Retrouvailles

Любовь — не зеркальный пруд, в который можно вечно глядеться. У нее есть приливы и отливы. И обломки кораблей, потерпевших крушение, и затонувшие города, и осьминоги, и бури, и ящики с золотом, и жемчужины… Но жемчужины — те лежат совсем глубоко.

Эрих Мария Ремарк "Триумфальная арка"

Окна в кабинете привычно зашторены плотными портьерами, поэтому первые совсем слабые мартовские лучи солнца не могут проникнуть внутрь. Свет тоже выключен, и только одна настольная лампа освещает тёмное помещение своим тусклым свечением. Здесь тихо, даже слишком. Гробовая тишина кабинета нарушается лишь тогда, когда восседающий за своим столом мужчина в который раз тяжело вздыхает и укладывается головой на дубовую поверхность. Чонгук слишком много думает последний час. Раскладывает по полочкам вчерашний вечер, хотя никогда раньше такого не делал. Однако мог ли он настолько сильно задеть парня, чтобы тот после совместного ужина уехал домой в слезах. Да, Чимин определённо плакал вчера, хоть и пытался всеми силами это скрыть. Утирал текущие слёзы рукой, когда они начинали стекать по щекам, и тихо всхлипывал всю дорогу, пока Чонгук вёз его обратно в отель. Ведь раньше такого не было. Точнее, Чон ни разу не видел, чтобы из-за него люди плакали. Молили о пощаде на коленях, проклинали, ненавидели и желали смерти — да, но никогда не плакали. Но самое странное то, что мужчина даже не знает, как на это реагировать. Что вообще обычно делают в таких случаях? Возможно, Чонгук вчера перегнул палку и сказал что-то не то. Задел за живое, да так что оно вновь начало кровоточить. Раны, лишь немного поджившие от времени, разбередил. Словами в них своими покопался и, как результат, получил плачущего на переднем сиденье парня. Теперь даже опрокинутый на него бокал вина кажется вполне заслуженным. "Один бокал в лицо мудака, пожалуйста". Но на что именно Пак так отреагировал? И в какой момент Чонгук филигранно нажал на тот самый спусковой крючок? Если он серьёзно расплакался из-за той жалкой фотосессии для журнала, то это смешно. Причём до абсурда. Потому что Чон может в мгновение ока устроить для Чимина десяток таких фотосессий, если только тот захочет. С его-то связями, это не проблема. Да он вообще может купить этот идиотский журнал, чтобы тот печатал Пака триста шестьдесят пять дней в году. Чонгук может сделать что угодно, лишь бы больше не видеть, как Чимин плачет. Мужчина вновь вздыхает и выпрямляется в кресле, всё-таки дубовый стол не предназначен для комфортного лежания на нём. Теперь у него, плюс ко всему, затекла шея. Чон берёт телефон для того, чтобы набрать своему массажисту, однако на экране высвечивается вызов от Хосока. — А я уж подумал, что ты совсем про меня забыл, — Чонгук прикладывает телефон к уху, услышав в динамике знакомый смех. — Как я мог забыть о тебе, мой друг? — на заднем фоне слышится шум работающих станков фабрики. Значит, они уже запустили производственную линию и Хосок звонит доложить именно об этом. Чон Хосок — правая и самая надёжная рука Чонгука. Его верный товарищ в бизнесе и лучший друг по жизни. Единственный друг, если говорить откровенно. Они познакомились в одном детском доме, куда попали после того, как от них отказались родители. Хосоку на тот момент было шесть лет и он жил там уже некоторое время, а Чону всего четыре, и он даже понятия не имел, как там оказался. Хорошо, что хоть помнил и мог сказать своё имя. — Дед снова напридумывал себе сумок, а мне ходи и страдай. Мне сегодня привезли ткань и спросили: "Подходит ли вам этот сапфировый синий?" Я, блять, знаю вообще, как выглядит ваш синий?! — взрывается возмущением старший, а Чонгук на это лишь посмеивается в трубку, потому что знает истинную причину сего негодования. У Хосока врождённое нарушение цветового зрения – тританопия. Это патология, при которой человек вообще не способен различать цвета в сине-фиолетовой области спектра. И поэтому единственный цвет, который он видит хорошо — красный. — Когда будет готова первая партия? Я сказал Кальвадосу, что уже в апреле у него будет сбалансированное трёхразовое питание, состоящее из одного метамфитамина, — говорит Чон и встаёт, чтобы налить себе из мини-бара стакан гранатового сока. У всех нормальных людей в мини-барах стоят бутылки дорогого элитного алкоголя, а у него – пакеты с соком. Не канонично, как для главы наркокартеля страны. Но Чонгуку как-то с рождения плевать на чужое мнение. Всегда было, и будет. У него, похоже, даже в ДНК гены ассертивности вставили и теперь Чон в идеале владеет навыком уверенности в себе. — Недели две, максимум. — Наше судно прибывает в порт Гонконга уже через пару дней, — уведомляет Чонгук, на что в трубке слышится тяжёлый вздох. — Я оплачу команде отель и все остальные расходы на проживание, — на заднем фоне Хосока кто-то громко зовёт и он, пообещав после выслать все отчёты, скидывает звонок. Вечно у них какие-то проблемы. Чону порой кажется, что без верного и надёжного Хосока в Китае вообще ничего не делается, как нужно.

🗝

Чимин просыпается от навязчивой мелодии телефона, который продолжает звонить уже, наверное, последних минут пятнадцать. Кто бы это ни был, ему определённо не занимать терпения. Пак через силу открывает опухшие ото сна глаза и пытается нащупать мобильный в ворохе из одеял и подушек. — Ты хоть знаешь, сколько раз я пытался до тебя дозвониться? — Тэхён чуть ли не кричит в трубку гневные проклятия, пока Чимин коротко зевает. Ну и что, что он не включал телефон последние два дня? Живой же. Правда, слегка побитый жизнью. Не физически, конечно, пара синяков от тех тупоголовых громил не в счёт. Чимин просто перегорел. Париж из него все жизненные силы высосал. Даже вчерашние слёзы тому доказательство. Были ли у него для них серьёзные причины? Нет. Но Чимин себе в этом никогда не признается. Просто потому, что сгорит от стыда. Потому что Чон их видел. Хотя никогда не должен был. Чонгук для него – эпитом страха. Тот, перед кем нужно каменные стены в душе выстраивать, да поглубже свои эмоции прятать. Потому что всего раз увидит и навсегда запомнит, куда давить нужно, чтобы больнее было. Чимин уверен, что Чон именно такой. — Прости, я просто забыл его зарядить, — когда ты научился так нагло врать, Пак Чимин? Но ложь во благо – не ложь вовсе. Если сейчас Тэхён узнает, что его лучшему другу угрожает какой-то богатый француз, то поднимет на уши всю компанию. В том числе и директора, который, вроде как, добровольно отдал Чимина в рабство. — У тебя же сегодня показ. После него сразу обратно в Корею? — спрашивает Ким. — Не знаю, директор сказал, что я могу остаться, если хочу, — Чимину самому бы знать ответ на этот вопрос. Но ему никто ничего не говорит. А он и слова поперёк сказать не может. — В Париже красиво весной. Повеселись там и не забудь купить мне брелок с Эйфелевой башней, Пак! Иначе в следующий раз я покрашу тебя в блонд, — в шутку угрожает Тэхён, на что Чимин лишь негромко смеётся. А потом вызов резко завершается. Видимо, Ким сказал всё, что хотел, и поспешил дальше работать. После разговора с другом, Чимин ещё долгое время лежит в кровати, читает новости о прошедшем в воскресенье показе, а потом разгребает больше сотни сообщений от менеджера, который, как и Ким, не мог до него дозвониться. Поначалу Минсок просто вежливо интересовался, что случилось, через пару часов лишь взволнованно спрашивал, куда Пак подевался и почему выселился из отеля. Но после двенадцати часов игнорирования Минсок совсем отчаялся и даже пригрозил навести порчу, если Чимин всё равно не собирается ему отвечать. Чимин отправляет ему короткое сообщение, состоящее из двух грустных скобок, и откидывает телефон на подушку. Сегодня вечером у него снова показ, и от одной лишь этой мысли его до кончиков пальцев накрывает волнение. Но волнует его вовсе не очередное модное представление. С чего бы ему вообще из-за этого нервничать? Единственное, о чём он думает, придёт ли на этот показ Чонгук? Вчера, когда они подъехали к зданию отеля, мужчина что-то ему говорил, но Чимин его не слушал. В этот момент он просто пытался собрать себя по кусочкам, заставляя предательские слёзы перестать литься и выставлять его по-настоящему жалким. Чонгук на это лишь протянул ему упаковку бумажных платочков, найденных в бардачке. Возможно, с помощью такого маленького жеста решил проявить своё не до конца утерянное милосердие. И больше не сказав ни слова, уехал.

🗝

— Розали, mon oiseau! Ты можешь убрать с лица моего любимого мальчика эти уродские чёрные тени?! Они ему вовсе не подходят, — Фошар кружит вокруг крайне молчаливого Пака, которого эта безрукая, по его личному мнению, визажистка красит второй час. А теперь ещё придётся всё переделывать заново. Модельер ещё пару раз охает и выходит из комнаты, чтобы успеть проверить остальных моделей перед началом показа. Девушка тут же хватается за ватный диск с жидкостью для снятия макияжа и принимается грубо вытирать им и так опухшие веки модели. — Я сам, — Чимин рыкает на визажистку и выхватывает жалкий кусок ваты из её рук. — Ты свободна, тут я тоже закончу сам, — Розали тихо всхлипывает и сжимает в руке пушистую кисточку для теней. Боится, что теперь её уволят за это. И глядя на слёзы девушки, Пак всё же смягчается: — Просто иди, азиатской форме глаз не подходит классический европейский макияж, ясно? Я просто нанесу тени, и всё. Никто тебя за это не уволит, — после этого Розали радостно кивает в знак согласия и выходит из кабинета, который отдали под личную комнату Чимина на время показов. Пак берёт кисточку в руки и принимается аккуратно наносить коричневые тени на складку века, после растушевывая их более пушистой кисточкой к периферии. "Отлично, Пак Чимин, так держать. Сначала сам себе стилист, теперь визажист. Скоро вообще навыкам швеи обучишься и будешь сам себе костюмы по ночам шить". Когда он практически заканчивает, в дверь коротко стучат. Парень думает, что это вернулась Розали или взволнованный всем Фошар, но на пороге его встречает огромный букет кремово-розовых пионов, из-за размеров которого тот не сразу даже замечает лица дарителя. — В прошлый раз ты не оценил подаренные мной розы, пионы тебе хоть нравятся? — Чонгук наконец-то опускает цветы вниз и на его довольном лице появляется улыбка. Но уже по ошарашенному взгляду Пака видно, что нравятся. Очень нравятся. Ему ещё никто не дарил такие красивые цветы. — Спасибо, — вырывается как-то бездумно. – Ma souris, я вчера немного переборщил, только не держи на меня зла, ладно? — это он так сейчас извиняется. Говорит "прости", но другими словами. До того ещё просто не дошёл, не научился, потому что раньше никогда ни перед кем не извинялся. Только однажды в детстве, перед Хосоком, когда случайно сломал тому игрушечного робота. Но чувства Чимина — не просто игрушка, которыми можно так неаккуратно обращаться, а потом просто извиниться. — Господин Чон, вы отпустите меня после показа домой? — тихо, но как можно увереннее спрашивает Пак. Хотел бы он, чтобы это было утверждением, но увы, обстоятельства не располагают. — Так сильно хочешь сбежать от меня? — мужчина медленно подходит к Чимину, пока тот отшатывается к стене, всё больше загоняя самого себя в угол. Чонгук протягивает свою холодную ладонь к лицу парня и оглаживает щёку большим пальцем. Та такая тёплая и мягкая, а на кончиках чувствуется текстура тонального крема и пудры. Чимин в это время даже не дышит. Пытается, но чёртово дыхание сбивается от каждого прикосновения чужих пальцев. Но ему на удивление не противно. Его руки, которые уже давно могли оттолкнуть мужчину, спокойно висят вдоль тела, тем самым позволяя к себе прикасаться. Вторую руку Чон кладёт на талию модели, несильно её сжимая. Он подходит вплотную, тянет носом приятный запах чужого тела, утыкаясь куда-то между шеей и кромкой пиджака. Ему приходится сдерживать себя, потому что под этим злосчастным куском ткани абсолютно ничего нет. Лишь нагое тело, которым хочется завладеть, досконально изучить губами и оставить свои отметины повсюду. Чтобы бордовыми розами отсвечивали на коже, распуская свои бутоны на хрупких плечах и острых ключицах. Чонгук аккуратно смыкает зубы на нежной коже и тут же насильно отрывает себя от чужой шеи. Благо, следы от зубов еле заметны и уже спустя пару минут должны пройти. Но как бы Чону хотелось оставить на этой шее нечто большее. Пометить своё так, чтобы не оставить другим даже шанса. Пак Чимин – его самый главный трофей, а их обычно на самом видном месте держат, предупредительно повесив табличку "Руками не трогать". — Господин Чон, мне пора, — сбито говорит модель. — Я буду ждать тебя после показа в своей машине, — тихо на ухо шепчет мужчина, хотя кроме них в комнате никого нет, и отпускает Чимина, покидая кабинет. Наваждение сходит с громким хлопком закрывшейся двери. Чимин опирается спиной о стену, пытаясь отдышаться. Как он мог только что позволить творить с собой такие вещи? Мозг сбоит от такой реакции собственного тела, которое наедине с Чонгуком каким-то образом отключило к чертям все предохранители. Чимин хватает дурацкую кисточку и ещё раз проходится ею по векам. Просто, чтобы чем-то занять руки и успокоиться. Еще раз припудривает лицо, пытаясь смахнуть с себя эфемерные отпечатки пальцев на щеке. Потом берёт из косметички первый попавшийся блеск и красит губы. Он даже не уверен, был ли этот блеск нужного ему цвета. Сейчас это волнует его меньше всего. Пак делает всё скорее на автомате, чем осознанно. Окончательно он приходит в себя, когда хайлайтер выпадает из его дрожащих от волнения рук и разбивается вдребезги об пол. Блёстки оказываются повсюду, на его руках и на штанинах дорогого костюма. Проклятье. Времени на то, чтобы стирать штаны, у него нет. И другого наряда, чтобы переодеться у него тоже нет. Ладно, скажет модельеру, что решил так "креативно доработать образ". Почему нет, глиттер сейчас в моде. Поэтому он просто кидает упаковку от хайлайтера в урну и выходит из кабинета. Показ должен вот-вот начаться. И он будет там сегодня сиять.

🗝

После показа Чимин выходит на парковку Al Dante и без проблем находит там чёрный Bugatti Chiron. Ещё бы, такая машина сразу же привлекает к себе внимание. Даже иногда, пожалуй, лишнее. Чон стоит возле автомобиля, облокотившись на капот, и курит. Привычно так обхватывает фильтр губами, позволяя никотину проникать внутрь своих лёгких. И когда видит в руках модели подаренный им ранее букет, расплывается в довольной полуулыбке. — Почему не захотели смотреть показ? – не то чтобы Чимин расстроился из-за этого факта. Даже чувствовал некое спокойствие, точно зная, что с глазами, хищно за ним следящими, не столкнётся. Но всё равно считал, что заслуживает внимания от человека, которому был не безразличен. — На дух их не переношу, — Чон докуривает и выбрасывает окурок на землю, притаптывая носком кожаных брогов. Хочет уже сесть в машину, как замечает поникший взгляд Пака. И по одним глазам читает, чем мог только что обидеть. — Не показы, Чимин, — мужчина подходит ближе, чтобы вновь зарыться носом в шею модели и притянуть за талию, — людей. Чонгук не отдаёт отчёт тому, что делает прямо сейчас. Действует скорее по наитию. От него пахнет сигаретным дымом, крепким парфюмом с древесно-пряным ароматом и улицей – холодным мартовским ветром, задувающим под пальто. Пак в его полуобъятиях дрожит, но не понятно, от чего больше. От того же ветра, или от мужчины, который медленно, но уверенно сходит с ума от запаха чужого тела. Парадокс, потому что Чимин ничем не пахнет. Однако Чонгук чувствует лишь то, что задыхается, ведь это ничего такое правильное. Природный запах, на словах необъяснимый, но одному ему понятный, забивается в рецепторы. Цепочки импульсов в мозг посылает, чтобы те на подкорке намертво отпечатались. Срывается и, уже не сдерживая себя, как раньше, вгрызается зубами в хрупкую шею, почему-то ничем не прикрытую даже в такой холод. Несдержанно проводит языком вдоль напряженных мышц, целуя родинку на левой ключице. Чимин вытягивает свободную руку вперёд и пытается отстраниться, но Чонгук силой припечатывает юношу к двери машины. — Господин Чон, отпустите меня, — ноль реакции. Чонгук не слышит его, или не хочет слышать. Он заворожённо мажет губами по подбородку модели, утягивает того в требовательный поцелуй, проникая языком в горячий рот. Чимин мычит от боли, но продолжает бить свободной рукой в грудь мужчины, чтобы тот наконец-то прекратил. — Господин... Чонгук! — звонкий удар пощёчины рассекает тишину, а щека мужчины тут же наливается красным. Он отшатывается от парня, словно в бреду, замечая как тот оседает на землю возле машины. На шее модели расплывается гематома от укуса, а в его глазах опять застывают слёзы. И снова из-за Чонгука. Чон же обещал себе, что не будет с этим парнем груб. Возможно, лишь на словах. И то, если этот мышонок будет уж сильно упрямиться и совсем не слушаться. Но Чонгук не хотел причинять ему боль. Ведь знает, что приручать нужно лаской, а не жестокостью. — Чимин, я не хотел, — подрывается к сидящему Паку, но тот ещё больше пугается и прикрывает руками лицо и шею. — Просто отвезите меня обратно в отель. — Хорошо, — мужчина открывает модели дверь с пассажирского места, однако тот игнорирует этот жест и усаживается назад. Потеплее кутается в пальто и дует на свои замерзшие руки, в попытке их согреть. Чонгук прибавляет температуру на панели системы климат-контроля и выезжает с парковки модного дома. А на дороге под колёсами хрустят тонкие стебли забытого букета пионов.

🗝

Чимин вздыхает и устало, шаркая тапочками, возвращается в свой номер. На стойке регистрации, куда он спускается регулярно уже третий день подряд, ему на все попытки выселится из номера вежливо отказывают. "Поймите, господин Пак, это распоряжение господина Чона" и бла-бла-бла — всё, что может неловко выдавить из себя администратор на ресепшене. А Чонгук после случившегося тем вечером на парковке модного дома не появлялся. Испарился, словно его никогда и не существовало. Однако Чимин всё равно чувствует себя словно в тюремной камере. Потому что знает, за ним следят его люди. Весь персонал отеля ходит мимо парня на цыпочках. Коридорные и горничные вежливо ему кланяются, а после этого быстро убегают, от греха подальше. Окончательно Пак убеждается в этом, когда выходит прогуляться в ближайший парк, где за ним повсюду, словно тень, следуют двое мужчин в костюмах и очках. Маскировка у них, конечно, отличная, никто бы не догадался. И хоть они и стараются держаться от него на расстоянии, но всё же действуют Чимину на нервы. Терпение парня лопается в тот момент, когда к нему во время одной из таких недолгих прогулок подходит бездомный. Их очень много бродит по улицам Парижа, они просят деньги на еду, жалуются на правительство и на мировой кризис, а после полученных пары монет быстро заканчивают свой монолог и уходят восвояси. — S'il te plaît, donne-moi de l'argent pour la nourriture, — просит на французском невысокий мужчина средних лет, протягивая свою грязную руку к Паку. Чимин хоть и не понимает французский, но начинает рыться в карманах своего пальто, чтобы найти какую-то мелочь. В этот момент один из мужчин в костюме достаёт из-за спины пистолет и направляет его бездомному прямо в голову. – À l'aide! — мужчина тот час с криком отскакивает от парня и убегает, а Чимин в ужасе смотрит на телохранителя, который готов был убить человека посреди парка на глазах у сотни людей. Просто потому что тот к нему подошёл? Чимин срывается обратно в отель, не обращая на просьбы мужчин остановиться, и запирается у себя в номере. Его вновь трясёт от страха. Тошнит, а недавно съеденный завтрак так и просится наружу. Из-за него только что мог погибнуть человек. Пак сворачивается посреди ковра на полу в позе эмбриона. Он хочет плакать, но накрывшая с головой паника притупляет все эмоции, превращая их в звонкий вакуум. Становится тяжело дышать, горло сдавливает болезненный ком, отчего Чимин, словно рыба выброшенная на берег, открывает рот и старается глубоко дышать. Насколько же он жалок в своей уязвимости? И как долго сможет ещё оставаться сильным? Злость обрушивается на него в тот момент, когда приступ проходит. Он отказывается от еды, прогоняет официанта с подносом и требует, чтобы в его номер никого не пускали. Управляющий пытается до него дозвониться, но уже после второй попытки Чимин хватает несчастный телефон отеля и швыряет его со всей силы об стену, и тот разлетается вдребезги. После ножницами в гневе разрезает подушки, из которых начинают сыпаться перья. Они разлетаются по всему номеру, медленно оседая на пол. Если в номере была посуда, то Чимин бы и ей покидался. Ничего страшного, думает, господин Чон потом всё возместит. Но больше ничего не попадается под руку и Пак обессиленно падает на мягкую кровать. После этого наступает тишина, работники уходят — и Чимин проваливается в сон. Ближе к ночи дверь комнаты отеля открывается личной ключ-картой. Пак, который до этого только вышел из душа, вздрагивает и отшатывается ближе к выходу на балкон. Дьявол пожаловал в гости — Чон Чонгук собственной персоной. — Я же сказал управляющему никого ко мне не пускать, — Чимин запахивает свой халат, покрепче завязывая пояс вокруг тонкой талии. — Он предпочёл не лишаться своей драгоценной работы. Ты бы хоть поинтересовался, кому принадлежит этот отель, прежде чем командовать моими сотрудниками, — мужчина обводит взглядом разгромленный номер, но по поводу испорченного имущества ничего не говорит. Чонгук Чимина сам в свою золотую клетку посадил. А ключи от неё выкинул. Он мальчишку под себя переучить хочет, чтобы только его. Только с ним. Беспрекословно и отчаянно. До самого конца. — Что вы здесь делаете, господин Чон? И не скажет ведь, что волновался. Когда сначала позвонил Кихён и рассказал, что произошло в парке, а после уже и управляющий Квон, рыдающий в трубку просьбы простить его. Сорвался прямо с Корсики, хотя должен был вернутся только через пару дней. Это ведь только Чонгук знает, что его мышонка нельзя так пугать и заставлять плакать. За это мужчина любого на куски порвёт и места живого не оставит. — Соскучился, — правда, скучал. А ведь хотел взять с собой, но в последний момент всё испортил. Попросту не сдержался. Поэтому и улетел один, чтобы взять себя в руки и остыть. Но и это особо не помогло. Пока Чонгук занимался делами своего отельного бизнеса на острове, он успел уволить минимум сотню человек. Злился из-за банальных мелочей настолько сильно, что накричал на мальчишку-официанта, который принёс ему его любимый гранатовый сок. Вместо него потребовал открыть красное вино, чем очень сильно удивил даже своего отца. Чимин не выходил из головы, засел так крепко, словно намертво приклеил себя там. Его мягкие губы, которые хочется кусать до крови, а после долго зализывать ранки и извиняться за это. Потому что любой поцелуй с Паком стоит тысячи извинений. И Чон научится их приносить. А ещё его шея, на которой любая его метка будет смотреться правильно. От неё Чона часами бы пришлось оттягивать, только бы совсем не сошёл с ума. Хотя он уже давно и бесповоротно. И его длинные ноги, шагающие по подиуму. Чонгук на эти ноги вечно смотрел бы, если только они покорно шли к нему в кровать. А потом так же хорошо смотрелись в его руках. Он себе пальцы сотрёт, но обведёт ими каждый миллиметр кожи. — Поехали покатаемся, ma souris, покажу тебе, где можно от меня спрятаться, — Чимин смотрит пару минут мужчине в глаза, пытаясь уличить его во лжи, но находит в чёрных зрачках лишь своё отражение. И к превеликому удивлению Чона, юноша соглашается. Наверное, впервые с их знакомства. Молча проходит мимо, задевая голыми ступнями носки чужих лакированных туфель, в гардеробную. Дразнит, но в этот момент подчиняется. — Без охраны, господин Чон. Только вы и я, — безапелляционно заявляет Пак, когда выходит уже в тёплом чёрном свитере и брюках. В руках — любимое светлое пальто и чёрная кожаная сумка. — Хорошо, — Чонгук тут же берёт телефон в руки и набирает своего секретаря. Он приказывает убрать всех людей с этажа и возле здания отеля, а также не следовать за ним сегодня, и после всех указаний просто скидывает звонок. — Мог бы просто сказать, что хочешь остаться со мной наедине, — подходит со спины к Чимину, который в этот момент надевает серьги и браслет и обхватывает его талию руками. Чонгук шепчет на ухо, как сильно скучал и топил свою грусть в дорогом красном вине со своих виноградников. Обещает, что в следующий раз заберёт с собой и покажет их лично. Руки мужчины во время его рассказа медленно утекают под свитер модели, как и бдительность второго, который в этих руках опять плавится. Нельзя поступать с ним так, играть на нервах, чтобы после вытворять подобное. — Господин Чон, — тёплые руки сразу же опускаются вниз, больше не смея касаться. Чонгук невесомо целует Пака за ухом и отстраняется. Отходит на безопасное расстояние и просто ждёт, пока Чимин спокойно закончит надевать украшения. Только вот горькая правда в том, что он снова врёт, потому что мест в Париже, где Чимин мог бы от него спрятаться, не было.