Великий притворщик

— Я люблю сложности.

— Что, например?..

— Я люблю ничего.

***

      Кап-кап-кап.       В катакомбах было сыро. Воздух, пропитанный плесенью и разлагающейся плотью, на удивление, нравился Рому. Отрезвлял. Капающая вода вкупе с завываниями ветра создавали атмосферу отчаяния, словно сама Смерть в лице несравненного Плутона шепчет за углом. Пепел от разрушенного города опадал на каменную землю. Трупы голодных крыс были растерзаны их же собратьями. Ром повернул голову набок, цепляясь взглядом за тёмный угол. Монстра со знакомым лицом там не было, а вот кучка крыс, пожирающая внутренности другой крысы, вызвала в Роме рвоту. Блевать было нечем, поэтому он просто склонил голову на землю и сухо прокашлялся.       Где этот чёртов Еврином? Почему Плутон прощает такую беспечность? На голые кости смотреть куда приятнее, чем лицезреть, как даже животные никогда не будут лучше людей.       В голове прозвучал ласковый голосок, теплеющий с каждым словом. Ром не помнил чей он, но было так... тепло. Сложно объяснить. Перед этой теплотой меркнет даже излюбленное многими девушками красноречие.       — Тебе нравится в Лондоне? — девушка лет пятнадцати свесила ноги с верхушки ограды, где сидел парень с лохматыми чёрными волосами. Низкорослый Ром в пятнадцать ничем не отличался от Рома в десять. Он любил там бывать между школой и пьянками. Этакий ритуал, Междумирье среди порядка и хаоса.       — Ты не имеешь права со мной разговаривать.       Девушка хмыкнула и положила локти на колени.       — Мне говорили, что юный синьор очень... специфичный.       «Специфичный» уж точно не то слово, которым его возможно описать. Но это было лучше, чем «племянник жены хозяина».       — Иди полы драй, чего ко мне пристала? — Ром отвернулся, схватил телефон и начал печатать сообщение другу.       Девушка рассмеялась, а её золотистые волосы развевались на ветру, закрывая половину лица. Ром этого не видел, уткнулся в телефон, но будто почувствовал. Ветер разносил запах скошенной травы, хотя садовник закончил её косить ещё неделю назад.       Девушка, перестав смеяться, посмотрела на небо, которое заволокло тучами. С минуты на минуту начнётся дождь. Ром его не любил, поэтому начал спускаться. Резко спрыгнул, от чего свежая клумба оказалась растоптана его чистыми кроссовками. Ничего. Кроссовки купят новые, а этих противных цветов лучше уж вообще бы не было.       — Как тебе небо? — сзади раздался девичий голосок.       Ром инстинктивно поднял голову и не увидел ничего, кроме серости с тёмными грозовыми пятнами. Как-то отец учил его видеть красоту везде, куда бы не падал его взор. Искать Адониса глазами цвета шерсти кабана, который его и погубил.       — Ненавижу пасмурную погоду. Люблю солнце.       «Как твои волосы...» — фраза застряла на языке, отдавая яблоком. Ел ведь его с утра, ничего удивительного. К чему было это замечание?       Девушка похлопала в ладоши и прикрыла глаза, вдыхая душный перед грозой воздух.       — Я и солнце, и дождь люблю. В солнечный день хочу встретить свою судьбу, а в дождливый — поцеловаться в первый раз.       Ром поморщился и покачал головой. Эта девчонка совсем ещё дитя с наивными мечтами, которым скоро суждено развеяться в реальности, как солнечным лучам в облачной погоде. Но ему искренне нравилась её улыбка. Она настоящая, не натянутая, как у всех остальных слуг. Ром-то прекрасно знал, что они его ненавидели и мечтали поскорее сбежать, стоило лишь его пышной чёрной шевелюре показаться за углом.       — Мир не исполняет мечты, если их произнести вслух, дура. Богу плевать.       Ром пробовал. Не получилось.       Девушка поболтала босыми ногами, спрыгнула со своего места на ту же клумбу, что и Ром пару минут назад. Её ступни утопали в рыхлой земле, пачкаясь и доставляя изнеженному стерильной чистотой Рому дискомфорт. Девушке же, напротив, нравилось ощущать мягкую почву. Она встала напротив недовольного парня, заглядывая прямо в глаза.       — Не Бог делает мир таким, а мы — люди! Так Аристотель говорил.       — Не говорил он так. Это цитата Роршаха из «Хранителей», — проворчал Ром, пытаясь возвыситься над этой несносной девчонкой. К сожалению, они были одного роста, и даже кроссовки на платформе не помогали.       Девушка приложила палец к губе и сделала вид, что задумалась.       — Роршах... это те кляксы?       — Да, тест Роршаха. Но вообще это супергерой, названный в честь швейцарского психолога.       — Вы такой умный, юный синьор... Буду знать.       Губы девушки дрогнули в странной улыбке, значение которой Ром не смог распознать. Своими грязными босыми ногами она чуть ли не наступала на его белоснежные белые кроссовки. Ром попятился назад, а потом и вовсе развернулся. Начиналась гроза.       Тогда, помнится, мать девочки пришла к ним работать поваром. Дочку же взяла как помощницу. В тот день мир мучила невыносимая жара, а солнце слепило, будто надоедливый фонарь.       Некогда любимчик телеэкранов сидел в грязной одежде, положив голову на расцарапанные колени. Воспоминания плавали где-то в океане сознания, то всплывая на поверхность, то снова утопая в пучине. Посейдон явно затаил на Рома обиду.       Мир вовсе не такой идеальный. Люди не виноваты в том, что крысы — прожорливые каннибалы. Божьи твари во всей красе.       Кампе сопела на своей кровати, иногда похрапывая. Как она может спать после того, что только что произошло? Рома до сих пор трясло от этой пугающей тишины — на улице будто не осталось следов человеческой жизни. Аид забрал людей вместе с собой в страну Амелета. Его глаза, так некстати непохожие на глаза Леви, стекленели с каждой упавшей каплей.       Кап-кап-кап.       Ром уже видел эту Титаномахию. Сначала как актёр, потом как зритель. Сейчас же в игру вступила его третья ипостась — душа. Заблудшая в другом мире, невольно потерявшая мост в серый унылый Лондон. Рука с ожогом ныла, порезы на коленях щипали, сердце билось, будто ставя себе цель раскрошить в клочья рёбра. Когда крысы начали подбегать к его кроссовкам, он резко поднялся и чуть ли не с визгом маленькой девочки забрался на стол, сбрасывая тот самый рисунок Кампе.       От резких звуков Кампе дёрнулась на кровати и слипающимися глазами искала их источник. Завидев напуганного парня на столе, который как щенок скулил и дрожал, она сначала не поняла, что происходит и кто этот чёртов трусишка. Но затем воспоминания калейдоскопом пронеслись в её голове, окрашивая чёрно-белые картинки. В глазах промелькнул проблеск страха, померкнув также быстро, как жизнь невинных людей обрывалась всего несколько часов назад.       — Там титаны? — прошептала Кампе, пытаясь разобрать эмоции своего сожителя.       Ром же, выровняв дыхание после контакта с противными крысами, свесил со стола ноги, усаживаясь поудобнее. Благо ноги не доставали до пола — достоинство маленького роста. Нужно было помнить, что он сейчас Леви, а не Ром-звезда-все-её-хотят. Он посмотрел на недоумевающую девушку и невинно пожал плечами.       — Не знаю. Просто показалось. Или приснилось что...       Ложь была его давней подругой. Без неё он не обходился ни дома, ни на работе, ни в социуме. Кривда словно девушка модельной внешности, а Правда — типичная простушка. Все с обожанием будут разглядывать модель, пусть на ней и куча штукатурки, а вот на серых мышек всем плевать, какими «натуральными» они бы не были. Нерушимый закон, увековеченный самим Богом, подарившим людям глаза. И ведь все всё прекрасно понимают, но добровольно играют в дурачков, лишь бы утолить греховную жажду.       Ром их не осуждал, ведь был таким же и не видел в этом проблемы. Однажды он связался с обычной девчонкой, дочкой поварихи, переспал с ней, но удовольствия в его жизнь это не принесло — сплошные страдания и застывший силуэт. Тёплые руки снова потянулись к нему, но на этот раз он отпрянул.       — Только не говори, что испугался миленьких крысок, — колючий холод в хриплом женском голосе спросонья отрезвил Рома. Он вернул безэмоциональное выражение лица, принимая невозмутимый вид.       — С чего взяла, крыса подземная? — проронил Ром, совсем не думая, в характере Леви это или нет. Скорее да, чем нет. Но Ром не мог отличиться хорошим пониманием рисунков мангаки. Как его там звали? Что-то на «и»...       Кампе хмыкнула, но не стала отвечать колкостью на колкость. Рому даже показалось, что он смог её задеть, что очень хорошо. Сочувствие давно уснуло в сознании, поэтому Ром не отличался пониманием и поддержкой. Он любил самоутверждаться за счёт других людей. Вовсе не из злости, нет. Злым человеком назвать его было нельзя. Но вот жалость к себе... Иногда одолевала им слишком сильно.       Проведя всё детство в бедности, доедая объедки со столов надзирателей в приюте, Рому каждый день хотелось доказывать несправедливость Бога и мира. И пусть последние пятнадцать лет он жил в роскоши и обожании, это не принесло ему внутреннего удовлетворения. С золотыми колоннами в особняке дяди прибавилось его вечно недовольное лицо. Наверное, таково правосудие. И сейчас, в этот самый момент, Рому казалось, что бедная жизнь в Италии много лучше богатства Англии.       Лишившись отца, Ром смог отыскать свою мать. Помогло ему это? Нет. Стало ещё хуже.       Когда крысы разбежались по своим норам, испугавшись громких разговоров, Ром спрыгнул, задевая ногами лунные лучи, сочащиеся сквозь решётчатое окно. Луна светила ярко, словно надоедливый уличный фонарь. Тот самый, который включали в саду, чтобы юный синьор не заблудился во тьме, возвращаясь с очередной вечеринки. Дар Прометея люди использовали на полную. Только вот, вряд ли ему это нравилось.       Луна с серыми пятнами, будто лишённая объёма, начала погружаться во тьму. Начиналось лунное затмение. Интересное совпадение. Почувствовав неприятный запах слева, Ром поморщился. Кампе стояла рядом с ним и заворожённо наблюдала за типичным природным явлением. В её светло-серых глазах отражался серебряный диск. Ром уже видел затмение пару раз, а более смотреть нет смысла. Он наблюдал за этой худощавой бледной девчонкой, так непохожей на ту, которая смеялась над его трусостью и обзывала «дятлом».        Она смотрела на небо, а он — на неё.       Дежавю. Странное и бессмысленное. Будто кем-то навязанное.       Может, это действительно всего лишь сон, просто аномально долгий? Или у него случился передоз, как тогда, в четырнадцать лет? Тётушка вся испереживалась, а ей этого было делать нельзя — беременность. Дядя тогда был зол, кричал так, что стены содрогались. Лишил карманных, даже отправил на реабилитацию, лишь бы у себя не видеть. Тётя уговорила его оставить несносного подростка дома, ведь зайчику Ромми уже приходилось иметь дело с малолетними маргиналами. Три года опустошённости и неверия. Тётя испытывала за них вину и носила эту ношу в себе одна, ведь её муж совсем не хотел пасти в своём доме чужого ребёнка.       И снова дежавю. Да сколько можно-то?       В приюте была комната, где запирали провинившихся детишек. В ней конечно были все удобства, однако решётчатое окно, открывающее вид на дикий лес, внушало непосильный ужас. Пугающие звуки, тени от деревьев, крики ночных птиц — всё это хотелось стереть из памяти, как только срок наказания подходил к концу.       Ром попадал в «оранжевую комнату» периодически из-за своих побегов в церковь. «Оранжевой» её прозвали из-за большого шкафа, в несколько слоёв окрашенного едкой и вырвиглазной краской. Шкаф настолько привлекал к себе внимание, являлся неотъемлемой частью этой страшной камеры, что в честь него сироты назвали не только комнату, но и придумали свою вариацию «в страну Амелета». Они всегда говорили «Да пусть эти повара катятся в оранжевую комнату со своей стряпнёй!». Рому нравилась эта фраза. А вот стряпня местных поваров — нет.       Сквозь решётки Ром видел такой же яркий диск, казавшийся в детстве намного больше. Либо это в маленьком провинциальным городке всё такое крошечное, либо это он, привыкший к мегаполису, чувствовал себя сошкой. В рассуждениях, в принципе, не было никакого смысла. Мальчишка ростом от силы три с половиной фута глядел на луну не моргая, словно под гипнозом. Невинно и по-детски улыбался. В такие ночи ему казалось, что он не один, ведь кто-то зажигает этот серебряный фонарь специально для него. Для него одного.       В одну из ночей тоже слепила луна. И маленький Ромми смотрел на неё всё также заворожённо. Но вдруг какая-то тьма заволокла собой свет. Это было первое лунное затмение, которое он видел. Тогда ему показалось, что он чем-то разозлил доброго фонарщика. Стало темно и страшно. Ром закрыл лицо маленькими ручками и горько заплакал. А успокоить его никто не пришёл. Вскоре, разжалобив слезами фонарщика, лунный свет снова осветил страшную оранжевую комнату.       — В такой день неудивительно, что мы разозлили Богинь, — произнесла Кампе, не отрывая взгляда от луны.       Сначала Ром не понял, о ком она говорит, но вспомнил о местной вымышленной религии. Мария, Роза и Сина, верно.       — Разве? По-моему, это они незаслуженно прогневались на нас, — буркнул Ром, всё ещё стараясь не выказывать своих эмоций. « На меня» вертелось у него на языке, но пришлось проглотить вместе со своей обидой. Этого всего не должно было происходить с ним.       — Нет, страшнее людей нет никого на свете.       Ром был искренне удивлён подобным ответом. Он привык думать, что все здешние люди винят во всём титанов или силу, которая ими повелевает, но никак не самих себя. По сути ведь она права. В реальном мире и титанов нет, но люди всё равно умудряются бессмысленно калечить друг друга. Может, поэтому, в глубине души, Ром хотел сбежать из своего мира куда-нибудь подальше. Но уж точно не «сюда».       — Ты видела, что происходит снаружи. Я бы предпочёл мир, где люди убивают друг друга в бою, а не становятся кормом для титанов. — Фраза, с которой Ром был совершенно не согласен, однако когда-то её произнёс Леви, поэтому пришлось сказать вслух. Чёртово притворство.       — Ты многого о мире не знаешь, Леви как Леви.       «Уж знаю побольше тебя!» — смолчал. Нужно быть более собранным, а то так ничего не получится.       — Интересно, Богини создали чёрную луну и загораживают ей белую? — спросила Кампе, наверняка из простого любопытства.       Благо Ром знал ответ.       — Земля загораживает собой Солнце при вращении, поэтому лучи на неё не попадают. По сути «чёрная луна» это просто тень от нашей планеты.       Ром не сразу осознал, что только что сделал. Каков глупец... Не знают же они ни о планетах, ни о вращении, ни уж тем более, что живут на Земле. Как и предполагалось, Кампе недоумевающе поморгала и повертела головой.       — Как земля может загораживать солнце, если ночью оно не светит?       Рому и на этот раз хотелось ответить, но снова пришлось сдержаться.       — Не знаю. Я просто предположил.       — Ты такой глупый, дятел, — ухмыльнулась Кампе и похлопала его по плечу.       — Наверное, — вздохнул Ром. Не нравилось ему это слышать, но тем не менее он сам виноват. Так что на этот раз можно и не отрицать.       — Вы такой умный, юный синьор...       Пожалуйста, пусть боги перестанут мучить его этими проклятыми дежавю.       Остаток ночи Кампе также спала, а Ром не смог уснуть, продолжая смотреть на яркую фальшивую луну, пока та не скрылась за горизонтом.       На утро Кампе вскочила и даже не причесавшись повела измученного бессонницей Рома на улицу. Это была отличная идея подышать свежим воздухом после душных катакомб. Первые золотые лучи сочились сквозь щели, когда Кампе открыла дверцу люка и огляделась. На улице было непривычно тихо. Город будто весь вымер. Девушка быстро выбралась и встала на ноги, Ром последовал за ней.       Стоило ему прищуриться и привыкнуть к яркому солнцу, и он открыл слипающиеся после бессонной ночи глаза, как перед глазами открылась картина, которую он мог видеть только в фильмах. В фильмах ужасов. Воздух был пропитан самой смертью — кровью, гнилью и пылью.       И почему он позабыл, что было вчера? Почему он позабыл о том, что ему предстоит увидеть? Кровавые разводы отравляли землю, а вместе с тем и душу Рома. В хрустальном циферблате отражался сам ужас апокалипсиса.       На выжженной от жаркого солнца земле лежали отрубленные конечности. Скорее, откусанные. Мужские, женские, детские — всех было не счесть. Замерев от шока, Ром задрожал. Когда ещё день назад он сам бежал по этой дороге мимо всех этих трупов — он их просто не замечал. Думал о том как выжить самому. Что ж, он выжил. Стало ли ему легче от этого? Стало. И это аморальное чувство, но при этом такое естественное, успокаивало. Он жив — на остальное плевать.       Спасибо тебе, Юпитер. Спасибо и тебе, Марс.       Ром пытался двигаться вперёд, но ноги приросли к земле. Глаза бегали из стороны в сторону. У него начиналась паника. Он не знал этих людей, ему всё равно на них, но почему сердце сжимается, почему мечется от ужаса? Дыхание перехватило, в горле образовался ком, говорить было невозможно. Взгляд зацепился за детскую ножку в маленьком сапожке. А рядом лежала тонкая женская рука с обручальным кольцом на пальце. В Роме не осталось эмпатии, но была паника — обычный животный страх.       Кампе тоже было не по себе, однако реагировала она гораздо спокойнее. Будто видела подобное и раньше или просто представляла. Рома же всего трясло, он задыхался и закрывал руками лицо. Сквозь пальцы он видел всё то, что так мучило душу, но почему-то глаза закрыть не получалось. Кампе заметила его начинавшуюся истерику и положила руку на его плечо. Развернула к себе. Ром также смотрел на неё сквозь пальцы.       — Чего ноешь, неженка Леви?       Ром несколько раз моргнул, хотя до этого не мог и пошевелиться. Имя Леви подействовала как пощёчина. Он медленно убрал руки от лица и глубоко дышал, пытаясь успокоиться. Леви бы никогда так не паниковал, никогда бы не боялся крови и трупов. Дело Рома же — выполнять свою работу. Играть роль. Притворяться. Лгать. Быть кем угодно, но не собой.       Не закрывая глаза, Ром всё смотрел, смотрел и смотрел. Паника лишь росла. Он изо всех сил старался сохранить невозмутимое лицо Леви, пытался от мозга пустить холод по всему организму, однако руки и ноги не слушались своего хозяина.       Актёр должен уметь играть кого угодно. Даже свою полную противоположность. Должен уметь плакать, злиться, любить и ненавидеть. Ром был так себе актёром, но вот притворщиком был отличным. Сощурив глаза, Ром уверенно шагнул вперёд, вырывая плечо из тёплой хватки девушки. Ему больше не нужна ничья помощь. Здесь он — сильнейший, а не слабак с тараканами в голове.       — Умей принудить сердце, нервы… тело тебе служить, когда в твоей груди уже… давно всё пусто, всё сгорело, и только… Воля говорит: «Иди!» — прошептал Ром едва слышно.       Каждый шаг был тяжёлым испытанием. Паника внутри давила и сбивала с толку. Глаза наполнились слезами. У Рома не выходило быть тем, кем он быть не умел. Через несколько метров он остановился. Замер. Перестал дрожать. Земля закружилась, смешиваясь с кровавыми разводами. Силы его покидали.       Сознание померкло. Сзади раздался женский крик, но растворился в этой душной пыли.