Поле одуванчиков

14.5* Ложь. Во время поездки Таши в столицу. В начале марта. — Куда мы едем? — Рассматривая из окна небоскребы всех форм, быстро сменявшие друг друга, но все сиявшие в лучах заходящего солнца и поражавшие своим строением, говорила Таша. — Твоя мать попросила меня приехать к ней, — обернулся дядя, притормозив на светофоре. На его лице застыло мерзкое притворное беспокойство, потому Таша резко отвернулась к окну. — Мы направляемся прямо к ней? Разве уже не поздно?                                                             ***       Сидя напротив женщины, которая ни разу не смотрела на нее без доли пренебрежения, Таша отбросила волнение. Никогда прежде они не сидели вот так–напротив друг друга. Это была первая возможность взглянуть в глаза матери, оказалось этот голубой цвет достался ей в наследство. — Должно быть, я была не лучшей матерью. Но ты ведь знаешь, что каждому действию есть объяснение. Мы с отцом желали лишь лучшего для тебя, ты ведь, и сама это прекрасно знаешь. Я хотела, чтобы ты была сильнее меня. А он хотел лишь, чтобы ты превзошла свою двоюродную сестру. Знаешь ведь, у них какое-то братское соперничество. Он давил на меня, когда она была лучше и…твои синяки… — Вы оправдываетесь передо мной? Не этому вы учили меня, — холодно смотрела на мать Таша. — Ни в коем случае. Просто ты должна знать правду. Кое-кто сказал мне, что ты считаешь меня тираном, — пристально глядя на дочь, ответила мать. Слова, которые мать так просто говорила, резко начали злить и раздражать Ташу, хотя эти чувства совсем не были ей присущи. Возможно, в этот раз во всем была виновата правда, которую долго скрывали от девушки. — Тогда стоило просто сказать мне, что я не имею права носить фамилию Верницкая. Я ведь даже не его дочь, — прямо высказалась Таша, подняв, наконец, взгляд на мать. — Если Вы правда хотите, чтобы я «знала правду». — Быстро ты все поняла, — прошептала Надежда. — Думаете, я поверю, что вы случайно оставили результаты тестов ДНК на своем столе? А документы пятнадцатилетней давности просто в шкаф, а не в сейф. Вам так хотелось попасть под удар? — Они просто оказались в неправильном месте, в неправильное время. Чего ж скрывать. Я угрожала Верницкому этими документами. Хотела подпортить ему имидж. Но не думаю, что у тебя были причины заходить ко мне в кабинет. — Думаете я в это поверю? — Что только не сделаешь под тяжестью угроз. Страх толкает к опрометчивым поступкам. Потому я и решила перед смертью отыграться за годы, что потратила на эту семейку. Но, как видишь, я жива, — все также холодно произнесла женщина. — В этой ситуации больше всего пострадал не он. И даже не Вы. Рома и я — те, кто страдает от подобных ваших выходок больше всего. Неужели Вам действительно нет дела до нас?! Вам все равно на всех, кроме самой себя? Что вы скрываете на самом деле? — Значит ли это, что я вам что-то должна? И я защищаю вас так, как могу. Лучше тебе не попадаться на том, что ты знаешь, — резко, будто пытаясь задеть за живое, говорила женщина, которую Таша называет матерью. Слезы невольно скатились с глаз. Несколько секунд, а может и минуту они просидели в тишине. С глаз дочери катились слезы, а мать смотрела на это, ничего не делая. — А пока возьми небольшой отдых до того дня, пока меня не выпустят отсюда. И никому ни слова, поняла?       Своим холодным взглядом Надежда, будто разрезала душу Таши на кусочки. И боль не отпускала даже после проявления показательной заботы. — Я не слышу.       Таше хотелось слышать больше правды от матери. Она понимала, что сейчас ложь она умело вплетает в свои слова. Эта женщина была лучшей актрисой из всех, кого она знала. Она могла быть искусственно добродушной, лучшей матерью на земле и хладнокровной убийцей в один день. Сглотнув, Таша попыталась ответить смиренно. — Да, конечно.       На лице женщины промелькнула довольная улыбка. Сделав взгляд мягче, она смотрела в глаза дочери. — После заселения сходи в бассейн, чтобы снять напряжение и размять мышцы, это полезно для твоего здоровья. Я сказала твоему дяде, чтобы ты регулярно ела фрукты и принимала ванны с пихтовым маслом. Сейчас для тебя важно не заболеть. Поняла? — С этими синяками? — Да. Я попросила проследить, чтобы ты обязательно поплавала. Тебе нужно чаще заниматься спортом, выглядишь вялой. Ты должна быть рада, я впервые даю тебе время, чтобы отдохнуть от учебы. Можешь вообще не учиться, даже не готовиться к экзаменам. Но чтобы больше я не видела тебя такой вялой. Глаза болят от этого вида. И еще. Я записала тебя к знакомому психотерапевту. Зайди к ней сегодня. У меня все. Иди.       Может, она уже поняла, что Таша узнала об ее участии в восьмерке, о том, что вместе с документами, дочь видела и список, в котором она и увидела ее имя, поэтому и дает видимость свободы. Холодные глаза дочери заледенели от боли, переполнявшей ее душу. Глядя в свое отражение, в ледяных озерцах своего ребенка, который не сдвинулся с места за все это время, Надежда вспоминала, как сияли эти озерца когда-то. Глядя на них слишком долго, она переставала видеть дочь, казалось, напротив сидит юная Над. Слабая, беспомощная и допускающая ошибки молодая версия себя заставляла женщину нервничать. — Думаю, тебе еще стоит подумать над тем, чтобы сменить прическу. Сколько лет еще ты собираешься выглядеть так? — Я не собираюсь что-то менять. Вы отстригли мне волосы, когда оказались «там», — серьезно произнесла Таша, не дрогнув ни одним мускулом лица. Верницкая была удивлена лишь дерзостью дочери. — Вот значит как. Я тебя предупредила. Не знаю, что у тебя на уме, но не забывай, что я не поколеблюсь, даже если ты попытаешься встать у меня на пути. — Я это всегда знала. Мне это все не интересно. Предупреждаю — вы пожалеете, если хоть пальцем тронете ее, — встав со стула, прошептала девушка. — Увы, ты не в том положении, чтобы угрожать мне, милая, — усмехнулась женщина пока Таша еще не успела уйти.       С того дня Надежда запретила какие-либо контакты с ней. Она понимала, что Таша не блефовала. И ее начал пугать собственный ребенок, который был гораздо способнее ее самой. С самого детства этот ребенок казался точной ее копией, но в разы сильнее. Этот ее потенциал всегда казался каким-то жутким. Может, Верницкая так и не поняла, как дочь перешла через планку «лучшая версия матери», и все еще верила, что Таша будет ошибаться так же, как и она когда-то.       Сколько бы она ни ранила дочь, та все равно продолжала расти. И только сейчас показала то, насколько она похожа на нее саму. И эта их схожесть раздражала. Но еще больше ее раздражало то, что только из-за Таши она оказалась в таком положении.