Великий притворщик

— Я на краю пути.

— Что с тобой будет?

— Ты со мной будешь.

***

      Сквозь веки слепило солнце. Словно Сол пытался проклясть, внимая своим божественным братьям. Ром не знал, жив сейчас или же погиб — ещё дома, в Лондоне, когда принял наркотики от подозрительного парня в чёрной шляпе. Но боль по всему телу не оставляла его даже на смертном одре, словно он вёл самого Аида за руку к собственной могиле. Солнце, Луна, Ветер, Смерть, Страсть. Боги следовали за ним по пятам, то очаровывая и соблазняя, то маня в самую бездну. Отец говорил, что богам не стоит верить, ведь как ребёнок бросает надоевшую игрушку, так и бог рано или поздно покидает человека.       Лет в восемь Ром, помнится, подрался с рыжим мальчишкой, назвавшим его сыном убийцы. Тогда Юпитер был свидетелем этой гнусной лжи: была страшная гроза, сносившая деревья и рвущая провода. Толкнув рыжего прямо под искры, Ром видел, как противник проигрывает, дрыгаясь в луже под светящимися проводами.       Тогда рыжий мальчик, похожий на Ризуса, не погиб, но два месяца провалялся в коме. Повезло, что сироты никому не сдались, и у Рома не было проблем. Всего лишь посидел в оранжевой комнате, смотря на грозу и сложив руки в молитве.       Лунный свет ограждал собой от тьмы ночи. Так странно… Гроза, а Геката не хотела уступать своему покровителю. Сквозь широкое окно дул осенний ветер, капли дождя стучали по карнизу, дубовая ветка билась о толстые стены приюта. И Рому так нравился этот хаос. Ведь после самого разрушительного урагана наступает ясная лунная ночь. И в тот день, когда тот мальчик чуть не погиб от удара током, Ром искренне поверил в то, что главный из богов всегда будет на его стороне.       В ту ночь он молился. С улыбкой на лице, с искренней верой в чистой детской душе. Молился Юноне о новой семье, Аполлону — о красоте, Ювенте — о весёлой юности, Гелиосу — о ясном солнце, олицетворявшем родную Италию. Сжимал свои маленькие ручки так крепко, словно от этого зависела вся его жизнь.       Тогда он тихонько шептал: «Пусть все, кто делает мне больно, умрут. А кто любит меня, воскреснет. Как папа. Ты ведь Бог, ты всё можешь. Зевс — бог из книжки, а ты настоящий. Ты зажигаешь звёзды по ночам. Ты включаешь огромный белый фонарь, чтобы мне не было страшно. Ты не убил того мальчика, потому что ты слишком добрый. Поэтому тебя все любят. Я не могу быть добрым, потому что меня никто не любит. Только ты, синьор Бог».       Ром молился, чтобы тот мальчик умер. Но он выжил, ведь Рома не любит даже синьор Бог.       Ром поверил в то, что боги могут вернуться, когда после смерти двух самых близких людей и убогой жизни в нищете, он смог обрести не только любящую семью, но и светлое будущее, проложенное частной школой и престижным колледжем. Брендовая одежда, дорогие украшения, роскошные дома и машины — он купался в этой жизни, избрав для себя учение Диониса. И бог был ему верен.       Дионис помогал Рому не спиться, лишал памяти о плохих поступках. На утро Ром просыпался с незнакомой девушкой, а потом получал сообщение от очередной возлюбленной, что всё кончено. И при этом никогда не вспоминал, как изменял. Словно так и должно было случиться.       Но боги довольно обидчивые создания.       Дионис покинул Рома, стоило предать избранный путь. Ведь истина в вине, постичь её не удастся в трезвости. Ром был тогда пьян от любви, и бог озорства покорно уступил место скучному Амуру. Небеса прогневались, в ту ночь лил ненавистный дождь. И это всё, что он мог вспомнить. Дождливая тёмная ночь, совершенно потерянная где-то в глубине сознания, запертая с именами и лицами.       Поступь бога определялась чередой неудач, которые потом вели к лучшему будущему. Что-то типа баланса вселенной. После потери Диониса он привлёк Амура. После Амура на пост вернулся Дионис, а бог любви навсегда потерял в Роме «Идущего по Пути».       Какого бога он привлечёт на этот раз? Аида или всё же ещё есть время для притворщика стать единственным и неповторимым оригиналом?       Пахло кровью, гарью и травой. Знакомо… Ночной клуб на улице Пэлл-Мэлл с ленивым названием «Олимп». А рядом дешёвое пойло и потные тела на соседнем Хеймаркете. Ром не воротил носа, просто предпочитал более простые запахи. Например, женские духи за сотню фунтов или скошенную траву, высушенную сухим воздухом. Дядя часто отчитывал садовника за кучи сена во дворе, ведь кормить им некого, никаких коров и коз в поместье не наблюдалось. Ну, помимо домработницы номер два, пожалуй. Эта рыжая тварь погубила не одну вечеринку, ведь её смены часто попадали на дни отъезда дяди и тёти.       Имя у неё было какое-то цветочное. То ли Роуз, то ли Дейзи, то ли Лили, то ли Поппи. Короче говоря, она была ещё тем надоедливым сорняком. Когда Рому было четырнадцать, он надумал избавиться от этой «кайфоломщицы», как однажды прозвал её одноклассник в очках, затягиваясь косяком и нервно кашляя. Тогда почему-то влетело юному синьору, хотя в тот день он был абсолютно чист — кайфоломщица постаралась. Вообще, план был идиотский. Спереть бумажник у дяди, подбросить рыжей козе и поплакаться тёте. Только вот камеры… Пост охраны редко пустовал, так что подобные выходки могли лишить Рома не только вечеринок, но ещё и денег. В итоге ничего он так и не сделал, ограничился попыткой подкупа, но принципиальная сволочь отказалась, сославшись на молодость и тупость богатого наследника. Ну ведь коза же! И пахла грязью садовой, как деревенская шлюха (наверное, они пахнут примерно так, он не бывал в деревнях). Была бы она лет на двадцать помладше, можно было бы и по-другому её «обуздать».       Запахи всегда были огромной частью жизни Рома, потому что детство пахло подгорелыми бискотти, юношество — мелом и сигаретами, а взрослая жизнь… Хм… Пока не заимела своего запаха. Возможно, в глубине души Ром не хотел взрослеть, не хотел расставаться с шоколадными сигаретами и стихами Уильяма Блейка, нацарапанными на потёртой доске в классе английской литературы. Не хотел ступать в бездну, в которой его не поймают тонкие руки тётушки. Не хотел себе вверять чью-то жизнь, пусть и свою собственную. Он ведь продаст её, проиграет в споре или вовсе уронит и сломает. Неуклюжий и неотёсанный, словно сошедший с американских экранов нулевых. Жизнь его — школьная мелодрама, только на месте главного героя не он, а Хит Леджер. А сам Ром тот самый персонаж, который помешает первому поцелую, уронив поднос с едой на голову героини.       В общем, мало что поменялось. Даже в «Атаке титанов» Ром так и не стал центром истории.       Лицо вдруг обдало колючими брызгами. Такими противными, словно плюнул кто-то.       Ром резко распахнул и закашлялся, ведь пара капель попали ему в нос. Воздух по-прежнему был спёртый. Сквозь яркие дневные лучи он смог разглядеть очертания женской фигуры. Русые волосы, взлохмаченные на макушке и слипшиеся на прядях.       — Очухался, дятел? — безразлично проговорил глухой женский голос. — Не думала, что ты такой слабак.       Ром проигнорировал, ведь сил едва хватало, чтобы наполовину открыть глаза. Он свалился в обморок. Вряд ли Леви был настолько чувствительным, он же рос среди бандитов вроде как. Да и людей убивал. Вот же персонаж ему попался…       — Да ты… я вижу… вообще не думаешь.       — Кто бы говорил. Вставай, а то примут тебя за барышню, в бордель поведут.       Кампе подала руку, с какой-то не девичьей силой подняла взрослого парня на ноги. Не то чтобы Ром был огромным, но и девчонка не походила на бодибилдершу. Пришлось оглядеться, чтобы вспомнить, где он находился. Память отшибло, как это обычно бывало после вечеринок. И стоило заметить впереди широкую красную полосу, уходящую прямо под дверь полуразрушенного дома, как в мозг ударило осознание. Схватившись за живот, Рома стошнило на чью-то оторванную руку.       Прокашлявшись, он дёрнулся, снова повалился на задницу и принялся судорожно тереть свои плечи, как это делала тётушка. Это его всегда успокаивало. В тот момент он напрочь забыл, что должен притворяться Леви, а подобные истерики не в его стиле. Но как же ему было насрать… И на поганого Леви, и на эту уродливую сучку. Ему просто хотелось всё забыть, избавиться от шума в голове и подошв, испачканных кусками плоти. И если декорации фильма были лишены всякой жизни, ведь целиком и полностью состояли из бутафории, то здесь всё было настолько реальным, что камни ощущались острее, впивались в кожу, а солнце жарило ещё и душу, отчего ад в сердце перестал быть просто красивым выражением.       — Эй, Леви, ты не слишком дёрганный для разведчика?       Ром не реагировал на её слова, ведь глаза то и дело бегали по летающей пыли в воздухе, по обугленным телам и пятнам крови. Добивала ещё пугающая тишина, словно целый город вымер после апокалипсиса, а они вдвоём единственные выжившие. Только это всё ебучая правда. Шиганшина мертва. Кто успел эвакуироваться — уже давно за средней стеной, кто нет — валяется с оторванным лицом. А если каким-то чудом кто-то тоже спрятался и спасся, то в скором времени сдохнет от голода. Впрочем, как и они с Кампе.       Здравые мысли постепенно возвращались в пошатнувшийся рассудок Рома. Актёр должен быть актёром, играть кого угодно и когда угодно. Выбранный из пятисот одного, он был признан идеальным Леви. И больше никто не посмеет его критиковать.       — Разведчики не люди разве? Сама-то… Колени трясутся, кулаки сжимаешь… Крутую из себя строишь?       — Да уж покруче тебя буду, дохляк. На ногах до сих пор и в обморок не падала.       — Ты в курсе, чем разведчики занимались всё это время? — Ром произнёс это с явным пренебрежением, пытаясь взывать к совести этой бессовестной воришки. Всё же она его спасла. Ром бы точно не стал, так что она типичная цундэре, у которой ещё проблемы с интеллектом, ведь она на полном серьёзе тратит время на какого-то незнакомого парня.       — Без понятия. Члены и анусы друг другу облизывали?       Рома аж холодный пот хватил. Глаза Кампе были полны пренебрежения и какой-то девичьей обиды. Интересно, у неё был парень-разведчик, или она просто поехавшая сука? В ярко-серых камешках не было ответа, словно их спрятал Посейдон в водной пучине. Ром был любителем шуток ниже пояса, однако в манге никогда их не было, ведь японцы не любители сисе-писечной темы помимо соответствующих жанров. Значит, этот мир более менее самостоятелен и функционирует как полноценный, ну, или пытается. Всё же фальшивое небо до сих пор нависало над иссиня-чёрной макушкой Рома.       — Во влажных мечтах яойщиц да, но я тебя на полном серьёзе спросил.       — Яо… кого?       Вот же идиот! Что он вообще несёт? Какие яойщицы? Еще бы про фанфики вспомнил, где Леви кого только не трахал и кто его только не трахал. Надо срочно собраться, он уже итак нещадно лажает со своими истериками. Давай, Амон, не подведи.       Ром резко вскочил на ноги и даже умудрился отряхнуться. Купленные не глядя рубашка и штаны сыпались от грязи, но Ром почему-то не ощущал себя грязным. Только не после апокалипсиса жаловаться, во время которого он только чудом смог выжить. Отчасти благодаря этой оборванке. Рука дёрнулась, когда он хотел стереть с лица Кампе каплю крови, скорее, чужую, чем её собственную, однако остановился, едва не совершив ошибку. Ром часто гладил девушек по щеке, стирал остатки помады от влажных поцелуев или сахарной пудры после вкусного пирожного.       В светло-русых прядях вдруг промелькнули тонкие пальцы, аристократично двигающиеся размеренно и плавно, словно трогали изысканный шёлк. И закатное солнце одаривало их оранжевым блеском. Голубые глаза ангельским взором выглядывали из густых прядей, а широкая улыбка сияла ярче, чем Надежда. На миг Ром поверил в то, что ему снова пятнадцать.       Он отдёрнул руку, прижал к груди. В карих, почти чёрных, глазах было облегчение. Воспоминания должны спать вместе с олимпийскими богами где-то далеко, где никто и никогда их не найдёт. Кампе выглядела слегка озадаченной, но в отличие от Рома держала эмоции при себе. В этом было их главное различие.       А ещё в социальном положении, внешности, интеллекте и таланте. Ну это так, мелочи.       — Неважно, — прокашлялся, вновь вернув спокойный низкий голос. — Разведчики убивали титанов, чтобы люди могли эвакуироваться.       На самом деле Ром понятия не имел, где были разведчики в это время. Их просто ещё не показали. Очень сомнительно, что они принимали участие, однако нужно было убрать за собой дерьмо, которое сам же навалил. Если он не знает, то Кампе и подавно. Что она, в своём подвале фильм смотрела?       — Это объясняет, почему ты вопишь как девчонка?       Ром злобно выдохнул, всем своим видом показывая, как ему противно чудовище, стоящее прямо перед ним. Мимолётное сходство с океанидой лишь усилило эту неприязнь, ведь было чувство, что прекрасный цветок, растущий в саду души Рома, кто-то сорвал и пересадил в уродливый горшок.       Кампе не шла эта внешность: эти волосы, эти глаза, эти скулы, эти пальцы, эти губы. Она её не достойна.       Что бы ответил Леви? Кажется, он бы вообще не стал препираться с какой-то оборванкой, да и не был он похож на человека, которого может унизить сравнение с девчонкой. А вот Ром унижения ненавидел, правдивые или лживые, совершенно неважно. В детстве, будучи из бедной семьи и обитая среди такой же швали, он не задумывался над тем, что есть люди, которые тратят месячную зарплату папы лишь на кусок мяса или банку икры. После переезда в Лондон любое принижение Ром воспринимал как преступление международного уровня. В школе и колледже помогало влияние дяди и фамилия Венс. На работе — популярность и многомиллионные контракты. Никто не смел смотреть на него свысока. Ромул Венс был неприкасаемым идолом, Икаром с огненными крыльями.       И сейчас его крылья чёрной сажей редели в самом сердце.       Леви и Ром больше не писались через тире в его голове. Рома не существовало в этом мире, он лишь ошибка, парадокс, аномалия, от которой нужно избавляться «УВИ» или как там называлась та контора из «Марвел». Выдумка. Ром Венс стал выдумкой.       Поджав губы и опустив глаза в знаке крайней усталости, он пошёл в сторону канала. Леви бы так и сделал. Наверное… Ужасно хотелось пить. Раньше мысль о том, чтобы испить святой водицы из Темзы приводила юного синьора в ужас. Чего уж там, и из-под крана тоже. Однако сейчас, лишь стоило добраться до полуразрушенного берега, усыпанного трупами, он принялся грязными руками грести воду и жадно глотать. И, великий Юпитер, эта вода была словно святое Иисусово вино.       Напившись, Ром на секунду замер, разглядывая своё отражение. Некогда парень, одетый с иголочки в дорогую одежду, с идеальной причёской и запахом на десяток тысяч фунтов, остался лишь в воспоминаниях. На него смотрел, испуганно выглядывая из мутной воды, оборванец из трущоб с синяками во всему лицу, с грязными лохматыми волосами, слипшимися от грязи. Бабушка, глядя на него, сказала бы: «Lavati il viso con le lacrime, Langelo». Она часто звала его Лангело, потому что он любил копаться в грязи с дворовыми мальчишками, а по ночам тайно хлебать молоко с кантуччи.       Ром не плакал. Больше нельзя. Всплывший неподалёку труп вновь заставил его вздрогнуть и закричать, однако на этом всё и закончилось. Это дико, просто дико. Неужели он пропитался равнодушной фальшивостью этого мира? Или он вновь потерял остатки души, как только лишился самого дорогого — дома? Пусть серого, унылого, ненавистного, откуда постоянно хотелось улететь куда-нибудь на Мальдивы, но всё же необходимого. По выходным тётушка приносила ему капрезе, а кузина виляла вокруг него хвостиком. Через месяц Флоре, как он её называл, исполнилось бы десять, а Рому — двадцать шесть. Так уж случилось, что родились в один день.       В день своего шестнадцатилетия Ром убежал из дома. В роддом не поехал. Бродил по ночному Лондону, пока тётя корчилась от боли. Выдул две бутылки, но не пива или виски — газировки, ну не дуралей же? Вернулся часа в четыре, когда в особняке было пусто — прислуга спала, а дядя караулил палату жены. Ром постучал в синюю дверь в домике прислуги — такую красивую, с белыми узорами, почему-то непохожую на остальные, хотя везде были такие же. Перед ним предстал сам ангел, вырвавшийся из плена Отца. Заспанный ангел со взъерошенными волосами.       Свой шестнадцатый день рождения Ром провёл в раю с ангелом, а на утро его ждал ад с маленьким сморщенным дьяволёнком, поселившимся в его доме на долгие годы.       Ром встал с земли, отряхнул изрезанные колени, будто в этом имелся смысл, и ушёл, равнодушно переступая через истерзанные титанами тела.       Его часто считали равнодушным. Он не думал о девушках, которым вечно изменял, относился к своим работникам, как к части интерьера, семью навещал раз в полгода, чтобы попросить дядю замять историю в «том клубе в Шордиче», а окружающие размывались перед его глазами, словно тараканчик в его голове специально блюрил картинку. Но Ром всё ещё оставался человеком — ему было грустно, когда он смотрел документалки про теракты, он, бывало, плакал, когда видел бездомных собак, погибающих от голода, а преступников, в глазах которые не читалось раскаяние, искренне презирал. Ром действительно равнодушен к окружающей его действительности, но сердце его было бледно-розовым, а не чёрным. По крайней мере, так должно было быть с биологической точки зрения.       Нет ничего плохого в том, чтобы радоваться собственному спасению. Нет ничего плохого в том, чтобы не плакать из-за смерти незнакомца. Нет ничего плохого в том, чтобы не заботиться о чувствах мертвеца. Нет ничего плохого в том, чтобы быть единственным выжившим в кошмаре.       Помнится, Леви мыслил по-другому. Пожимал руки погибающим товарищам, строил скорбящие рожицы… Сопли-сопли-сопли. И кто после этого будет спорить, что он не был придуман для маленьких девочек?       Ром бродил по разрушенному городу долго. Наверное, часов пять, он не считал. Время будто замерло. Искал оставшиеся полезные безделушки. Напоролся на разрушенный комод, в котором обнаружил военную форму. Правда, гарнизона, а не Разведкорпуса. Придётся пока без куртки походить.       Пусть Ром и был фигуристым парнем и не считался «спичкой», всё же крупным не был. Штаны были слишком длинными и широкими. Но других искать смысла не было, потому что Фортуна — озорной, но справедливый бог. Повезло раз, значит, будь благодарен и молчи.       Уткнувшись в разбитое зеркало, Ром словно распадался на сотню осколков, которые хаотично переливались в лучах солнца. В нескольких хрустальных кусочках сразу он заметил свои карие глаза без каких-либо признаков иного цвета. Он так привык быть в линзах на площадке, что стал ненавидеть эти грязные точки на идеально белом яблоке. Нужно было что-то с ними делать, ведь цветные линзы он вряд ли здесь достанет. Может, их как-то можно самому создать? Потянувшись в карман штанов за телефоном, он вспомнил, как выкинул его где-то на берегу озера за полной ненадобностью.       Интересно, способен ли человек из двадцать первого века прожить без интернета? Так себе быть частью социального эксперимента. Когда вернётся, сразу в «ВВС» побежит, станет ещё более известным.       Сейчас же придётся надеяться на то, что никто так близко Леви не рассматривал, чтобы помнить цвет его глаз. Остался последний штрих.       После двух часов безуспешных поисков Ром всё же смог найти ножницы. Тупые, грязные, но глупо было жаловаться. Нашёл — уже подарок матушки Юноны. Взяв непослушную прядку чёрных волос, он на секунду замер. Протяжно вздохнул.       — Прощайте, шторки, — привет, ебучий горшок.       Отрезая по чуть-чуть, Ром радовался, что наполовину выбритая голова — часть контракта, поэтому искать ещё и доисторическую бритву ему не придётся. Ему не было грустно расставаться с любимой причёской. Уж из этой чуши он не готов создавать лишнюю драму. Размеренными движениями он пытался делать более колючие и грубые прядки, оставляя сзади чуть длиннее, а спереди аккуратно подрезая. Чёрные пушки падали на раковину и пол, но владельцу дома всяко плевать — у него нет головы. Она валяется в гостиной, пока сам он разлёгся в прихожей. Укатилась так укатилась.       Закончив работу искусного цирюльника, Ром взглянул на себя в самый крупный осколок зеркала. На него смотрел сам капитан Леви — не улыбчивый актёр в тёмных очках на красной дорожке, а побитый в бою воин, чудом выбравшийся со смертного одра.       — Господи, какой же я урод…       Хмыкнув, Ром бросил ножницы в раковину и вышел из душного дома, пропахшего кровью и смертью. Солнце окончательно село. Лунный свет освещал стены, поглощающие чёрную ночь своим исполинским величием. Вдохнув побольше прогнившего, но всё же свежего воздуха, Ром повязал себе на шею часть белой рубашки, которую смог откопать в том же комоде.       — Что ж, Леви, мы теперь один человек…       Прошептав это в мёртвую, как сам холод, ночь, Ром пошёл вперёд. Неизвестно пока куда, просто вперёд. Про себя он повторял сказанные на репетициях и в кадре реплики, чтобы потренировать манеру речи и подходящие интонации. Опытный актёр с высшим образованием как-никак.       И ведь сам не заметил как назвал Леви человеком.