Великий притворщик

— Здесь темно.

— Ты боишься темноты?

— В темноте я становлюсь собой.

***

             Под ногами дрожала земля. Пускала раздражающую волну по телу, стоило лишь легонько ступить на неё. Будто из центра Земли внимает сам Орк. Каменные дороги пропитались кровью, такой до невозможности реалистичной, такой до невозможности горячей, словно раскалённое масло, с таким до невозможности удушающим запахом. Ром чувствовал. Глубоко, отчаянно, жалко, — чувствовал.       Но разум отказывался заострять на этом внимание, снова сбивать его с ног и дарить новые раны. Белой пеленой перед ним застыл блестящий циферблат со вставшими стрелками часов. Доказательство, что он не безнадёжен. Признание от человека, от которого оно было ценнейшим сокровищем.       Надежда вспыхнула ярким пламенем в темноте отчаяния. Золотые кудри развевались на ветру, превращаясь в путы, которые удерживали его «душу» в чужих нахальных руках.       Вокруг сновали напуганные люди, пытаясь спастись из лап чудовищ. Рому было уже плевать. Радовало, что он не стал менять обувь, а бегать в кроссовках определённо удобнее, чем в тех же сапогах или калошах. Почему-то он видел лишь один выход для себя — догнать эту девчонку и отобрать у неё часы. Как они оказались у какой-то левой девки, он пока не знал, но обязательно узнает.       Сердце билось с силой, равной ударам Геракла. Пальцы дрожали, под ногтями виднелись красные следы запёкшейся крови. Некогда яркая привлекательность молодого парня испарилась вместе с его прежней жизнью. Осунувшееся лицо, словно от похмелья, красные заплаканные глаза от непрекращающихся слёз, грязные руки, будто у шахтёра после многочасовой работы — всё это абсолютная противоположность тому, каким Ром привык быть.       Плакал Ром редко. Уже как лет десять слёз в нём не было — иссякли. Чёртов Нептун со своими чёртовыми океанидами.       Огромная ступня титана опустилась рядом, земля дрогнула. Ром на секунду позабыл о цели, которую уже минут пятнадцать отчаянно преследовал, дыхание перехватило. Потеряв равновесие, он опустился на колени, напарываясь на куски разбитого стекла. Осколки нещадно впились в кожу. Парень вскрикнул и чуть ли не заскулил. Вокруг было столько криков и плача, а звон в ушах всё ещё давал о себе знать, что удивительно, как он смог услышать самого себя.       Всё замерло. Остались лишь глухая тишина и режущая боль в ногах. Металлический запах, ощущение чего-то липкого и горячего. Увы, он не Дионис, чтобы собственную кровь превращать в гранатовый сок.       Физическая боль раз за разом убеждала Рома, что он вовсе не во сне. Что творящийся ужас происходит наяву, жалкий человек является его неотъемлемой частью. Только может ли это быть Адом, который так старательно возводил в своей поэзии Данте? Ром так хотел найти ответ... Настолько, что всё ещё отказывался поверить в реальность происходящего. Словно в самый нужный момент он распахнёт глаза и окажется в уютной кровати. Но сколько бы он не зажмуривался, сколько бы себя не щипал, всё, что он ощущал — мышеловка, удерживающая его в тисках, когда как желанный «сыр» оказался обыкновенным ядом.       Может, он всё-таки умер. От передоза, отравления, может, пожара, вспыхнувшего уже когда он мирно спал, или обычной остановки сердца, какая бывает и у молодых людей. А с его-то образом жизни умереть и вовсе не было тяжким испытанием, лишь вопросом времени. Режущая боль в коленях и торчащие из кожи мелкие осколки лишили его возможности двигаться. Сознание угасало, картинка перед глазами расплывалась, а звуки выдуманных людских страданий стихали с каждой секундой.       Воровка спереди почему-то остановилась, услышав крик боли Рома. Обернулась, посмотрела внимательно, что-то обдумывала. Озиралась по сторонам, но почему-то не спешила двигаться с места. Почему её остановил именно его крик, если вокруг было тысячи таких же?       Неужели Ром снова стал чем-то единственным? Как тогда... Первый из пятисот одного.       Перед глазами оставались лишь слабые очертания. Вроде его похлопали по щекам. Руки маленькие, очевидно женские, но шершавые и грубые.       — ...тел.. Эй... Д... Дя... Дятел! — сквозь пугающий вакуумный звук он всё же смог услышать слегка раздражённый женский голос.       Спустя минуту мир снова стал состоять из чётких линий, а крики били по ушам. Сознание вернуло с собой и боль. Ром зашипел.       «Вернувшись» окончательно, он наконец всмотрелся в лицо воровки. Бледная, худощавая, со спутанными волосами, чумазая и дурно пахнущая. Максимальная противоположность девушек, которых предпочитал Ром. В том мире он бы даже не посмотрел на подобную.       Интересно, давно ли он стал считать реальность другим миром? Заделался главным героем исекая? Тогда где его гарем из эльфиек и демониц? Слегка усмехнувшись, он и вовсе забыл, что вокруг гибнут титаны и боги. Девушка же, поняв, что её странный преследователь в порядке, хотела уже подняться и побежать дальше, однако Ромул ей этого не позволил. Резко схватил за тонкую ладонь и сильно дёрнул, отчего воровка потеряла равновесие и попятилась. Воспользовавшись этой короткой заминкой, парень выхватил из другой руки свою собственность. Вновь прикоснувшись к дорогой сердцу вещи, многие осколки его души срослись воедино. Жаль только, что не все.       — Нехуй брать чужое, сука! — выдал Ром, не узнавая свой собственный голос. Слишком уж он был твёрдым и уверенным для подобной ситуации. Будто он действительно сейчас Леви. Колени по-прежнему ныли, но радость от возвращения подарка заглушила всё лишнее, подарила возможность хоть на секунду испытать чувство облегчения и даже надежду.       Душа вернулась к своему истинному владельцу. Возложим же цветы богине Фортуне.       Воровка уже хотела что-то ответить, как совсем рядом, буквально в паре домов, на крышу приземлилась огромная туша титана. Ром сглотнул, но больше не испытывал ужаса, заставляющего его цепенеть и замирать на месте. Страх всё ещё управлял им, но не перекрывал способность мыслить. Девушка рядом дёрнулась, вырывая руку. Очевидно, ей сейчас не до наживы — нужно спасать свою шкуру. Поджав губы из-за плохо скрываемого испуга, она ринулась бежать. Ром замешкался, не зная, что ему делать дальше. Посмотрел по сторонам и глубоко вздохнул.       Ром последовал за этой уродливой воровкой. Колени кровоточили и ныли, а осколки размером с горошины всё ещё впивались в кожу. Но нужно было идти, пока его и с такими ногами не сожрали. Титаны же действуют инстинктивно из-за желания вновь обрести человеческую форму — это Ром хорошо помнил из оригинала. Пытаясь как можно активнее передвигаться, он шипел и хромал. Но ни на секунду не останавливался. Просто потому что ничего другого не оставалось.       Девушка, вероятно, заметила очередное преследование, но не стала оборачиваться, лишь ускорилась. Ром успел проклясть её несколько раз, ведь пару раз терял её из виду. Повсюду бегали подоспевшие солдаты, но никто из них не собирался помогать раненому «гражданскому». Учитывая, что кроме Персефоны, никто так и не признал в нём Леви, здесь он действительно бессилен. Крики постепенно стихали — видимо, многие успели выбраться из города, ну, или посдыхали. Результат, в принципе, один и тот же — было мало помех.       Воровка виляла по закоулкам между домов, Ром изо всех сил старался не отставать. На одном из поворотов он всё-таки упустил её из виду. Сердце забилось от усталости и небольшого беспокойства. Не за девушку, нет. За то, что он вновь остался один. За то, что его снова бросили умирать. За то, что она банально могла завести его в ловушку. Ромул начал озираться по сторонам, поглощая всё больше криков солдат и громкого плача брошенных детей. Всё тело заныло, стало душно. По сторонам от него возвышались лишь треснувшие каменные стены домов и обломки рухнувшей кровли.       Ром учащённо задышал. Сел на землю и облокотился на холодную твёрдую стену. Посмотрел на свои окровавленные колени. Больно, но терпимо — по сравнению с бурлящим внутри ужасом, уж точно. Плакать больше не хотелось. Похоже, слёзы вновь иссякли. Он за десять лет столько не плакал, сколько за этот проклятый день.       За минувшие десять лет Ром ни разу не плакал, кого он обманывает. Признаться, он этим гордился. Был сильным — ему многие так говорили, а он привык им верить без тени сомнения. Что Ром был за человек, сам про себя бы никогда не сказал, поэтому так любил слушать похвалу и комплименты, а критику забывал так быстро, словно это мимолётная рябь на чистом озере. Словно это обидная злоба Нептуна. Ром искренне верил в то, что это делает его лучше.       — И если с болью, гневом и слезами любить другого больше, чем себя... — прошептал одними дрожащими губами. Продолжение не помнил, но начало ему почему-то нравилось. Какая-то незаконченная история — Ромео и Джульетта, которые не умирают в конце, Данте, который не находит свою Беатриче, Фауст, который так и не выбирается из плена Мефистофеля. Та самая история, финал которой хочешь оттянуть как можно дольше — может, из-за любви к самой истории, а может, из-за боязни получить тот финал, где всё будет совсем не так, как ты того ожидал.       Нацепив часы, которые до этого он крепко сжимал в правой руке, он внезапно понадеялся, что они снова пойдут, будто в сказке. Но они стояли, всё ещё пугая своим равнодушием. Почти стемнело, но зато и титанов почти не осталось. Только запах крови, который навсегда въелся в эту выдуманную землю, возвращал Рома к его собственному кошмару. Парень закрыл глаза, чтобы перевести дух. Больше плакать нельзя, иначе он так и останется здесь, гонимый слабостью.       Ромул Венс не слабак. Ведь после всего он всё ещё жив. Значит, он заслужил быть живым.       Горячая кровь несколькими струйками стекала прямо к его некогда белым кроссовкам. Тётя бы с ума сошла, завидев подобную картину. Обзвонила бы все больницы и перерыла бы весь дом в поисках перекиси и бинта. Она его любила... когда-то. Пока не родилась та, кто забрал всю её любовь себе. Ром ведь заслужил, а у него так гнусно всё отобрали. Часы — вот, что «сестра» никогда не получит. Больше он с ними никогда не расстанется.       Крики вечерних птиц немного отвлекли Рома, из-за чего он услышал рядом с собой какое-то шуршание. Каменная кладка чуть сдвинулась, из-под земли выглянула белобрысая голова. Посмотрев по сторонам, «голова» задержала взгляд на Роме, закатила глаза и одним движением подозвала к себе.       — Ну что, идёшь, дятел? Или хочешь сдохнуть?       Сдохнуть Ром не хотел. А вот умереть был вполне не против. Но не сейчас.       Ром кивнул, улыбнулся впервые во все тридцать два. Стоящие рядом ящики закрывали нижнюю часть его лица, поэтому воровка, вероятно, так и не заметила эту улыбку. Что, конечно же, к лучшему.       «Я осуждён, вздыхая сокрушённо, пылать вдали и леденеть пред вами, о, если я от этого, любя, терплю урон, — на вас вина, Мадонна». Продолжение на миг загорелось в сердце ярким пламенем. Ром забудет его уже через минуту, вновь долгие годы храня тайну от самого себя. Сейчас же огонь надежды освещает ему путь в этом тёмном коридоре.

***

      Темнота. Давящая, тяжёлая, тесная. Вокруг лишь стены, отражающие ленивое эхо. Путь не освещало ничего, кроме уверенности идущего. Чем бледный как снег Ром не обладал с самого детства. Из звуков только шаги и капель. Видимо, где-то здесь есть подземная река или источник. Девушка спереди шла спокойно, не было слышно даже её дыхания. А вот Ром пыхтел так, что эхо разносило его тяжёлые вздохи по всему коридору.       Признаться, это было не только из-за боли. Ром боялся темноты. Так сильно, что спал с ночником или работающим телевизором. Ему всегда казалось, что в темноте кто-то есть — монстр. Без когтей и без шерсти. Монстр, как две капли воды похожий на него самого.       — Мистер Венс, расскажите о том, что вы видели.       — Там было темно, я ничего не видел... Я только слышал...       В темноте любой звук становится зловещим роком, даже собственный голос. Поэтому Ром молчал, хотя хотелось поговорить о многом с этой странной воровкой. Вроде маргиналка, а решила ему помочь, причём уже дважды. Хотя нет, трижды. Именно из-за неё он нашёл в себе силы убежать от титана и вернуть свои часы. Ром, конечно, знал о существовании таких людей — недальновидных спасателей, которым мёдом намазано влезать в чужие проблемы — но сталкивался с подобным впервые. Впервые с того момента, как он кое-что потерял.       Шли они минут десять в абсолютной тишине. В коридоре пахло сыростью. Будто это само подземное царство Аида. Темнота вновь схватила Рома за горло, затрудняя дыхание. Он остановился. Шум шагов прекратился. Ром не видел воровку, но если стало так тихо, то и она перестала двигаться, ведь так? Осталось только надеяться, что она его не бросила. Хотя имела на это полное право.       — Всё, выдохся? — раздался во тьме нежный женский голос, который старался звучать твёрдо. Это, признаться, было очаровательно.       Отвыкший от привычных звуков Ром дёрнулся, чуть не поскользнувшись на грязи этой сырой пещеры. Смог удержаться на ногах благодаря влажной стене, которую смог наконец нащупать. На этот раз он точно прошёл сквозь медные врата в сам Тартар. Воровка положила свою тонкую руку ему на плечо, видимо, чтобы точно знать, где он в этой тьме находится.       — Что это за катакомбы Эрика? — подал голос Ром, вспоминая один из последних прочитанных романов. Забавно совпало, что в нём также были страшные тёмные коридоры по лучшим традициям готики. В принципе, ничего удивительного, что в тёмном фэнтези подобных мест тоже в избытке.       — Эрика? Это твой знакомый?       Ах да, здесь ему не удастся повыёбываться какой-никакой начитанностью. Глубоко вздохнув и всё ещё не видя перед собой ничего, кроме быстро сияющих фосфенов, решил, что это удачный момент для небольшого отдыха. Уселся на грязную землю, не испытывая никакого отвращения. Отдых ему просто необходим. Внезапно Ром услышал звук рвущейся ткани, после чего девушка аккуратно, даже отчасти ласково, прикоснулась к его окровавленным ногам.       — Что ты делаешь?       — Нужно остановить кровь, — уверенно ответила она своим нежным голосом. Кровь же давно остановилась. — Да и инфекций здесь много. Это тебе не столица, пижон чёртов.       Ром не ослышался? Она только что назвала его пижоном? В принципе, это действительно правда — по сравнению со всеми этими «выдумками» каждый человек из реального мира покажется пижоном. Но ведь Леви, кем Ром здесь вроде как является, ну или как минимум, пытается притворяться, полная противоположность этого претенциозного слова.       — С чего ты взяла, что я пижон? Ты вряд ли хлебнула больше меня.       Воровка затянула ткань так сильно, что Ром снова вскрикнул. Послышался короткий смешок.       — Вот с чего. Ты слабак.       Никакой Ром не слабак! Что эта дрянь себе позволяет? Отец прочил ему силу Геракла и мудрость Афины, верность Аида и красоту Аполлона. Он никогда не смел его разочаровывать. Ром год за годом доказывал Богу, что имеет право на жизнь, успех и любовь. Он был талантливым и сильным, обаятельным и харизматичным, его любили девушки, потому что его было за что любить. Если бы он был слабаком, он бы никогда не смог удержаться на плаву после всего того, что ему пришлось пережить в детстве и подростковом возрасте.       Бог жесток. Само Зло. Тот, на кого нельзя положиться. Кто будет вечно потешаться над твоими страданиями. Но Он всегда платит по счетам. Держит своё Слово.       В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог.       — Ты нихрена обо мне не знаешь.       Голос прозвучал не твёрдо и не угрожающе. Как-то... обычно. Повседневно. Словно это простой разговор из разряда вопроса о погоде. Но Ром и не собирался оправдываться. Это вошь, тварь дрожащая, её мнение для него не имеет никакого веса.       — И хорошо. Ты мне ничуть не интересен.       Вот же сука! Ещё никогда девушка не смела его так унижать. Обычно все благоговели перед его бархатистым голосом и кипарисовым запахом, навеянным прекрасным Фебом. Он же сам посланник Граций. Глубоко внутри его съедала обида. Обида на вошь, мнение которой для него не имеет никакого веса.       — Тогда зачем спасла?       Она на несколько секунд задумалась.       — А зачем люди спасают жалких щенят?       Сука-сука-сука! Ром промолчал, не найдя что сказать. Внутри бурлил гнев. Будто сам Вулкан разгонял кровь по его жилам. Может, поэтому у него она такая горячая.       Воровка поднялась с колен, судя по небольшому потоку воздуха, разносящего неприятный запах, после чего обратилась к насупившемуся мужчине:       — Меня зовут Тора.       Имя. То самое проклятие, которое уже десять лет преследует Рома. Имена многое значили в разных культурах, но одно оставалось неизменным — имена запечатлевают самого человека, сохраняя его в памяти. Живут там долго и счастливо, не испаряясь долгие века. Душа и сердце Рома были неправильными, какими-то слишком горячими и невыносимо холодными одновременно. Ни одному имени там бы не понравилось, поэтому внутри ничего не оставалось, лишь пустота из мимолётно мелькающих лиц и голосов.       У него есть пара минут, чтобы помнить.       — Тора… Бог грома?       — Чего?       И снова «ах да». Здесь нет никакой мифологии — ни скандинавской, ни греческой, ни римской. То есть здесь не должно существовать Рома Венса, который не любит никого и ничего, кроме выдуманных богов.       — Ничего. Всё равно имя не запомню.       — Обиделся что ли, дятел?       Обиделся. Только этот факт никак не влиял на то, что имён для него не существовало. Ром лишь хмыкнул.       Через некоторое время они двинулись в путь. Рому стало легче идти, он больше не пыхтел. Катакомбы всё также были тёмным и мрачным царством Аида. Интересно, ведёт ли она его к самому Церберу, который так кстати выглядывал из дырки в новоприобретённой рубашки?       Вскоре показалось лунное свечение. Серебряное, бело-голубое и розово-золотое. Карие глаза Рома за этот час внизу настолько отвыкли от света, что пришлось слегка прищуриться, чтобы унять боль в глазах. Воровка, которая всё ещё шагала спереди, радостно захлопала в ладоши. Неожиданно. Это действие было слишком... девчачьим. А она производила обратное впечатление.       Лунный свет лил из решётки в двери, запертой на ключ. Воровка вытащила его из кармана и без проблем отперла. Захлопывать дверь перед носом Рома не стала, видимо, приглашая его внутрь. Это было очень тесное помещение с койкой и столом. Вещи, очевидно ворованные, были разбросаны по всему полу и столу. Рядом с койкой было маленькое окошко с решёткой. Всё-таки они под землей, учитывая как высоко оно расположено. Луна полная и красивая. Снова нереалистичная.       Воровка плюхнулась на койку, даже не разуваясь. Вот же помойная крыса. Ром, конечно, выглядел не сильно чище, но кое-какие нормы приличия соблюдать умел. Да уж. Вспоминая, что ещё день назад он пах дорогущим одеколоном и засыпал на белоснежных накрахмаленных простынях, становится не то что смешно, а просто жалко. Это место напоминало темницу из детских сказок. Хотя ею, вероятно, и была.       — Это что, темница?       — Ага. Заброшенная. Я тут живу.       — То есть ты меня впустила в свой дом? Как безрассудно.       — А что, изнасиловать хочешь?       Рома могло бы сейчас стошнить, но из-за пустоты в желудке он просто неприятно поморщился. Он любил девушек, занимался с ними сексом, но никогда никого не принуждал и не насиловал. Даже неосторожно брошенная в шутку фраза вызывало в его душе странную агонию. Тем более её тело было не то что непривлекательным, а максимально отталкивало. Он же не животное, у него есть определённые предпочтения.       — Ром, помоги...       Он помотал головой, отбрасывая неизвестно откуда взявшиеся воспоминания. Этого же с ним никогда не происходило...       — Не шути так. Я ведь... своровать чего могу. Столько мусора у тебя валяется.       — Ты-то? Я тебя умоляю, — рассмеялась звонким голосом воровка. Признаться, голос у неё был приятным. — Ты один билет украсть не смог, отдал дорогущую безделушку за клочок бумаги, называешь мои пожитки мусором, а руки у тебя слишком уж обласканные для мужика. Какой из тебя вор? Пижон ты, вот кто.       Какое у неё однобокое представление о ворах. Ведь в основном все самые искусные воры из реального мира и есть те, кого она описала. К тому же Леви бы тоже не стал красть у бедной старушки, а он и пижоном не был. Глупая она, в общем. Ни внешности, ни мозгов. Почему Бог не подкинул ему какую-нибудь эльфийку...       — И что это значит? Я могу остаться?       — Как хочешь. Обычно бездомные щенята предпочитают крышу над головой, ведь так?       — Да пошла ты, маргиналка!       Воровка лишь рассмеялась. Вполне возможно, что она и слова такого не знала. Но звучало оно действительно забавно.       Ром уселся на рядом стоящий стул, предварительно стряхнув с него весь ворованный мусор, состоящий из дешёвой бижутерии. Как же хотелось принять ванну, смыть эту отвратительную грязь, которая наверняка уже начала въедаться в кожу. Так, плакать нельзя. Уж точно не в присутствии этой сучки. Она лишь также лежала на койке с закрытыми глазами. Скорее всего, уснула. Ром спать не хотел, что удивительно. Посидел бы да подумал над чем-нибудь. Страх испарился, парадом правит апатия.       Завидев на столе клочок бумаги и карандаш, Ром решил прибегнуть к старому-доброму способу успокоения. С детства помогало, хотя будучи взрослым, он предпочитал более «весёлые» методы. Рисование, как и синьор Ромул остались на родине в Ареццо, не пересекая границ Италии. Он поводил глазами по пустой стене, обдумывая, что ему нарисовать, после чего обернулся и бросил взгляд на спящую девушку. Улыбнулся. Почему бы и нет?       Водя извилистыми линиями по листку бумаги, освещённому одним лишь лунным светом, Ром всё больше наслаждался процессом. Рисовать он искренне любил. И это одна из немногих вещей, которые у него получались. Спустя каких-то десять минут на него смотрела вовсе не девушка, а змееподобное существо, чем-то напоминающее Медузу Горгону. Пожалуй, это его лучший рисунок за всю его жизнь.       Существо выглядело одновременно комично и пугающе. Тело дракона, голова женщины, змеи вместо волос, хвост скорпиона. Кампе. Она есть Кампе.       Ром настолько залюбовался своим шедевром, что не сразу услышал вопрос:       — Спросить забыла. Как зовут тебя, дятел? — прозвучал сзади сонный голос.       Ром. Его зовут Ром. Как город и как алкоголь. Сердце ныло о том, чтобы произнести это вслух, как он всегда это делал.       Не узнавая собственного хриплого голоса, он спокойно ответил:       — Леви. Меня зовут Леви. Как... Леви.       — Ясно, Леви как Леви. Постараюсь не забыть.       Апатия вновь исчезла, сменилась не страхом, но каким-то волнением. В душе бушевал ураган, а на веках стоял абсолютный штиль. Притворяться он умеет. Он не оплошает. Больше нет.       Отныне это его первый и последний дубль.