Твои секреты — мои раны

Карета достигла шикарного дома, выстроенного из белого камня. Декс, сидящий перед Дарлин, наставил на девочку пистолет и прошипел сквозь зубы. — Будь послушной, иначе отправишься вслед за фермерами. Маленькая Йегер смотрела на пистолет непонимающими глазами, но воспоминания о мертвецах резко обожгли внутренности, и она покорно кивнула. Ее умыли и причесали, одели в простенькое чистое платье голубого цвета, дали ботиночки на три размера больше, чем ее хрупкая нога, прежде чем отвести к семье Ульрих, что внесла неприлично большой аванс за удочерение. Конечно, Дарлин понятия не имела, кто такие Ульрихи, но в Гермине семья была хорошо известна благодаря своему бизнесу и жила в роскошном доме. Правда, что детей у пары не было, сколько бы они ни старались зачать. Они занимались займами и кредитами, а также спонсировали швейные фабрики, которые изготавливали форму для солдат. Дарлин сцепила руки в замок перед собой, пустым взглядом смотря на семейную пару. Как бы ей ни говорили улыбаться, улыбка застряла где-то далеко в горле и не могла расцвести на губах. Она молчала, ведь спорить с бандитами ей совершенно не хотелось, учитывая все увиденное. Мышцы живота скручивало спазмом от волнения. Волосы на затылке становились дыбом от детских фантазий, которые проплывали перед глазами: что будет теперь с ней? Медея Ульрих была красивой дамой, высокой, с шикарными густыми волосами цвета воронова крыла, янтарными глазами и белоснежной кожей, которой, казалось, совсем не коснулся возраст. На ее шее висела золотая цепочка, а подвеска, вероятно, оказалась заправлена в лиф платья, словно Медея боялась показать все свое богатство перед разбойниками. Странная небольшая темно-синяя шляпка была закреплена в прическе, половину лица прикрывала сетка такого же цвета. На руках не виднелось браслетов и колец, хотя ее руки то и дело касались запястий, словно по привычке поправляя «невидимые» украшения. Платье было скромным, изумрудного цвета, плотная ткань спадала до самых ног, прикрывая обувь. Николас Ульрих был крупным мужчиной среднего роста. В отличие от своей жены, красотой он не блистал: лысая голова блестела на солнце, под носом росли густые усы, кончики которых Николас подкручивал. Он был одет в дорогой костюм черного цвета, однако его пузо казалось настолько большим, что пуговицы на белоснежной рубашке расходились и создавалось впечатление, что они вот-вот оторвутся. Дама обнажила зубы в широкой улыбке, подходя к малышке. Она присела, чтобы оказаться с ней лицом к лицу и заговорила мягким бархатным голосом, от которого уносило в сладкий сон: — Какая хорошенькая. Я понимаю, что ты, вероятно, прошла через многое, но теперь ты будешь счастлива. Теперь у тебя будет все, что пожелаешь. Николас, она чудесная. Она то, о чем я мечтала всю свою жизнь. Дама говорила неспешно, растягивая слова, делая между предложениями паузы. Ее глаза скользили по волосам, лицу, платью девочки, остановились на руках, и тогда она удовлетворенно кивнула, затем перевела суровый холодный взгляд на бандитов. Ее муж передал им толстый конверт. И Дарлин показалось, что супружеской паре неприятно находиться так близко к ворам, они то и дело морщили носы и отходили на полшага назад. А тех, казалось бы, наоборот, ситуация забавляла, ведь двое, кроме Гиты, кривили губы в усмешках, недобро разглядывая супругов. — Прекрасно, считайте, что мы обо всем договорились, — мужчина подошёл к своей жене. — Осталось придумать ей имя. Восторг в глазах Медеи был слишком красочным. — Пойдем, — она кивнула Дарлин, чтобы та ступала за ней, и девочка покорно зашагала, сдерживая слезы. — Поговорим внутри, пока папа решает вопросы. Когда маленькая Йегер скрылась за дубовой дверью особняка. За ее взором осталась следующая картина: военная полиция стремительно выскользнула на УПМ из-за зданий, неожиданно окружив воров. Щелчки заряженных ружей прозвучали в воздухе, а затем дула повернулись к троим. — Вы окружены, сдавайтесь или погибните, — негромко, дабы не потревожить соседей, проговорил капитан операции. — Вас обвиняют в ряде преступлений, среди которых воровство, убийство, торговля на черном рынке, в том числе и людьми. Медленно сложите имеющееся оружие и поднимите руки вверх. В противном случае мы откроем огонь. — Что за херня? — кричал Декс, поднимая руки в воздух. — Мы о таком не договаривались! Его зрачки расширились, губы дрожали, ноги еле держали крупное тело. Он вглядывался в ружья, видя в дулах собственную смерть. Но не страх сдохнуть добивал его окончательно, а разочарование. Гита была его верной подругой, предложение которой оказалось паршивым. Они рискнули. И они проиграли. — Скажи мне, по-твоему, это нормально продавать ребенка за круглую сумму денег? — спокойным тоном отвечал Николас, подкручивая пальцами усы. — Капитан, забирайте этих негодяев. Предполагаю, что первая часть денег у кого-то из них. А может, разделена поровну. Воры уж слишком недоверчивы, чтобы оставлять в своем жилище такие суммы. Никогда не знаешь, вернешься ли туда. Мужчина в форме подошел к разбойникам и обыскал каждого. Особенно тщательно рукава и штанины, где могли быть спрятаны потайные карманы. Он выудил из-за пазух только переданные деньги и ещё три конверта. Как и сказал Николас, они разделили аванс поровну. Капитан хмыкнул, покосившись на аристократа. Умный, черт его возьми. А ворам тут же скрутили руки да лёгким толчком в спину направили к полицейской повозке. — Это ваше, сэр, — капитан протянул деньги их владельцу. — Спасибо Вам за содействие. Город никогда не забудет, какую помощь оказала семья Ульрих в поимке преступников. Мы тут же пустим статью в печать. Только вот ребенок — его надо забрать и выяснить, где его настоящая семья. Если они живы, мы передадим ее обратно. — А если нет? — мистер Ульрих поднял глаза на капитана. — У детей с черного рынка обычно не бывает родителей, их устраняют. Капитан замялся, нервно поправил воротник своей рубашки и опустил глаза в пол, рассматривая мыски начищенных туфель. — Тогда, кхм, — он прочистил горло и продолжил. — Тогда мы увезем ребенка в ближайший приют за стеной Роза. — Предлагаю другой вариант, капитан, — Николас вложил один из конвертов в руку капитана. — Первое, девочка остается у нас. Второй конверт лег на первый. — Второе, операция завершена успешно, и газета пишет, что сирота определена в приют за стеной Роза. Их там много, никто и не поймет, в какой. Напишите, что это был мальчик, а лучше — младенец. А через месяцок мы заявим, как вдохновились всей этой историей и взяли себе девочку из приюта, ведь своих детей у нас нет, как всем известно. Третий конверт лег на второй. — Третье, город действительно не забудет о том, какая славная семья Ульрих. Мы и правда хотели помочь поймать разбойников, содействовали бравой военной полиции в этом вопросе. И последний, самый толстый конверт завершил эту стопку. — И четвертое, вы забудете об этой девочке. Понимаете ли, капитан, моя жена уж очень хотела ребенка, но у нас не выходило целых десять лет. Малышка ей понравилась, я не могу расстроить Медею, отняв у нее только появившуюся дочь. Полицейский, округлив глаза, смотрел на конверты в своих руках. Он чувствовал вес денег, мысленно прикидывал, куда потратит такое состояние. Улыбка тронула его тонкие сухие губы, и капитан покорно кивнул. — Вот и славно, — по-хозяйски положив руки на толстый живот с расходящимися пуговицами, Николас рассмеялся. — А с этими что будет? — Тюрьма, возможно, виселица, как решит судья, — холодно ответил капитан, пряча за пазуху свою добычу. Разбойники были разгромлены. Гита дрожала, будто осиновый лист, ее взгляд выжигал дверь, а зубы стучали в страхе. — Надо было отдать тебя в бордель, дрянь, — прошептала она, пока ее не запихнули в полицейскую повозку.

***

Зайдя в помещение, пройдя гигантскую прихожую и выйдя в гостиную, девочка заговорила, дав волю слезам. Они бежали тонкими струйками по щекам, щекоча холодную кожу. Ей все еще казалось, что это дурацкий сон, бесконечный, от которого хочется поскорее проснуться и стряхнуть воспоминания о кошмаре. Ей хотелось остановить это безумие, но маленький ребенок не знал, как это сделать. — Мое имя Дарлин, — ее тонкий детский голос дрожал. — Я хочу домой, к маме и папе, к брату. Они ждут меня, они меня точно ищут. Пожалуйста, отвезите меня домой, в Шиганшину. Папу зовут Гриша Йегер, маму — Карла, братика — Эрен. Дама резко развернулась на каблуках и нависла над ребенком, грозно сверкнув глазами. Сетчатая ткань, закрывающая часть лица, колыхнулась от раздраженного выдоха. Девочка чувствовала себя так, будто у нее отняли воздух. Они не отвезут ее домой? Боже, а вдруг они накажут ее сейчас? — Послушай, дорогая, — ее глаза искрились, — никто не ищет тебя, и тем людям, которых ты называешь родителями, ты не нужна. Но ты нужна нам, мы с папой тебя очень долго ждали. Мы приложили столько сил, чтобы иметь ребенка, что ты себе не можешь вообразить. Тебе повезло. Запомни это раз и навсегда. — Не может быть, но почему? Все не так, я ведь потерялась в грозу, — четко проговаривала Дарлин, смущенная ответом женщины. — Я нужна им, они любят меня, они ищут меня. Рука Медеи дрогнула, между бровями залегла легкая морщинка. Казалось бы, женщина безумно злится или же волнуется. Эмоции, написанные на лице женщины, были Дарлин непонятны, но она чувствовала негатив, исходящий от нее, будто клубы дыма от только разгоревшегося огня. — Ты ведь девочка умная, так? — она склонила голову и прищурилась, словно была грозной хищницей. — Я поняла сразу, что ты очень умная, раз вернулась от этих бандитов целой и невредимой. Скажу тебе честно и открыто, дорогая моя, я не терплю глупостей, мне не нравится, когда маленькие дети закатывают истерику и визжат, как свиньи перед убоем, а еще когда заливают мой дорогой мрамор своими солеными слезами. Соль разъедает камень. Я хочу, чтобы ты и дальше была такой же умной и послушной девочкой, какой вошла в этот дом. Тогда у тебя все будет хорошо, обещаю. Дама улыбнулась, обнажив белоснежные ровные зубы, и Дарлин сглотнула тяжелый ком в горле. Это ли не конец? Перед глазами мелькали образы ее семьи, тепло и уют родного каменного дома, обставленного деревянной мебелью. В нем можно было плакать, заливать кровью из разбитых колен пол, ронять невкусную кашу, которую сварил папа, когда мама плохо себя чувствовала. В их доме всегда было место для соседей, для других детей. Она думала о папе, который всегда смотрел на всех сурово, кроме своей жены и детей. Когда его взгляд касался семьи, в нем было тепло и любовь. Его большие руки обнимали ее так, что она всегда чувствовала себя в безопасности. Он целовал ее в макушку на прощание, когда уезжал далеко на работу. Дарлин вспоминала маму. Она была удивительной женщиной, смелой и доброй, ласковой. Она никогда не ругала свою дочь за проступки, не наказывала, лишь долго разъясняла о том, как стоит поступать и чего делать не нужно. Она вспомнила своего младшего брата. Он совсем крошечный, крикливый и капризный, заливал стол и пол своими слюнями, когда был младенцем, потом начал ползать, говорить, хватать пухлыми пальчиками все, что неровно лежит. За ним нужен был глаз да глаз, Эрен часто едва ли не падал, переворачивал все вверх дном. Неужели воспоминания — это все, что у нее теперь останется? За спиной бесшумно закрылась дверь, это Николас зашел в гостиную, с любопытством рассматривая девочку. Дарлин не могла прочитать его эмоции, ведь тот был скуп на них. Его взгляд казался слишком суровым и выражал немногое. Медея с улыбкой встретила своего мужа, оторвавшись от девочки. — Умная, не плачет больше, Николас, я знала, что она стоит своих денег. И я выбрала ей имя. Маки Ульрих. — Маки Ульрих, — повторил названный отец медленно, растягивая слоги.

***

Прошел год. Дарлин не быстро привыкла к своему новому имени, но в конечном итоге отзывалась на него. Она научилась называть Медею и Николаса мамой и папой, это умение пришло к ней после нескольких обжигающих шлепков по губам и наказаний, которые состояли в том, что девочку запирали в комнате и лишали ужина. Она послушно ходила на занятия по чтению, письму, арифметике, слушала седого учителя, когда тот читал книги по истории и политике. Сама же в мыслях возвращалась к крохотному домику в Шиганшине, гадая, почему же в этот мраморный особняк еще не ворвалась полиция и не забрала ее домой. Разговоры о настоящей семье быстро пресекались и сурово наказывались. Маленькая Йегер приспособилась к тому, что происходило с ней. Она научилась мириться, слушаться, кивать, когда необходимо и, естественно, держать язык за зубами. Ульрихи были строгими в воспитании, использовали и кнут и пряник в воспитании падчерицы. Проступки наказывались, послушание вознаграждалось. Новый день встретил ее духотой, солнце залило светлую спальню, и Дарлин нехотя открыла глаза, раскрывая одеяло. Медея без стука зашла в комнату, держа в руках небольшой торт со свечой по центру. Пламя от этого огонька было крошечным, точно вот-вот потухнет от поспешных шагов женщины. — Дорогая, с днем рождения. Тебе уже целых семь лет, моя милая. Она потерла глаза и села на кроватку, свесив босые ноги. На солнце была видна вся пыль, поднявшаяся в воздух, и Медея, заметив ее, поморщилась. — Мой день рождения в октябре, — сухо ответила Дарлин, с недоверием рассматривая торт. Ровно год назад она попала в этот дом, но она никак не могла поверить, что приемные родители вот так просто заменят дату рождения на им удобную. — Да что ты такое говоришь? — процедила Медея. — А семейная книга говорит, что сегодня. И я говорю, что сегодня, так кто же прав, Маки? На секунду Дарлин задумалась о том, что будет, если она продолжит спорить. Ее накажут, ее снова шлепнут по губам с силой, что предательские слезы скатятся по щекам. Но ее не отпустят, как бы она ни спорила. Медея никогда ее не выпустит из дома. С этой мыслью девочка выдохнула и задула свечу на торте, загадав свое единственное самое ценное желание — воссоединиться с семьей однажды. Медея ушла, строго наказав быть к завтраку через пятнадцать минут. Дарлин умылась, оделась в белое красивое платье до пят, с кружевными широкими рукавами. Она заплела в волосы ту самую ленточку, которую подарила ей Гита. Сверху прикрыла ее роскошным белым бантом. Ленточка была ее маленьким секретом и напоминанием о наставлении разбойницы, и Дарлин носила ее практически каждый день с собой, повторяя наставления, как молитву. Ей не хотелось спускаться, но запах жареных яиц и бекона так и манил. Крепко держась за перила, Дарлин шла по ступеням, внимательно смотря под ноги, чтобы не скатиться по мраморной лестнице и не сломать парочку костей. Завтрак стоял уже на обеденном столе, настолько широком и длинном, что возможно было поместить за него весь квартал. Однако в доме Ульрихов за этот год гостей не было. Девочка села за свое излюбленное место и молча уставилась в тарелку. У нее щемило внутри, вызывая тупую боль, ведь прошел год, как она пропала, а полиция так ее и не нашла. И что делали сейчас ее родители? — Маки, что с твоим лицом? — Медея недовольно отложила вилку и нож, взглянув на свою падчерицу. Дарлин положила руки на колени и подняла голову, заглянув женщине в глаза. — Все в порядке, мама, — она попыталась вымучить улыбку, но мышцы лица словно сопротивлялись, оставаясь каменными. Медея вздохнула, нервно сорвала с коленей салфетку и бросила рядом с тарелкой. — Ты мне лжешь, — сухо ответила женщина, впиваясь хищными глазами в девочку. Дарлин молчала, нервно отрывая заусенцы на большом пальце, пряча это под столом. Ведь если Медея узнает, тут же накажет. — Маки, дорогая, — произнесла мачеха, и девочку словно ударило током. Она редко ставила эти два слова рядом, и сейчас это звучало будто насмешка. — Я переживаю за тебя, я просто хочу, чтобы ты была счастлива. Скажи мне, чего тебе не хватает? Можем отправиться сегодня за покупками, я куплю тебе все, на что ты укажешь рукой. — Спасибо, — она в ответ мямлила. Все равно потащит в магазин, зачем сопротивляться. Медея вновь демонстративно вздохнула, уже громче обычного. Николас, сидящий напротив, отложил столовые приборы. Дарлин перевела взгляд с одного своего «родителя» на другого. Они смотрели друг на друга слишком напряженно. В воздухе словно разливалось электричество, как перед грозой. — Николас, скажи ей, — раздраженно произнесла Медея. — Не хочу говорить дурные новости. Мужчина покосился на падчерицу и достал из кармана пиджака лист бумаги, сложенный вдвое. Дарлин вцепилась в колени, сжав их до боли, рассматривая его. — В общем, Маки, мы видели, как ты переживаешь из-за похищения бандитами, — он говорил медленно, словно выдавливая из себя слова. — Мы наводили справке о семье Йегер в полиции. Девочка выдохнула весь воздух из легких и задержала дыхание, она почувствовала в сердце укол, а затем тело заледенело и застыло в ожидании. — Маки, прочти, — он протянул ей лист, но Дарлин не сразу смогла выйти из оцепенения и забрать его в свои руки. — Это сводка о твоей прошлой семье. Гриша, Карла и Эрен Йегеры живут в Шиганшине. Дарлин Йегер объявлена мертвой в этот день ровно год назад, причина смерти — затоптана на ярмарке в грозу, похоронена на местном кладбище, в полицию никогда не обращались с просьбой найти тебя, милая. Девочка, наконец оторвавшись от листка, подняла глаза, полные слез. Детскому хрупкому сердцу было тяжело выдержать подобные слова. И ее било дрожью, поднимая тошноту от желудка к горлу. — П-почему? М-может б-быть, он-ни прос-сто переп-путли мен-ня с др-ругой? — слова комкались на языке, смешиваясь с рыданиями. — Маки, будь умной девочкой, — наконец подала голос Медея. — Все тела тогда опознали, повреждения были несильными, и ни одна мать не перепутает собственную дочь. Уясни же, от тебя просто избавились. — Поч-чему? — Кто знает, — Медея вернула салфетку на колени и продолжила трапезу, отрезая ветчину серебряным ножом. — Может, голод. Теперь тебе это не грозит, мы любим тебя, Маки. И желаем тебе лишь счастья. — Эта бумага из полиции, милая, а полицейские говорят всегда правду. Они в этом клялись, — сказал Николас настолько мягко, насколько мог. — Мама права, мы хотим, чтобы ты оставила прошлое и была счастлива с нами, любящими тебя людьми. Дарлин скомкала лист бумаги и бросила его в нетронутую тарелку, выскочила из-за стола, побежав в свою комнату. Злость жгучими волнами поднималась в желудке и вызывала слезы. Она не могла поверить в то, что ей сказали. Родители любили ее, она никогда не чувствовала голода. Но, может, она была глупой и не замечала чего-то? Ей казалось, что она помнит ту ярмарку настолько детально, будто переживала события раз за разом. Но теперь она видела лицо матери, которая прижимала к себе Эрена. Ее глаза смотрели прямо на нее, а затем она отвернулась. Так ведь оно и было, а она просто забыла, да? — Любимый, прошел год, а она все еще не воспринимает меня как мать, — тихо начала Медея, когда девочка хлопнула дверью своей спальни. — Для нее мы были такими же похитителями, как те бандиты, дорогая. Мы изначально выбрали неверную тактику. — Ты уверен, что это сработает? Она поверит в то, что мы сказали? — Поверит. Если не сразу, то со временем. Я все для этого сделаю, только чтобы ты была счастлива, любовь моя, — слова его были столь теплыми, что жена расцвела в улыбке. — Если девочка тебя полюбит, ты же будешь счастлива? — Счастливее всех на свете, — с широкой улыбкой отвечала Медея, с любовью и преданностью смотря на своего мужа. — Тогда мне ничего не остается, как заставить ее тебя полюбить.