О чем плачут ивы

Сумерки в воздухе, что краски опрокинутые. Загляденье. Свежесть. Цветут едва, юностью влекут. Он не смотрит, не чувствует. Дыхание ловит, точно чужое. Вдохнул ли мигом прежде? Сбивает. Вновь начинает. Стук копыт — вдох, фырканье — пауза. Шепот ронина — выдох, поворот изящный — пауза. Подчиняет — разум, тело. Он их более, властитель. Не наоборот. Теперь наблюдатель. Силуэты темные впереди. Съеденные тьмой, верхом. Речи плывут, точно облака — мутные, дальние. Свет лунный озарит и отступит. Пора его ушла. Гладь волос сбегает с плеч, слова перекатываются. Улыбчивый, близкий — к ней одной. Историей делится, будто кровом. Мягко, с обещанием на будущее. Кивок в ответ, дрожь пальцев на поводьях. Веером ресниц чарует, пусть и говорит: неведьма. Не управляет, управляема. Доверие на смену робости. Магии такой не обучиться. Признает: красива. Не внешне — душой. Пока изучает, впускает в себя. Знал. В ночи осенние у реки. Стужу с мидиями на листе — жаркими, что сердце его. Когда о свадьбе говорила — листьям, полумесяцу и ему. Необычная. Встреча ума и наивности, грации и силы. Что таит хрупкость стана? Какое дно сокрыто водами живыми?.. Думал, пыл шелком укроет. Саваном душным. Тогда иссохнет — ветром дунет, и не останется следа. Комнаты тесные, оковы наставниц. Удавят, что ладони на боках, во тканях футона. Сбежала. Вспышкой озарила, холодом полночь остудила — верткая. Клыки обнажила в угрозе. Смотрит; наглядеться не в силах. Вобрать бы всю поцелуем, сжать запястья нежно. Их угли не погасли. Под ветром, без искры — горят и трепещут. До крови измучены, от боли поджары... Надлом в них все тот же. Плач един и песнь одна — отзвуком смерти. Пепел вобрали, соткались из него; бредут теперь, покоя не сыщут. Не смеет. Ибо касания станут удавкой, плетью о кожу. Хочет, чтобы желала. Тонула во взгляде открыто. Она тонет, но не в его.