солнце взойдет

      Миша прикрывает дверь в спальню, оставляя Сашу ненадолго одного. Он пару мгновений молча стоит в коридоре, пальцами постукивая по дверной ручке, фильтруя в голове вихрь различных мыслей. Голова на пару мгновений опустела — Миша вдруг осознал, что не думает вообще ни о чем. Просто не может себя заставить соображать. С ним такое вообще впервые: Саша творил удивительные вещи — всего за мгновения лишил Москву способности мыслить. Впрочем, Миша решил, что невелика потеря — ему сейчас совершенно и не о чем думать…       Его в реальный мир возвращает легкое, робкое прикосновение, которое он даже едва смог ощутить. Московский немного хмурит густые брови, опуская голову, и его взгляд моментально смягчается, когда он видит пару любопытных серых и голубых глаз, смотрящих так по-детски невинно и неуверенно, и понимает — он совершенно беспомощен и безоружен.       — А что там папа делает? — негромко спрашивает Денис, и Миша замечает, как он почти невидно держится за руку старшего брата.       Москва не привык так открыто проявлять любовь даже к собственным детям. Он зачастую был с ними строг, ведь было бы лучше сразу приучить их к суровости, к тому, что даже детство не дает им никакой гарантии безопасности. И может быть, это все Саша так влияет на него, заставляя каждый раз остывать, даже если Миша не был на взводе, или, может быть, Московский просто не мог сам себе противоречить даже тронувшись умом — он всего лишь слегка склоняется вниз, кладя обе свои массивные ладони на маленькие плечики, и таким же тихим голосом отвечает:       — Папе надо отдохнуть.       — Он обещал нам почитать сказку перед сном, — проговорил Даня, пальцами переминая краешек своей ночной рубашки; а раньше он постоянно таскал с собой в руках небольшого плюшевого мишку, который Москву очень раздражал, мол, мальчику негоже возиться с такими игрушками. И сына с этим мишкой он теперь больше не видит.       Миша почему-то не может просто взять и сказать «нет». Нет, Саше надо отдохнуть. Но Миша догадывается — Невского наверняка потом будет грызть совесть, если он эту обещанную сказку не почитает. Московский пару минут молчит, сжав губы в тонкую линию и метаясь между надобностью оставаться таким же непреклонным и авторитарным или позволить себе смягчиться.       — Ну, загляните к нему, спросите, — выдыхает он, решив, наконец, что второй вариант был все же лучше.       И Миша знает — этот вариант оказался действительно правильным, потому что не может быть по-другому, когда он видит, как радостно загораются глаза у мальчиков. Они тут же тихонько подбегают к закрытой двери, осторожно ее приоткрывая и заглядывая внутрь, а Миша уже не вслушивается, что именно он там спрашивали у Саши. Он заходит на кухню, открывает один из шкафчиков, который уже насквозь пропах едким запахом лекарств. Их тут было много, самых разных — примерно половина из них Саше не подходила, и Миша, в общем-то давно намеревался смести оттуда все ненужное, но руки как-то не доходили. Он хмурится, щуря глаза, и взял нужную баночку успокоительного: их уже так много перепробовали в попытке найти то, которое Саше подойдёт, что Москва в этих названиях невольно путался. И он нередко думал, а что же сложнее — воевать или пытаться лечить Невского.       Слыша тихие, приглушённые голоса из спальни, Московский осторожно подходит к двери, сперва заглядывая внутрь — его губы вдруг трогает какая-то несвойственная ему улыбка, когда он видит, как Саша, улыбаясь так же устало и нежно, укрывает немного сонных детей одеялом; Москва даже с такого расстояния видел, как слегка растерянно сверкнули его глаза, когда Денис вдруг протянул ручки, чтобы обнять отца. Саша медленно ладонь на растрепанную макушку, пока Денис удобно устроился у него на груди, прикрывая глаза, и, кажется, вот-вот уснет, так и не дождавшись сказки на ночь. Даня, обняв свои коленки, что-то спрашивает у Саши тихим голосом — Миша с расстояния не разбирает, что именно — и Невский улыбается немного шире, кивая. Обвивает тонкую руку вокруг плеч, и мальчик придвигается поближе, ластясь к Саше — видимо, тоже немного ласки захотел.       Саша выглядел таким спокойным и расслабленным сейчас, не смотря на то, что прежде никогда не возился с детьми. Они ведь только недавно стали родителями, и вместе, как оказалось, с этой ролью справиться получалось легче — Миша внезапно ощущает, что тоже больше не тревожится, видя, что все действительно хорошо. Даня завозился, и вдруг приоткрыл глаза, цепляясь взглядом за дверной проем, в котором стоял Москва. Мальчик приподнимается, и, заметив отца, на его губах моментально появляется улыбка. Он указывает рукой в сторону родителя:       — Папа!       Миша тихо вздыхает, и незаметно для себя тоже слегка улыбнулся. Сделав пару шагов к кровати, он передает Дане недавно купленную книжку Маршака, а Саше стакан с водой и таблетку успокоительного. Но Саша, кажется, и без того уже спокоен — оказывается, ему таблетки иногда и ни к чему.       Москва присаживается на кровать, осторожно кладя одну руку Саше на плечо и притягивая его к себе под бок, и приподнял вторую, чтобы под нее подлез Даня. Младший Московский кладет голову на грудь отца. Мише вдруг становится тепло. По-настоящему тепло — он, почему-то, такого тепла не помнил. Успел уже забыть, хотя в полной мере родителем себя ощущает только сейчас. Саша тихонько зевает, прикрывая рот рукой, раскрывает книжку. Миша видит, что он устал и хочет поспать несмотря на то, что час был не такой уж и поздний, но пока ничего Александру не говорит, молчаливо наблюдая за тем, как он листает страницы новенькой книжки, слега хмурясь, словно бы с трудом видел написанное.       — Вот, — Денис тыкает пальчиком на сказку о глупом мышонке. — мы эту не читали.       Саша сперва молчит, глазами пробегаясь по коротким строчкам, словно бы думая, стоит ли вообще читать; а потом, уронив голову на плечо Миши, тихим, но чётким и достаточно выразительным голосом начал:       — Пела ночью мышка в норке:       «Спи, мышонок, замолчи!»       Дам тебе я хлебной корки       И огарочек свечи…        Миша про себя усмехается. Детские сказки ему читать пришлось начать только недавно, и он никогда в них не пытался вдумываться или понять. Но Саша читал их так же выразительно, как и обычно: с интонацией, с тактом и лёгкой улыбкой на лице, так что Миша невольно улыбнулся тоже. Саша ему вслух давно не читал, хотя у Московского особо и не было времени их слушать, о чем он сейчас даже немного жалеет. Вспоминал, как лет сто назад Саша зачитывал ему Пушкина, Тургенева или Лермонтова — а сейчас уже читает Маршака.       Москве непросто было ужиться с мыслью, что у него — у них — теперь есть дети. И, признаться честно, это нередко могло мешать. Но эти короткие, словно бы неизведанные чувства будоражили сознание Миши в такие моменты, как сейчас. Он был отцом и до войны, но сейчас это ощущалось совсем по другому. Не привык чувствовать на коже чье-то дыхание, кроме Сашиного, не привык, что к нему иногда без спроса запрыгивали на спину или подбегали, чтобы робко обнять. Раньше Миша бы отмахнулся без угрызений совести, а сейчас, почему-то, не мог.       Он опустил взгляд вниз, ощутив, каким ровным и размеренным стало дыхание Дани, щекотавшее его обнажённую кожу. Мальчик уже тихонько засопел, пока Саша негромким голосом продолжал, свободной рукой поглаживая непослушные волосы Дениса, который пока что не спал, но уже сонно хлопал глазами — старался еще хоть немного послушать папу.       — …Глупый маленький мышонок       Отвечает ей спросонок:       — Нет, твой голос нехорош.       Слишком тихо ты поешь…       Миша слышит, что Саша стал немножко хрипеть, местами запинаться, но все еще с подсознательным удовольствием слушал — так старательно Невский пытался своих детей уложить спать. Саша ненадолго прервался, зевая и прикрывая рот рукой, на его глазах навернулись слезы, и Миша тихо вздохнул, косо посмотрев на Дениса. Тоже задремал. Скоро уснет наверняка. Московский аккуратно забирает книгу из Сашиных рук, ловя на себе его недоуменный взгляд, и откладывает ее на тумбочку.       — Носом клюешь уже. Давай тоже спи, — шепчет он, склоняя голову и бережно целуя его в лоб.       Саша молчит, не противится: он с облегчением прикрывает глаза, сползая чуть вниз и обвивая своей тонкой рукой Москву поперек груди, уронив голову на его широкое плечо, пока другая ладонь запуталась в волосах спящего сына, но все еще не переставала невесомо гладить, перебирать каштановые прядки. Миша какое-то время вглядывается в Сашино лицо. В последнее время даже во сне оно не теряло своего тревожного, настороженного выражения — а сейчас расслабилось, выглядело таким спокойным. Морщинки разгладились, брови не хмурились, и весь он был таким родным и близким, что Миша невольно прижал его к себе поближе, носом зарываясь в отросшие кудри.       Какое-то время он не спал. Молча смотрел то на Сашу, то на детей, думая, что он, наверное, стал немножко счастливее после этого вечера.

***

      Хорошо им было недолго. Уже утром, проснувшись внезапно и без причины, Миша обнаружил, что Саши рядом нет. Денис и Даня еще спали, с головой накрывшись одеялами и разметавшись по всей постели. Москва нахмурился, приподнимаясь осторожно, чтобы не потревожить детей, и внимательно осмотрел комнату. Следов того, что Саши могло стать плохо и он впопыхах убежал в ванную, не было. Все вещи лежали на своих местах. Миша взглянул на время — почти восемь утра. В такую рань Невский обычно — раньше, по крайней мере — еще спал, и хотя сейчас его режим… его вообще не было, Московский все равно напрягся.       Прикрыв дверь в спальню, Миша в одних трусах и майке выглянул в коридор, прислушиваясь. Приглушённые, тихие голоса, среди которых он узнал Сашин, раздавались где-то совсем рядом. Миша сделал несколько тихих шагов, прислушиваясь:       — …Если вдруг ты его встретишь, передай пожалуйста, Петь, ладно? — о чем-то просил брата Саша, и, выглянув из-за угла, Миша заметил, как Петр кивнул.       — Я сомневаюсь, что он сейчас на свободе, — шепнул Петергоф, так что Московский мог с трудом расслышать.       Кутаясь плотнее в вязаную кофту, Саша едва слышно вздохнул. Он издали казался еще более тонким, болезненным, даже одежда, которая, вроде бы, должна быть ему по размеру, не могла этого скрыть. Прошло уже чуть больше года — сейчас ему, конечно, заметно лучше. Он выглядел не таким хрупким и уязвимым, потихоньку поправлялся, но Миша все еще следил за ним так, как будто они снова вернулись к тому моменту, когда Саша самостоятельно с трудом мог подняться по лестнице.       Не зря.       — Я понимаю, — выдохнул Александр, поднимая голову. — но все же. Если вдруг повезет.       Петр еще раз кивнул, его губы тронула лёгкая улыбка. Он слегка похлопал Сашу по плечу, а потом, наклонившись, взял стоящий у стенки портфель и торопливо направился к входной двери, стараясь закрыть ее как можно тише, чтобы не разбудить тех, кто еще спал.       Саша какое-то время стоял посреди коридора, глядя брату вслед. Сложил закутанные в длинные рукава руки на груди и просто стоял, не шевелясь и, кажется, даже не дыша. Его немедленно следует разбудить.       Невский мелко вздрагивает, ощутив прикосновение тяжёлой Мишиной ладони к своему плечу. Москва хмурится, щурит красные глаза, и Саша соображает, что посекретничать не удалось — Миша как будто бы даже в собственной квартире ощущает потребность все знать и все слышать, не чувствуя безопасности и уверенности.       — Ты опять за своё, Саш?       Александр сначала не понимает, как Миша понял, кого именно они имели ввиду; а потом соображает, что это, наверное, ну слишком уж очевидно. Но Саша сейчас не настроен молча уйти — Саша более-менее выспался, и появилось даже настроение немножко попрепираться.       — Опять, — он сжимает губы в тонкую линию и поднимает голову, уже не шугаясь его красноглазого взгляда. — в собственном доме уже и рта открыть не могу.       Миша чувствует, как его раздражение растет, и уже собирается было напомнить, что Невский, вообще-то, в его доме, в его городе, и Москва не потерпит, если ему будут ставить условия; но быстро вспоминает — это же Саша. С ним так нельзя. Московский тяжело вздыхает, осторожно, почти нежно берет за руку.       — Прекрати.       — Что прекратить? — Миша даже не смотрит — чувствует, что Шура все еще недоволен.       — Ты знаешь, почему я так делаю, — Москва старается говорить спокойно, потому что знает, что с Сашей так надо — понежнее, поласковее, поспокойнее. Мише тяжело, но он очень старается.       — Знаю, но я все еще не понимаю, — Саша хмурится, щурит взгляд, а потом демонстративно отворачивается и идет в сторону кухни.       Мише кажется, пиздит — все он отлично знает.       И, честно, Московский уже отвык с ним спорить, отвык от того, каким упрямым и своевольным Саша бывает. Миша крепко сжимает зубы, меж густых бровей залегает глубокая морщинка, и, особо не колеблясь, он следует за Александром. Шаги у Москвы твердые и тяжелые, он забывает, что все остальные еще спят; вновь хватает Сашу за руку, но на этот раз уже более крепко и настойчиво, выпуская из головы самое главное правила — с Сашей так нельзя.       — Я о твоей безопасности забочусь, с бубном перед тобой танцую, а ты еще и возмущаешься? — Миша лишь слегка склоняет голову, смотря на него свысока. — я тебя отгородить пытаюсь, ты не понимаешь?       Саша не говорит вслух, но думает: Миша защищает его от всего на свете, но только не от себя.       — Это паранойя, а не забота, — Саша облокачивается на столешницу позади, пальцами крепко держится за ее край, боясь, что может в какой-то момент упасть. — от кого ты меня защищаешь? От калеки, у которого единственное оружие — костыли?       Московский медленно закипает от раздражения. Сашина безалаберность его нередко выводила из себя — его жизнь, кажется, не научила, что даже калеке на костылях доверять опасно. Что уж там, Миша и сам себе иногда Невского не доверяет и иногда все еще срывается.       — Я защищаю тебя от человека, который сжигал в печах детей твоего народа и расстреливал советских солдат, — Москва хватает Сашу за плечо и держит крепко, не давая ни дернуться, ни отвернуться. — а тебе хватило ума привести его в наш дом. Саш, блять, на тебя таблетки так действуют? У тебя голова на плечах есть, чем ты думаешь вообще?!       Миша заметно повышает голос — это плохой знак. Значит, сейчас ничем не думает именно он — но и Саша, впрочем, тоже. Московский расходится дальше, но Саша не может сосредоточить мысли на его словах: вся его ругань сливается в оглушительно воющую сирену воздушной тревоги в голове. И на мгновение в голове мелькает единственная здравая мысль, что Миша поорет и перестанет, а позже еще и сам придет; но Александр вспоминает, каким Москва может быть, когда разговор заходит об одной из самых щекотливых для него тем, и не будь Саша Сашей, не отделался бы простой выволочкой.       И Миша, может, даже в чем-то прав — только объяснять ему свой поступок будет бесполезно. Да и Саша ничего ему и сказать толком не сможет: его руки мелко подрагивает, а взгляд лихорадочно метается с его лица по комнате, не в силах сфокусироваться на чем-то одном. Московский, кажется, может слышать его гулкое сердцебиение, когда паника внезапно нарастает. Его крик сливается с шумом крови в ушах, и вдруг бегающие Сашины глаза цепляются за тонкую, блеклую фигуру стоящую в дверях.       — Софа… — хриплым голосом только и может сказать Невский.       Вдруг все утихло. Саша слегка пошатнулся, когда Миша немного отстранился, но тут же схватил Александра вновь, только почувствовав, как он теряет равновесие. Саша не понял, испугался ли он, перенервничал — скорее всего, просто ахуел, когда Москва вспомнил, что умеет повышать голос. Последний раз он так делал… давно. Саша уже и не вспомнит когда. Наверное, тогда, когда Невский был в состоянии наорать в ответ, а не впадать в ступор от лишнего децибела в его тоне.       — Что случилось? — Софья куталась в тонкую накидку на своих плечах, выглядя все еще немного сонной и встревоженной.       Саша сжимает губы в тонкую линию, все еще чувствуя хватку Миши на своем запястье, и одергивает руку, делая несколько шагов навстречу сестре. Москва прожигает ее взглядом сзади, Саша чувствует это кожей, но молчит и даже не пытается подойти ближе.       — Ничего серьезного, — выражение лица Александра смягчается, он осторожно кладет ладонь Софье не плечо. — мы тебя разбудили?       Она неуверенно кивает, ей, кажется, все еще не по себе от того, как пристально Миша смотрит на них, хотя она уже давно привыкла жить с ним в одном доме, и Саша старается этот взгляд собой как-то загородить. Но получается как-то не очень.       — Прости, — Невский качает головой. — такого больше не повторится. Пойдем, поспишь еще чуть-чуть.       Софья кивает, но Саша-то знает, что спать она не будет. Они молчат уходят с кухни, и Саша позади себя не слышит никаких звуков.       Он проводит сестру в ее комнату, закрывает дверь. Дани и Дениса не было — значит, их не разбудили. Гатчина вдруг поворачивает голову, глядя на Сашу, а потом тихонько спрашивает, словно переживая, что их могут слышать. Саша ее переживания разделял.       — Саш, что произошло?..       — Ничего, — он махнул все еще дрожащей рукой, и медленно присел на край ее кровати, снимая очки и потирая уставшие глаза. — поругались немножко…       Софья присаживается рядом, кладет ладонь ему на колено и вглядывается в его лицо, немного хмурясь.       — Ты дрожишь. Принести таблетки?       — Нет, — Саша качает головой, зажмуривая глаза на пару секунд. — нет, спасибо, не надо…       Невский ее заботой тронут. Он даже слегка улыбается, и, видя, как Софа улыбается в ответ, ему становится немного легче.       — Посиди пока тут тогда, я приготовлю завтрак. Позовешь, если что, ладно?       Да. Хотя бы тут Миша его, наверное, не достанет.

***

      — Саш, честно, я вообще хуй знает, — говорит Миша, медленно усаживаясь на диван и проводя ладонью по своим волосам, взъерошивая их.       На столе раскиданы кипы бумаг, а Саша смотрел на них, прижав колени к груди, и по виду вообще не мог сконцентрироваться: в голове гудело только одно слово — суд, суд, суд. Саша привык к тому, что Миша максимум дозволял ему тревожиться лишь делами, которые максимум касались его родного Ленинграда, несмотря на то, что Невский иногда совал нос куда ни попадя — и нередко об этом мог жалеть. Но сейчас, когда Москва, весь измотанный после работы, завалился к нему вдруг с таким заявлением, Саша даже не знал, как отреагировать. Он вообще не думал ни о каких новостях и разговорах на вечер: он едва успел вместе с Софьей уложить детей спать, и уже сам надумывал отдохнуть. Но не тут-то было.       Саша тяжело вздыхает, прикрывая глаза и снимая очки, пытаясь не дремать. Он надеялся, что Миша сообразит — сейчас было не лучшее время, чтобы говорить о таких вещах. Стоило бы подождать хотя бы до завтра, пока Александр выспится и будет хотя бы в состоянии шевелить извилинами.       — Что они там судить собрались, не пойму, — продолжал Миша, тыкая пальцем в слова на бумаге, которые для Саши казались случайным набором букв. — правильно Уильям говорил: перестрелять их нахуй всех, и никаких делов…       Саша не особо вслушивался в его слова, а потом вдруг спросил:       — А я им зачем?              Миша замолчал, переводя на Невского осоловелый взгляд, пару раз хлопая глазами.       — А я зачем? — он ворчит, и было видно, что Московский всей этой затее не рад.       — Ты столица.       — Вот именно, что столица, — Миша хмурится, небрежно кидая документ обратно на стол. — делать мне больше нечего — буду я по Германии кататься, дурью маяться.       Да, это многое, конечно, объясняло.       Поняв, что Саша задал достаточно серьезный вопрос, Москва потер переносицу и на мгновение даже перестал хмуриться.       — Ну, как я понял, в качестве свидетеля…       — У нас вся страна — свидетели.       — И мы не вдвоем поедем, — сказал Миша и полноценно взглянул на Сашу. — не знаю, кого еще выберут, я уточню завтра, — «уточню завтра» = «я сейчас очень устал».       Саша рассеянно кивнул, глядя куда-то перед собой. Он вспомнил, что Москва и раньше мимолетом мог об этом говорить, и ничего с тех моментов не изменилось. До сих пор сетовал на то, что нечего вообще нацистов судить — всех к стене бы сразу выстроить. Сколько бы он не ругался с коллегами, и даже, неожиданно для Саши, впервые практически полностью разделил мнение своих союзников — бестолку. Невский, честно, тоже больше склонялся в Мишину сторону — мысль о том, чтобы приехать туда, откуда все началось, была очень, очень напрягающей. Сашу бросало в дрожь от мысли, что придется снова на них смотреть, когда только-только стало лучше. Часто, если ему вдруг становилось плохо, Александр успокаивал себя одной простой мыслью — он дома. И этот дом придется покинуть — неизвестно когда и насколько.       Но рядом хотя бы будет Миша.       — Саш.       Саша резко поворачивает голову, и Москва кивком указывает на дверь. Невский вновь надевает очки, ему требуется всего пара секунд, чтобы сфокусировать зрение, прежде чем он замечает два небольших силуэта, которые были видны сквозь дверь со стеклянными вставками. Они оба умолкли, прислушиваясь к голосам вне комнаты, а потом Миша встает, в несколько широких шагов подходя к двери, и внезапно ее распахивает. Усталый Миша был строже — он нахмурился, возвышаясь над ними, и спрашивает не особо громким голосом.       — Почему вы не в постели?       Молчат. Хлопают глазками, глядя так напугано и растерянно на отца, и Московский чувствует, что невольно смягчается. Уже не хочется ругаться за то, что дети подслушивали, не хочется гнать их в постель и грозить наказанием — Миша сонно прикрывает глаза, и открывает их, когда слышит тонкий Данин голосок.       — Куда вы?..       — Никуда, — он качает головой, наклоняясь и кладя ладони им на плечи. — пока никуда.       Но Миша знает, что они знают. Или, по крайней мере, правильно догадываются.       Он чувствует спиной, что Саша оказался совсем рядом. Поднял на него голову, взглядом словно спрашивая, что следует сказать. Саша и сам немного колеблется: смотрит на детей с нежностью, волнением и тоской, которая пока что была не той, которая им предстоит.       — Мы скоро уедем. На чуть-чуть.       — Вы поедете к злым солдатам, да? — всхлипывая, спрашивает Денис, потирая нос рукавом рубашки.       Саша на корточки опустится не может, — потом не разогнется, — но ласково треплет сына по голове, который вдруг подается вперед и крепко его обнимает.       — Не ходите к ним, они страшные, — хнычет Даня, и тоже ластится к отцу, мелко подрагивая.       Саша с Мишей переглядываются. Уже как-то раз они своих детей оставили. Саша им не раз обещал, что такого больше не повторится, что больше их никто не оставит — он может только представить, как тяжело им было вдали от родителей несколько лет. Они еще неокрепшие, маленькие, беззащитные, что бы Невский не говорил. И врать он им ненавидел просто потому, что еще тяжелее потом было смотреть на их слезы.       Саша не мог понять, что чувствует Миша. Он слегка покачивал Даню вперед-назад, смотря на Александра снизу вверх, и Саша, кажется, мог все его мысли ощутить. Миша вообще не знает, что сказать — он, кажется, не догадывался, что самым трудным будет не то, ради чего они летят. Его красные глаза потеряли блеск, и Саша, немного присмотревшись, мог заметить, что его руки слегка дрожат — то ли от недосыпа, то ли от волнения.       — Папа, ты обещал…       — Я знаю, я знаю, — Александр качает головой, и Миша, заметив его взгляд, осторожно берет и Даню, и Дениса на руки. Саша поднимает голову и чмокает обоих в щечку. — но мы никуда не уходим, видите? Пойдемте спать, хорошо? Утро вечера мудренее.