда не следовало. Кружевные трусы чёрного цвета. Пошло, хоть и обыденно.       — Как хотите.       Фурина кивнула и оголила искусственные зубы.       — Итак, мистер Венс... — она облизала палец, а розовый язык скользнул по её загорелой коже. Ром сглотнул. — Как вы себя чувствуете сегодня?       Ром отвёл глаза от её губ и посмотрел на разукрашенное косметикой лицо.       — Также хуёво.       — Что ж, — она неловко кашлянула, — стабильность — шаг к прогрессу. Вы выполнили моё задание?       Он чувствовал себя первоклассником, которого просят выполнять идиотские задания. А ведь был уже почти совершеннолетним. Но здесь были строгие правила, нарушение которых жестоко каралось, поэтому Ром достал из кармана сложенный вчетверо лист бумаги. Она задала нарисовать ему произвольный автопортрет. Фурина развернула листок и в удивлении подняла брови.       — Шикарно рисуете, синьор Венс, — как будто искренне сказала она, бегая глазами по рисунку. Всё же назвала его синьором. Британский акцент вовсе не красил это слово, тем более из её уст. — Это... египетский бог?       Тупая дрянь. Как можно путать Картье с дешёвой бижутерией?       На бумаге произвольными линиями был выведен силуэт молодого парня, сидящего на изящной балюстраде. Его загорелое тело было частично прикрыто белым хитоном. Волосы каштановые, кудрявые, как у невинной овечки. Голову покрывал венок из виноградных листьев. Рот был разукрашен красными пятнами, будто специально придавая устрашающий вид этому весёлому юнцу.       — Это Дионис.       — Вы ассоциируете себя с Дионисом?       — Не думаю. Я — это только я. Я — это Ром. Этого достаточно.       — Тогда почему не нарисовали себя? Задание ведь было...       — Мне абсолютно срать на ваши задания, мисс... эм... Фурина. Я рисую что хочу. Это искусство, а не часть вашей бездарной терапии.       Она молчала целую минуту, видимо, пытаясь подобрать верные слова детского психотерапевта, а не обиженной женщины. С Ромулом Венсом было тяжело, все вокруг это знали.       — Хорошо, мистер Венс, я вас поняла, — голос изменился, как и обращение, разбавленное ослабевшим британским акцентом. — В следующий раз нарисуйте что пожелаете.       — Не пожелаю, — грубить этой суке было бы сродни самоубийству, учитывая, что оскорбления врачей здесь считаются худшим проступком. Могут из просторной палаты с плазмой и приставкой перевести в одиночку, где были кровать да тумбочка. А ещё говорят, что это не тюрьма...       — Скажите, мистер Венс, — она сомкнула губы в тонкую линию, пытаясь собраться с мыслями. Всё же работать среди малолетних психов — неблагодарное занятие. — Вы любите поэзию?       Признаться, этого вопроса он не ожидал. Видимо, коза решила сменить тему, чтобы и дальше выслушивать бредни травмированного подростка, а не язвительные комментарии избалованного дурачка. Ром бы не сказал, что увлекался литературой, но в школе не испытывал отвращения, когда шёл на урок. Также было и с историей, пусть и не родной страны. В принципе, только по этим двум предметам и были более менее хорошие оценки.       — Не знаю. А что, собираетесь задать мне написать стих на тему, как прекрасно это ебучее утро?       Фурина снова прокашлялась, открепляя один из листков со своего планшета. Хотя бы ручку отложила в сторону, усилия были не напрасны. Протянула Рому едва заметно дрожащей рукой. Надо же, как легко, оказывается, вывести её из равновесия.       Ромул взял в свои бледные руки листок и принялся зачитывать вслух, что на нём увидел. Трудно объяснить зачем, но ему хотелось, чтобы она слышала его голос, будто проникая в мысли.       — Не будь ни расточителем, ни скрягой: лишь в чувстве меры истинное благо, — произнёс, сразу в голос рассмеявшись. — Ну разве можно было принести что-то банальнее несчастного Шекспира? Других поэтов не знаете, мисс Фурина?       Ручка снова затрещала. Щёлк-щёлк-щёлк.       — Главное, что его знаете вы. Может, попробуете зачитывать стихи, чтобы успокоиться?       — Я спокоен.       — Сейчас — да, но в будущем... Просто попытайтесь. Вы всегда можете прекратить.       Ром встал с кресла и выхватил рисунок из рук Фурины. Двинулся на выход.       — Молодой человек, я вас не отпускала, — на этот раз противный женский голос был твёрдым. Надо же, сначала был мистером, потом синьором, а теперь вот молодой человек.       У порога кабинета развернулся и произнёс, улыбаясь:       — Уйти — мне жить; остаться — умереть. Тоже Шекспир.       Фурина сжала губы и прокашлялась.       — Я рада, что вы прислушались к моему совету. Искусство удерживает вас в реальности, хотя с другими людьми происходит наоборот.       — Потому что они идиоты. Нет ничего лицемернее реальности.

***

      — Красивые стихи, сынок. Сам сочинил?       Сука-сука-сука. Сука!       — Слоистый мрак охотился за светом и в этой схватке вечно побеждал.       — Сынок?       — Да пошли вы все нахуй со своим сынком...       Старуха кашлянула, не ожидав такого грубого ответа. Но уходить не спешила, села рядом на скамейку и начала копошиться в своих вещах. Интересно, она ищет нож, чтобы прирезать его нахрен? Иначе такую задержку Ром объяснить не в силах. Но, на удивление, она достала обычный пирожок и протянула Рому. Отравить что ли решила? Изощрённый способ выбрала, конечно...       — Я сыт, — отчеканил Ром, отворачивая лицо. Вообще, есть ему очень хотелось, а пирожок выглядел до безумия аппетитным. Старуха — слуга Диониса-искусителя, нельзя соглашаться. Отравить она, может, его и не хотела, но вот задеть его гордость — вполне. Нет никого противнее человека, подставляющего вторую щёку.       — Вижу, что врёшь. Возьми.       — Чего пристала-то? Не возьму.       — Возьмёшь — отстану.       Нет, эта старуха вовсе не слуга, она и есть сам Дионис. Манит его поскупиться гордостью ради обжорства и минутного наслаждения. Гранатовое вино, кровь бога озорства, и мягкий белый хлеб, размоченный в сладком винограде, его плоть, — Ром часто поддавался и грешил. Напивался, объедался, ни о чём не думал, даже о собственном здоровье, поэтому боги и наказали его, отправив в этот Тартар.       На этот раз он тоже сдался. Схватил, да в секунду откусил большой кусок. Пирожок оказался без начинки, пресным и сухим. Нельзя сказать, что невкусным, но всё равно отчаянно хотелось посыпать его сахаром или же всунуть внутрь побольше жаренной капусты. Это еда, чтобы утолить голод, но не получить наслаждение. Но грех было бы жаловаться на нищую с виду старуху за её скромное лакомство.       Благодарить не стал. Она ведь сама настояла.       — Так рвёшься сбежать отсюда? — спросила старушка, всё шире улыбаясь с каждым откусанным куском.       — Рвусь. Жить хочу.       Ром не знал, зачем так ответил, ведь старуха не поймёт. Предупреждать об опасности он никого не собирался — Ром не был мнимым альтруистом, удовлетворяющим потребность в честолюбии. Он предпочитал это делать другими способами — более приятными и менее энергозатратными. Хотите выразить любовь? Заплатите, попросите автограф или раздвиньте ноги. Большего он и не требует.       — Да, гиблое это место... Здесь повсюду смерть.       Последняя фраза потревожила Рома. Что старуха имеет в виду? Она что-то знает?       — Смерть? — повторил Ром.       — Здесь все умирают. Муж разведчиком был, но умер уже тут, в военном госпитале. Дочка старшая от чумы полегла. Сына убили грабители. Даже кошка — и то померла сегодня утром.       Старуха говорила это спокойным голосом, не делала пауз и не меняла интонацию. Будто просто делилась фактами из своей жизни. Взгляд уверенный, движения размеренные, даже глаз не дёргается. Ром так не умел.       — Мистер Венс, скажите, что произошло ночью восемнадцатого октября?       Взгляд блуждал по больничной палате, руки тряслись, как у старика. Голос дрожал, был едва слышен.       — Н-не помню... Не хочу п-помнить...       Осень Ром не любил. Осенью кто-то умер.       — Сочувствую.       Ромул не сочувствовал, да простит его всепрощающая матерь Юнона, просто нужно было поставить точку в этом разговоре. Во всяком случае, сказать ему было нечего. Он не умел поддерживать, только если красивых плачущих девушек. Обнимал крепко-крепко и гладил по голове. Его всегда манило это прекрасное чувство.       — У тебя ведь тоже кто-то умер?       Неожиданный вопрос, бьющий сильнее самой большой молнии Юпитера. Но в этом мире у Рома был лишь один ответ.       — Я умер. И сейчас в аду.       Старушка разочарованно помотала головой, будто Ром сказал какую-то глупость.       — Кто так говорит, тот ад к себе и призывает... сынок.       Подул ветер. Холодный, будто могильный. В небе пролетели две белые птицы, да так медленно, словно в замедленной съёмке. Сердце на миг замерло, а потом стремительно забилось, сделав необходимую паузу. Глаза Рома устремились на билет, который уже превратился в бесполезный комок бумаги. Зрачок сузился до крошечной точки. Дыхание сбилось. Он не успел.       Оставь надежду...       Небо вспыхнуло, земля сотряслась.       Началась Титаномахия, а молния с небес, будто сам Зевс, стала её знамением.       Старушка от неожиданности упала со скамейки, где до этого вещала свои проповеди. Ром не помнил, что делал после. Перед глазами была белая пелена, ноги двигались сами по себе, голова перестала работать.       Ром побежал. Быстро, отчаянно. Он позабыл обо всём, что пережил и надумал за эти долгие часы. Чистый рефлекс, отрывающий от земли и заставляющий рассыпаться остаткам рассудка.

***

      В ушах стоял писк, будто музы оглушили. Альсеиды, дочери богини Деметры, дёргали за нити. Ювента, его покровительница, не отвечала на мольбы. Вокруг бушевало пламя, словно под властью Вулкана. Крики людей, детский плач, прерывающиеся грохотом падающих камней. Агония грешников прямиком из Ада Данте.       Ром бежал не разбирая дороги, не чувствовал усталости, над телом властвовал адреналин. Голова находилась будто бы в вакууме, какофония звуков превращалась в помехи на старой кассете. Глаза не видели перед собой ничего, кроме каменной дороги, ведущей всё дальше вперёд. Он не знал куда бежит, но ему и не нужно было знать. Боги оставили его, а отец Марс бросил в самое пекло собственного сына.       Люди бежали ему навстречу, задевали, толкали, кричали, они тоже нуждались в божественном спасении. И то, что Ром ощутил себя здесь одним из небожителей, знающим об опасности, его не уберегло — наказание Юноны за гордыню. Может, та старуха вовсе и не была старухой, хотя Ром часто перебарщивал со знаками Вселенной. Но это всего лишь выдумка, никакая не Вселенная, тогда почему так...       Рядом упал здоровый валун, окончательно оглушая Рома и сбивая с ног толпу. Множество тел навалилось друг на друга, люди в панике кричали и старались подняться и бежать дальше. Только вот у некоторых и ног не осталось. Ром оказался лежащим лицом вниз, голова трещала и хотелось умереть. «Умереть — наконец перестать умирать». Забавно, что на ум пришла одна-единственная цитата, автора которой он и не помнил. Сердце стучало как бешеное, напоминая Рому, что он всё ещё жив. Мир разрывался на части вокруг него, а главный герой не был его частью. Силы были на исходе, он не мог даже заплакать.       Ромул повернул голову набок, на лице читалось желание сдаться. Он всё же умер и попал в ад. Впереди страдания грешника, он уже оставил надежду, когда пересёк границу тех врат. Только почему не виднелась река Стикс, почему его не встретил страшный Цербер? Почему владыка Аид так беспечен? Ром почти ничего не видел, скорее всего, от яркой вспышки, которая его и оглушила. Когда картинка стала чётче, прямо перед собой он увидел растекающуюся алую кровь, будто нарочно не впитывающуюся в землю. Она текла из крохотного тельца, придавленного отколотой частью того валуна.       Картина врезалась в мозг, пробуждая давно забытое воспоминание. В голову словно воткнулись сотни иголок. Ему не хотелось его помнить, он изо всех сил сопротивлялся.       Ром резко поднялся, отчего тело заныло. Его вырвало тем самым немногочисленным, что он смог съесть за этот день. Благо хоть помогло очнуться. Он встал и на трясущихся ногах пошёл вперёд, оставляя гору придавленных трупов позади.       Шёл он недолго, минуты две, пока огромный уродец в сопровождении двух своих собратьев не устремил на него свой взор. Сначала Ром их не заметил, ведомый лишь желанием не останавливаться, потом на заплетающихся ногах зацепился за груду камней и полетел вниз с какого-то подобия лестницы. Шоковое состояние облегчило боль, но многочисленные синяки и царапины точно дадут о себе знать уже в скором времени. Если он до него доживёт. Обессиленный, он уставился на облака оранжевого цвета и протянул к ним грязную окровавленную руку.       Небо было всё таким же фальшивым и нереальным. Грязь и кровь на руке так сильно контрастировали с прекрасной картиной, всё также навеянной искусным художником. Ром любил рисовать время от времени, у него даже неплохо получалось. Невольно он тянулся к прекрасному в искусстве, потому что реальность была слишком жестокой, чтобы он нашёл себе в ней место. Ром обзавёлся идеальной работу, где бы ему не пришлось раз за разом сталкиваться с собственной жизнью. Все его любили, потому что он был Леви, а про Рома и знать и не хотели. То самое лицемерие реальности.       Огромная тень нависла над ним. Неужели Аид услышал его молитвы? Неужели он окончит его страдания в этом неправильном аду? Однако кровожадная тень не успела раскрыть пасть, как дёрнулась в сторону, обнаружив для себя более удачную добычу.       Ром почувствовал, как на него кто-то наступил, бесцеремонно пробежался острыми каблуками сапог. Правда, он оказался вовсе не «лежачим полицейским», а самым настоящим препятствием на пути, поэтому этот «кто-то» получил по заслугам. Свалился с грохотом и криком с ним рядом, поднимая облако пыли. Судя по возгласам, это была молодая девушка.       Ром машинально повернул голову, завидев какой-то странный блеск рядом с собой, и застыл в изумлении. Перед глазами блестел в закатном свете хрустальный циферблат с застывшими на нём стрелками часов. Девять часов, десять минут и две секунды. Этого просто не могло быть... Прямо вдоль чёрного ремешка валялась девушка, а копна золотых волос скрывала её лицо.       — Часы...       Копна пышных волос в панике дёрнулась. Девушка в одно движение поднялась с земли, схватила «вырванную душу» Рома, засунула в карман и посмотрела на лежащего парня сверху вниз. Её лица он так и не смог разглядеть из-за слишком яркого заката и ослеплённых песком глаз. Но он смог почувствовать лёгкий толчок.       — Эй, дятел, поднимайся, если всё ещё живой.       Девушка развернулась и побежала со всех ног, почему-то не привлекая внимания титанов. Ром выдохнул, а застывший даже перед закрытыми глазами блеск его часов будто смог его пробудить. Собирая последний силы, он встал на ноги и побежал обратно — туда, куда побежала воровка его «души».       — Стой, дрянь, это мои часы...       Хриплый голос от усталости и бессилия был слишком тихим. Ром его не узнавал. Но он просто чувствовал, что эту девчонку ему необходимо найти. Чего бы это не стоило.