the allegaytions

У центров будет свой парный бридж. Только они вдвоем в середине сцены напротив друг друга в лучах софитов. 🫘 Как ты думаешь, нам стоит потренировать танец вместе? Текст высвечивается на экране телефона Хао, и выглядит он слишком ярко и странно. В уголках губ Хао появляется улыбка. хао Чем больше практики, тем лучше Но мне так и хочется спросить... хехех 🫘 Что такое, хен? хао Не знаю, просто возник вопрос 🤷 Это что, повод, чтобы снова меня увидеть? 🫘 Какой ты самонадеянный, Хао-хен… https://item.kakaocdn.net/do/6353b36f65ab56750c6de8726a23bc4c7f9f127ae3ca5dc7f0f6349aebcdb3c4   хао Шучу 🤭 Чем больше практики, тем лучше И чем больше симпатичных лиц в его жизни, тем лучше, думает он, набирая сообщение. 🫘 Ура, прекрасно! Приходи ко мне в тренировочный зал, когда будешь свободен? хао Как скажешь Вторник? 🫘 Хаха Звучит идеально, хен. Тогда увидимся. ♡ Хао проводит большим пальцем по маленькому сердечку. Это всего лишь сердечко, и он сам известен своей любовью к их чрезмерному использованию. Он спамит Куанджую сердечки и получает их от него сам по самым глупым поводам. Куанджуй однажды отправил ему три страницы с сердечками, когда Хао убил для него комара, из-за чего его телефон завис на десять адских минут. Итак, Хао хочет сказать, что на самом деле важность сердечек не настолько весомая. Но этот дурацкий юникод, присланный Ханбином, вызывает в нем нежность, которая сосредотачивается в середине его груди; внушительная, но не ошеломляющая. Излишне говорить, что он стремится выразить точно эту эмоцию с помощью текста. хао 🥳🥳 Он отправляет в ответ два смайлика, идеально передающих его невозмутимые и абсолютно обычные чувства по поводу этого чертова сердечка. Он совершенно нормально относится к этому, даже если и кажется, что на его ушах можно поджарить яичницу. Он плюхается на свою аккуратно застеленную кровать, чувствуя, как простыни сминаются под его весом, и смотрит в потолок. Это чувство не взрывоопасно, но его грудь не перестает вздыматься. Радость от появления нового друга, думает он, закрывая глаза и позволяя собственной лжи убаюкать его.

☆

Хао снятся сны о произошедших моментах и о моментах, которые могли бы произойти. Часто они связаны с вещами, с которыми он мог бы справиться лучше. Которые мог бы выиграть. По-видимому, разочарования, которое он и так испытывает в часы бодрствования из-за своих недостатков, недостаточно. Он вспоминает упущенную киллинг партию с горечью, и она часто ему снится. Их руки обвиваются вокруг друг друга, в этот момент тусклые прожекторы колеблются над их головами. Остальные трейни движутся вокруг них. Они вдвоем находятся в центре всего. Стоят на одной сцене. И затем все меняется. Платформа поднимается, и на ней только Ханбин. И Хао так, так завидует, даже зная, что Ханбин отлично справится с этой ролью. Зная, что не сможет удержаться от улыбки при виде Ханбина на сцене — и как эта улыбка выглядит на его лице; он слишком хорошо это понимает, чтобы не заметить, как изгибаются его же губы и как его же глаза задерживаются на Ханбине на секунду дольше, чем следовало бы, прежде чем сойти с платформы. Платформа продолжает подниматься, подниматься и подниматься, пока Хао не приходится вытягивать шею, чтобы увидеть, где она находится. Она не перестает подниматься, Ханбин стоит на ней один, его волосы подсвечиваются студийными светодиодами, и он продолжает подниматься в бесконечность. Хао же не взбирается туда никогда. Он просыпается в мнговение ока. Постельное белье, тщательно подобранное в соответствии с его предпочтениями, слишком горячее, и даже мягкая ткань пижамы странно ощущается на его коже. Этот сон снится ему снова и снова. Но не ночной кошмар или момент сонного паралича вызывают у него этот страх. Несовершенство. Мысль о том, что он останется позади. Что его оставят одного. И падение, падение все глубже. Что, по его мнению, намного хуже. По крайней мере, ночные кошмары исчезают, когда открываешь глаза. Да, Ханбин хорошо смотрится в качестве протагониста этой истории. Он становится героем. И Хао искренне рад за него. Но он понимает, что внимание бывает ограниченным. Достанется ли оно когда-нибудь ему? Достаточно ли вообще было стать центром? Хуже всего — превратят ли его в дракона, которого нужно убить, в зверя на пути доблестного рыцаря в лице Ханбина? Для Mnet это не редкость, — думает он, поворачиваясь на бок и поправляя подушку, — устранение соперника. Особенно китайца, ворчит голос у него в голове. От этого чувства он не может избавиться, даже когда Ханбин поет так красиво, собранно и решительно, с блеском в глазах расхаживая вокруг Хао. Но чувство несовершенства не поглощает и не преследует его, скорее — освещает изнутри. Хао клянется, что наверстает упущенное. Он не только догонит, но и перегонит его. Он не хочет украсть, он хочет победить, одержать честную победу над Ханбином на равных условиях. Он сделает это настолько красиво и настолько искренне, что никто никогда не примет его за дракона.

☆

Руки Ханбина широкие и сильные, не тронутые солнцем, но огрубевшие от мозолей на ладонях и пальцах. Он вытирает капельку пота с лица тыльной стороной запястья. Каждые несколько секунд ему приходится откидывать волосы назад, встряхивая шеей, и каждый раз, когда он начинает что-то оживленно объяснять, слышно позвякивание его ожерелья. Хао смотрит, но не восхищается, на него в зеркало. Они стоят рядом, всего в нескольких сантиметрах друг от друга. — Хен, в этот раз мы хорошо справились, — говорит Ханбин. — Давай теперь еще раз. Отвечая, Хао закрывает глаза, потому что его взгляд, кажется, захотел бы задержаться на красноте, распространяющейся по шее Ханбина. Они снова прогоняют бридж, подстраивая каждую линию своего тела под угол наклона другого. Из Ханбина льется столько энергии, столько мотива. Хао рассеянно думает, что не видел такого ни у одного из своих учеников за все время преподавательской деятельности, вместе взятых. Снова. Потом еще раз. — Давай заново, — говорит Хао, и Ханбин смотрит на него, сияющий и счастливый, как будто он только что прочитал его мысли. Пугает то, насколько они уже синхронизированы, хоть и не являются командой, а работают в тандеме, чтобы затмить друг друга. Несмотря на то, что бридж — это не такая уж долгая часть в танце, или на то, что никому из них не требуется много времени на запоминание, они занимаются этим гораздо дольше, чем следовало бы. Тренировка вполне могла закончиться час назад. Но в воздухе витает чувство острого перфекционизма, оно стучит у них под кожей и в крови. Они оба знают, что не только запомнили детали, но и отработали их до совершенства. Но они продолжают тренировку, просто из-за своих амбиций. Защитить позицию и вскарабкаться на одну ступеньку вверх. Он никогда не бывает удовлетворен, думает Хао. Это он в нем и ценит. — Еще раз? — Влажная челка Ханбина прилипла к его лицу, а заколки для волос Хао совсем не справились со своей задачей уберечь волосы от лица. Поэтому он прицепил их к своей куртке. — Уже десять вечера, Ханбин, — предостерегает он. Но ему хорошо знакомо это чувство — то, как точность становится скорее потребностью, чем желанием, мечтания о нереально синхронизированных ракурсах и желание делать и стать чем-то большим. — Позволь своему старшему передохнуть. — Хао в порядке, честно говоря это скорее предлог, чтобы заставить Ханбина отдохнуть. Для этого он и правда использует преимущество в возрасте в один год. — Завтра, — говорит Хао, — мы можем продолжить завтра. — Ладно, ладно, пусть будет так. — Глаза Ханбина выражают сопротивление, но он все равно слушается. Ханбин тянет Хао за руку, когда ложится на холодный деревянный пол тренировочного зала. В этом пустом пространстве были только они вдвоем. Хао медленно садится, и Ханбин, не отпуская его руку, начинает говорить: — Давай продолжим побеждать, хен, — серьезно говорит Ханбин, внезапно и так напряженно, что Хао не уверен, что правильно расслышал его слова. Он теребит рукав Хао, прислонившись головой к потертому полу тренировочного зала. Хао смотрит на него сверху вниз, и даже с этого ракурса глаза Ханбина пылают, а лицо острее, чем обычно. Уровень напряженности вблизи слишком высокий, и Хао демонстративно слегка ударяет Ханбина в живот. Удар не слишком сильный, чтобы причинить ему боль, не с его-то внутренней силой, но Ханбин слегка надувает губы. — Что это значит? — спрашивает Хао, достаточно смягчив взгляд, чтобы снова установить зрительный контакт. — Я хочу быть на первом месте. Кто этого не хочет? — Ханбин не прерывает зрительный контакт, пока говорит, и теперь этот неудержимый жар его глаз обжигает веки Хао каждый раз, когда он моргает. — Но думаю, что хочу видеть и тебя там. По крайней мере, в топ-девять. — Это смелое заявление, но его дерзость смягчается тем, что он морщит нос, и на его щеке появляется глубокая ямочка, когда он протягивает руку Хао. Это немного мило и более чем немного сводит с ума самым провоцирующим образом. Он ворошит угли в костре, который уже собирался потухнуть, и пламя с ревом пробуждается к жизни внутри Хао. — Ты слишком забегаешь вперед, тебе не кажется? Я не буду снисходителен к тебе только потому, что ты младше, — предупреждает Хао. — Кто сказал, что ты будешь на первом месте? — Глаза Хао загораются весельем, смешанным с пылким соперничеством. — Не волнуйся. Я стану единственным соперником, о котором тебе придется думать, — говорит Хао с накалом, в его глазах виден голод. На этих словах на лице Ханбина появляется искра удовлетворения, которая перерастает во что-то более полное, широкое и опасное, чем его обычная ухмылка. Но в его широко распахнутых глазах и в мягком прикосновении рук к рукаву Хао чувствуется умиротворенность. Это не может быть плодом воображения Хао. — Желаю тебе всего наилучшего, — улыбается Ханбин, но в его взгляде горит огонь. — Потому что я не люблю выигрывать нечестно. Ужасает то воздействие, которое уже оказывает его улыбка — она так близка к тому, чтобы стереть зависть Хао, заменив ее другой, безымянной эмоцией.

☆

На следующий день перед тренировкой они снова гуляют, Хао пообещал купить еды для них двоих в качестве прелюдии к их сегодняшней тренировке. Ханбин радостно рассказывает историю про свою сестру из олимпийской команды по скалолазанию. Его повествование всегда включает в себя разнообразные эмоции и множество движений рук. Хао изумленно связывает эти жесты с его опытом танцев в жанре таттинг, а в этот момент прохожий парень окликает Ханбина, проходя мимо них двоих. Конечно, Ханбин натыкается на еще одного знакомого — на этот раз это парень, заикающийся и впечатленный, утверждающий, что знает Ханбина по уроку группового вокала, который они однажды посетили вместе. — Я запомнил тебя, потому что ты очень меня впечатлил, — говорит парень. — Правда, как ты смог научиться петь всего за год? Ханбин приветствует его с той же сдержанной вежливостью, принимая все его комплименты с ходу и возвращая их в десятикратном размере. Он каким-то образом вспоминает имя этого человека, несмотря на то, что встречался с ним всего один раз, и этот парень готов уже на все ради Ханбина. Окей, принцесса Диана, думает Хао, отходя в сторону. Сколько еще у тебя фанатов? Буквально каждый, кто тебя окружает сходит с ума по тебе. — Боюсь, я сегодня занят. Договорился пообедать с хеном, — резко обрывает разговор Ханбин. Он приобнимает Хао за плечи, чтобы притянуть его ближе, и Хао поражается тем, насколько безопаснее кажется близость, когда кто-то другой наблюдает за ними. Рука давит ему на плечо, и он пока не уверен, как с этим справиться. — Ничего не поделать, — извиняющимся тоном говорит Ханбин. Они расстаются с ним гораздо более бесцеремонно, чем с Ынбин, лишь коротко попрощавшись и помахав рукой. Ханбин поворачивается к Хао, как будто точно знает, что тот собирается сказать. Хао безучастно смотрит на него в ответ, ожидая, когда он заговорит. — Да, — моргает Ханбин, опуская глаза. — Извини, что нас прервали… снова. — Не твоя вина, что тебя знает так много людей. — Хао наблюдает, как уличный кот сбегает по стене в переулок. — Хотя я должен сказать, что… мы еще даже не знаменитости, но тебя узнают так часто, что ты вполне можешь сойти за одну из них. — Это... определенно очень большое преувеличение, — смеется Ханбин, все еще обнимая Хао одной рукой, тяжесть которой ложится ему на плечи, и Хао самому передается дрожь тела от смеха Ханбина. — Но мне не первый раз это говорят, — добавляет Ханбин. — Как у тебя вообще хватает времени на что-либо? — говоря это, Хао теребит тыльную сторону своих сережек. — У меня и не хватает, — смущенно говорит Ханбин, но сам ответ, будучи бесцеремонно честным, не кажется чем-то удивительным. Это просто имеет смысл. — Ты живешь полной жизнью. Как бы это сказать... берешь от жизни все, — медленно произносит Хао. — Я понимаю. Трудно пытаться извлечь из всего максимум пользы. Это противоестественно, но зато приводит к хорошим последствиям. Как например, то, каким человеком ты являешься сейчас. Губы Ханбина искривляются в странной полуулыбке. Его глаза скользят по Хао, и их взгляды встречаются и задерживаются на секунду дольше, чем нужно. Что-то невероятно уязвимое скрывается в выразительных, мерцающих глазах Ханбина. — Спасибо, — говорит Ханбин медленно и сладко. — На самом деле мне не часто говорят подобные вещи. — Люди осыпают тебя комплиментами каждый день, — отвечает Хао, отводя глаза, поскольку его уши снова грозят сгореть. — Насколько значимы мои слова по сравнению с этим? — Но мне не нужна постоянная похвала, — говорит Ханбин. — Конечно, я благодарен за все это. Но не все из этого имеет равнозначную ценность. Некоторые слова намного ценнее других. — Например, мои? — Хао наклоняет голову в сторону Ханбина, когда их лица и так уже находились близко, а рука Ханбина обнимала его за плечи. Ханбин приобретает тревожный оттенок красного. Его взгляд скользит в сторону, к тому самому уличному коту, который был в переулке несколько секунд назад. Сейчас он карабкается по стене, вытянув хвост для равновесия, когда перепрыгивает через барьер. Хао просто улыбается, хитро наклоняя голову: — Ммм? — Да, — просто отвечает Ханбин, и, несмотря на ужасающий цвет его лица, он встречает взгляд Хао спокойно. Покраснение на шее Ханбина распространяется дальше вниз. Хао подавляет желание продолжать смотреть на то, как розовый румянец разливается по краешку татуировки на его ключице. В ответ по венам Хао разливается тягучее тепло. И он не испытывает ненависти к этому чувству — он просто боится, что может стать зависимым от него. — Тогда я буду говорить тебе их больше. — Хао игнорирует сухость во рту, то, что кожа кажется слишком тесной для его тела и светящийся взгляд Ханбина, устремленный на него. Хао хлопает в ладоши, чтобы отвлечься от своих мыслей, наполовину ожидая услышать стук кости о кость. — Позволь хену угостить тебя сегодня, для пущей убедительности, — смеется он, чтобы скрыть свои эмоции, скручивающие его внутренности. — Как старший я должен выполнять свои обязанности. Может, покушаем мясо сегодня? — Могу ли я... — Нет, — сурово говорит Хао. — Но я правда… — Я угощаю. — Я никак не могу... — Я заплачу. — Нет, ты… — Позволь мне угостить тебя, — перебивает Хао. — Я хочу угостить тебя. — Хен, — неохотно произносит Ханбин, — ты же знаешь, что тебе не обязательно это делать. — Никто не говорит, что я обязан, — сказал Хао. — Я сам хочу. — Что ж, двум центрам нужно поддерживать хорошую форму, чтобы оставаться на вершине. — Ханбин выглядит как всегда красивым на фоне унылого белого неба, красные кончики носа и ушей выглядывают из-под его цветастого шарфа — и блеск в его глазах, когда он говорит: — Спасибо тебе.

☆

Сегодня возобновляются съемки. Хао раскачивается взад-вперед на ногах, ожидая, когда остальные мальчики закончат одеваться. — Машина скоро приедет, — кричит он. — Хорошо, Хао-гэ, — покорно отвечает Брайан. Гювин шаркающей походкой выходит из своей комнаты, Олли и Юджин тащатся за ним. Они все моргают, прогоняя сон с глаз. Хао снова чувствует это. Неудержимое желание взъерошить волосы Юджина. Это общеизвестное правило среди трейни Yuehua — никто не может позволить Хан Юджину пройти мимо, не проявив какой-либо любви к нему. Не видя реальной причины бороться с этим желанием, он гладит Юджина по голове и протягивает два термоса, наполненных горячим чаем. — Для горла, — объясняет он, когда они идут к машине. И щиплет Олли за щеку. — Спасибо, хен, — бормочет Юджин в бутылку, медленно отхлебывая. — Тебе тоже, Сынон. — Хао протягивает ему еще один термос. Сжимая в руках термосы с чаем, они по очереди рассаживаются по своим местам. Двигатель автомобиля с грохотом заводится, в то время как Хао смотрит в окно и надеется, что отек на его лице спадет. Ему больше не нужно защищать свой статус all star, но он должен выглядеть наилучшим образом, если хочет, чтобы взгляды, которые были прикованы к нему, оставались на месте. Почти аморально то, насколько важна внешность на этом шоу, рассеянно думает он, проводя по лицу тыльной стороной ладони. В машине мальчики чувствуют себя беспокойно. В их фургоне редко бывает тихо (особенно с Сыноном), но они без телефонов, им нечем занять себя, да и в данный момент слишком о многом нужно подумать, чтобы вести непринужденную беседу. Они репетировали сигнальную песню в течение нескольких дней, но мысль о том, что не все из них будут на главной сцене, не давала покоя. Что некоторые из них могут упасть еще ниже. Атмосфера не совсем напряженная, пение Сынона и тихая болтовня Юджина и Олли заполняют тишину, которая гудит от невыпущенной энергии. Гювин, как обычно, нарушает молчание: — Мне только что пришла в голову мысль, — начинает он. — Это редкость, — говорит Сынон, делая паузу в пении, чтобы ответить. — Может не надо? — говорит Рики полушутя. — Мысли Гювина никогда ни к чему хорошему не приводили, — соглашается Юнсо. — Почему никого нет на моей стороне, — печально говорит Гювин. — Я на твоей стороне, — тихо говорит Юджин. — Что за мысль? Гювин улыбается, обхватывая лицо Юджина руками: — У меня и правда есть только Юджини, — качает он головой. Юджин пытается сказать что-то похожее на «не за что», но слова расплющиваются между ладонями Гювина. — Твоя мысль, — напоминает ему Юджин. — Точно. — Наступает многозначительная пауза томительного ожидания. — Как вы думаете, на что было бы труднее смотреть — на Рики в милом концепте или на Олли в концепте бэд боя? Юнсо фыркает. Сынон старается не выплюнуть свой чай. Брайан просто моргает. И это глупо, но Хао знает, что это просто способ Гювина разрядить нервозность, витающую в воздухе. В каком-то плане он даже это ценит. — Вау, — говорит Юджин, его лицо все еще зажато в ужасающе больших ладонях Гювина. Он слишком серьезно раздумывает над этим. — На самом деле, сложный вопрос. — Ты говоришь о нашей местной милашке Lovelicky, — протестует Сынон. — О нашем талисмане! Верно, Рики? — Да, — не моргая, отвечает Рики. — Я очаровательный, — он тыкает указательным пальцем свою щеку, к большому огорчению Гювина. — Ну правда, — говорит Сынон. — Его дневники полностью обклеены наклейками с кошками, не думаю, что хоть на одной странице есть место для хотя бы десяти слов. — А как насчет меня? Почему никто не встает на мою сторону? — Олли заламывает руки. — Я просто не могу себе этого представить, — задумчиво говорит Юджин. — Олли-хен, с тобой нянчатся, куда бы ты ни пошел. — Даже Юджин иногда нянчится с тобой, — замечает Юнсо. — Юджин — самый большой макнэ из всех макнэ когда-либо существовавших. — Я очень зрелый для своего возраста, — начинает говорить Юджин, но безрезультатно. Гювин просто гладит его по голове. — Ну, а я думаю, что смог бы воплотить концепт бэд боя, — надувает губы Олли. — О, но твое лицо говорит об обратном, — прищелкивает языком Хао. — Такой милый, так бы и укусил тебя. — Олли-хен действительно милашка, — говорит Юджин, и Олли падает на него сверху в подобии какого-то жима для единоборств — настолько, насколько он может это себе позволить между ремнями безопасности. — Нет! Я крутой, — протестует Олли. — Я рэпер, — бормочет он Юджину. — Милота не сочетается с моим образом. Это очаровательная сцена, и Хао чувствует, что к нему понемногу возвращается здравомыслие. Ах, молодость — такая прекрасная вещь. — У Хао-хена снова в голове странные дедушкины мысли, — говорит Гювин. — Я вижу это по тому, как его взгляд устремляется вдаль всякий раз, когда он смотрит на Олли и Юджина. — То, насколько они вдвоем обаятельные, — подыгрывает Хао. — Детишки, вы заставляете меня чувствовать себя таким древним. — Тебе всего двадцать два, гэгэ, — смеется Брайан. — Я чувствую себя на все сто двадцать два, — говорит Хао. — Учитывая еще то, что я старею на лишний год каждый раз, когда получаю сообщение от менеджера о том, что кто-то из вас слишком шумит... — Хен, — говорит Гювин, надувшись, — палками и камнями можно сломать мне кости... — Но слова мне боли не причинят, — заканчивает Сынон с притворно мудрым кивком. — Может, если бы вы вспомнили, что мы все еще живем в квартире, — Хао деликатно потирает виски указательными пальцами, выражая неодобрение. — Но ты все равно нас любишь, даже если мы шумим, — самодовольно говорит Олли. — Совсем чуть-чуть, — начинает говорить Хао, но его выдает нежная улыбка. Поездки на машине всегда длятся дольше, чем ожидается, и они вскоре начинают витать в облаках. Как бы они ни были близки, они живут вместе, находясь друг с другом каждый день, не всегда находится тема для разговора. Атмосфера тихая и комфортная, и они разваливаются на сиденьях. Олли тычет Хао в плечо: — Гэгэ, — произносит Олли по-китайски, себе под нос. В его глазах невысказанная тревога. — Мм? — Как думаешь, у нас у всех получится? «Как ты думаешь, у меня получится?» — кажется, говорит он. «Есть ли у меня шанс?» Это немного напряженный вопрос, тревожный, который Олли, вероятно, задал для того, чтобы его успокоили. Но Хао думает, что у него есть ответ — что-то, что ему нужно услышать, нечто большее, чем простое «да» или «нет». Он начинает отвечать по-корейски, потому что эти слова предназначены для них всех: — Мы можем надеяться, — говорит Хао беззлобно. — Не думаю, что могу сказать вам, получится ли у нас у всех или нет, займем ли мы высокие места или нет. Мы должны сами стать теми, кто сделает так, чтобы это произошло. Возможно, нам придется свернуть горы ради этого. Возможно, кажется невозможным все время быть милым или трудолюбивым, настоящим и пунктуальным, — говорит он и притворно смотрит на Гювина, который отводит взгляд с явной виной, — каждый день. Но это важные вещи, если вы хотите выжить здесь. Нам нужно быть очень, очень осторожными перед дебютом. Затем его улыбка становится резче, когда появляется возможность преподать несколько жизненных уроков. — Возможно, совершенство — это не то, к чему мы стремились раньше. Но дебют всегда был нашей целью, и мы делали все возможное, чтобы достичь ее, не так ли? Ничего не изменилось. Он ожидает, что кто-то из них пожалуется — как бы они его ни уважали, он не может избежать жалоб на его «рандомные лекции», которые он им читает, которые являются «полезными, но такими учительскими, что это пугает — хен, разве ты не всего на пару лет старше нас?» Но они все внимательно кивают — возможно, надеясь, что их хен, с его новым авторитетом и проницательностью в качестве новоиспеченного центра группы G мог бы помочь им разобраться в шоу, которое может изменить всю их жизнь. Это свидетельство странной, почти антиутопической природы их ситуации — их судьбы зависят от телепродюсеров, прихотей редакторов и миллионов безликих зрителей. Фургон мчится из Нонхен-ро, сворачивая за квартал от здания их компании. Деревья расплываются за окнами. Большая часть неба исчезает в тени бетонных небоскребов, заслоняющих облака. Они подбираются все ближе. — Реалистично говоря, возможно, не у всех из нас это получится. Мы все это знаем. Глаза Юнсо закрываются. У Олли перехватывает дыхание. Рики просто продолжает пристально смотреть в глаза Хао. — Я знаю, это нелепо звучит, но ситуация изменилась. Мы всегда находились под давлением из-за такого сильного стресса — таких больших ожиданий. Хао наблюдает, как солнце встает между зданиями городского пейзажа. — Наша единственная задача здесь — не оставлять места для сожалений. — Ни о чем не жалеть, — серьезно вторит Гювин. — Хорошо, руки в центр. Нам еще снова предстоит разыгрывать этот цирк «K против G», как только выйдем в эфир. — Хао потягивается, слыша, как хрустит его шея, и вздрагивает, прежде чем выжидательно вытянуть руку. Гювин наклоняется вперед с заднего сидения, чтобы протянуть руку вперед, затем они все наклоняются вперед, чтобы положить руки друг на друга. — Файтин! — ухмылка Хао стала еще более яростной, чем раньше. Это гордость и решимость — все это спрятано в ней. — Файтин! — они кричат в ответ, и менеджер на переднем сиденье улыбается их энергии, в то время как Гювин каким-то образом ударяется головой и рукой о потолок, размахивая своими слишком длинными конечностями, превращая крики в хриплый смех. В этот момент у них все хорошо, а позже им всем придется столкнуться с этим странным, ограниченным пространством, где они больше не команда, а конкуренты, за которыми наблюдают десятки тысяч людей по всему миру, которые, как они надеются, полюбят их. Иногда Хао не может дождаться момента, когда его увидят. Пусть попробуют напасть на меня, думает он. И тогда пусть наблюдают, как я поднимаюсь. Он будет лучшим, что бы ни случилось, потому что прежде всего Хао хочет победить. У него есть мечта, как и у любого другого участника этого чертово шоу, но он станет одним из немногих, кто ее осуществит. Я клянусь стать твоей самой большой угрозой, Ханбин. Единственной, о которой тебе когда-либо придется беспокоиться.