the allegaytions

Хао наконец остался один в общежитии стажеров Yuehua. После всей этой шумихи вокруг видеороликов с секретной коробкой и фотосессий они снова ушли на короткий перерыв перед возобновлением съемок. Хао решил воспользоваться редкой тишиной, рассеянно нарешивая задания в учебнике корейского. Его прогресс должен быть более быстрым, если к моменту дебюта он хочет общаться на корейском так же, как и на китайском. У него загорается телефон, и он хватается за него, в благодарности за то, что его отвлекли. 🫘 Хен! Кажется, ты кое-что забыл в тренировочном зале.        Ах. Должно быть, именно там он и оставил свою автобусную карточку. Вчера он был немного рассеянным, поэтому неудивительно, что он что-то забыл.        хао Ах, точно 😅 Заберу ее потом        🫘 Не нужно!        хао ???        🫘 Все в порядке. Я все равно искал предлог, чтобы выйти из дома… хе-хе        хао Ты о чем вообще        🫘 Где ты сейчас?        хао В общежитии, а что?        🫘 Можешь сказать адрес? Я возьму с собой твою карту, так что не переживай из-за лишних хлопот…        О боже, думает Хао. Выглядит он сейчас очень плохо (во всяком случае, настолько плохо, насколько может, самодовольно думает он), лицо опухло после беспечно съеденного ночного рамена с Куанджуем, а волосы торчат во все стороны из-за того, что он долгое время лежал.        хао Ты правда приедешь        🫘 Ну, если ты не против?        хао Я мог бы просто забрать ее завтра        🫘 Мне нужно размять ноги. Так удобнее, нет?        хао Едва ли Но раз уж ты настаиваешь        🫘 [Голосовое сообщение: 0:09]        Ханбин отправил это сообщение по ошибке? Однако интерес Хао уже подогрет, и он нажимает на кнопку прослушивания. Его уши тут же подвергаются нападению из-за шума; ветер дует в микрофон, делая речь Ханбина практически непонятной.        — Если не заблужусь, то буду через пятнадцать минут, — извиняющимся тоном говорит Ханбин. — Извини, что шлю голосовое сообщение. Просто сейчас слишком холодно, чтобы печатать, но мне хотелось сообщить тебе об этом.        Позабавленный, Хао тоже решает прислать голосовое. Есть что-то милое в этих записях, которые присылает Ханбин. Хао подносит телефон ко рту, чувствуя себя немного нелепо:        — На самом деле мне тоже не очень нравится переписываться, — говорит он. — Ты, как мне кажется, из тех, кто предпочитает звонить.        На экране высвечивается идентификатор вызывающего абонента «🫘», и Хао замечает слабую смесь удивления, затем веселья. Ну конечно он позвонил.        — Привет, хен, — говорит Ханбин, голос далекий, но отзывающийся теплотой в его ухе. — Вообще-то, ты прав!        Хао слышит улыбку во всем, что говорит Ханбин, и чувствует трепет в груди. Он постукивает по ней кулаком.        — Мне не нравится, что через текст что-то может быть воспринято не так. Мне нравится видеть лица людей, когда я разговариваю с ними. — Хао слышит какие-то громкие звуки на другой линии, вероятно, Ханбин возится со своим микрофоном, пытаясь перенастроить его. — Хен, это то здание? — Он включает камеру, направляя ее на невзрачное здание высотой, может быть, в двадцать или тридцать этажей.        — То, — говорит Хао.        — Хорошо, — вздыхает Ханбин, и Хао слышит, как открывается дверь. — Я боялся, что приду не туда. Слишком много похожих зданий в этом районе.        Тогда Хао выходит из квартиры.        — Поднимайся на одиннадцатый этаж. — Хао подходит к лифту, слыша, как его голос эхом разносится по лестничной клетке. — Я буду ждать тебя. Тут нужен ключ, чтобы попасть внутрь, так что я встречу тебя.        — Хорошо! — Хао слышит Ханбина по телефону и снаружи одновременно. Затем заканчивает звонок.        Двери лифта открываются, а внутри стоит удивленный Ханбин. У него в руках два пакета, набитых чем-то, и он похож на заблудившегося ягненка в своем пушистом шерстяном пальто.        — Хен, — говорит он. Его губы, приоткрытые от удивления, розовые и липко-влажные от гигиенической помады.        — Ты сопляк, — произносит Хао сурово, но глаза улыбаются. Он говорит тихо; стены тонкие, а соседи любопытные. — Ты просто хотел меня увидеть. Иначе зачем все это накупил?        — Я не сопляк, — отвечает Ханбин. Он улыбается в ответ. — Мне двадцать один. — Его длинное зимнее пальто подчеркивает широкие плечи и тонкую талию. При виде этой картины желудок Хао предательски сжимается.        — Все еще сопляк, — говорит Хао. — Поверь мне, я эксперт.        — А я и не знал, — говорит Ханбин, поднимая свободную руку в воздух. — Как я могу быть сопляком, когда я приехал, чтобы вернуть то, что ты забыл?        — Спасибо тебе за это, правда, — говорит Хао. — Но не то чтобы это было срочно. Эта карта нужна только для скидки на проезд в автобусе и метро.        — Это много денег в год, — говорит Ханбин.        — Я же ее не навсегда потерял. Ты мог бы отдать мне ее потом. У нас скоро совместные тренировки. — Хао настаивает не потому, что он расстроен из-за того, что ему пришлось выйти, а потому, что ему любопытно — он хочет знать, ради чего Ханбин проделал весь этот путь.        — Ну, может быть, я хотел убедиться, что мы будем встречаться не только для тренировки, — надувает губы Ханбин, но произносит эти слова с удивительной торжественностью.        — Думаю, твой план сработал, сопляк. — Хао делает движение, чтобы поправить лацкан на пальто Ханбина. Он немного кривоват, и Хао разглаживает его рукой. — Но я сам мог бы позвать тебя встретиться вне тренировки.        — Просто мог бы, — бормочет Ханбин с притворным негодованием. — Ауч.        — Ну что ж, — говорит Хао, — теперь и я могу это сделать. В нашем общежитии небольшой беспорядок, но мы можем пойти выпить чаю? Или кофе. Все, что захочешь. — Хао благодарит удачу за то, что его компания допускает посетителей того же пола. Слава Богу, они забыли о существовании геев.        — Вообще-то, у меня есть свободная минутка, — говорит Ханбин, листая крошечный календарик в своем телефоне. — Так что почему бы и нет.        — Тогда заходи, мальчик-посыльный. — Хао вводит пароль на двери, и Ханбин отвечает обиженным «эй!», когда снимает пальто в коридоре, и они заходят внутрь.        — Мне было неловко за то, что я так вломился. — Ханбин протягивает вперед один из пакетов. — Тут немного фруктов.        — Спасибо, но тебе действительно не обязательно было это делать. — Хао оглядывается через плечо и кивает на поднос с домашней клубникой. Они сейчас в сезоне. — Чай или кофе? — спрашивает он, роясь в шкафчиках в поисках красивых чашек, которые они используют, когда приходят серьезные взрослые люди.        — Давай чай. — Ханбин откидывается на спинку стула. — Спасибо. Вообще-то, — виновато говорит Ханбин, — я столкнулся с Ынбин-нуной, и мне нужен был предлог, чтобы уйти.        — Вау. — Хао кипятит воду в электрическом чайнике, слыша бульканье еще до того, как видит пар. — Неприятно.        — Ну, — говорит Ханбин, опустив глаза, — в последнее время она была немного настойчива в своих… ухаживаниях. Поэтому.        — Поэтому, — говорит Хао, — ты сбежал от нее.        — Эй. — Ханбин снова похож на скулящего щенка, когда кладет подбородок на ладони. — Не формулируй это так.        — Я думаю, тебе просто нужно отказать ей вежливым образом. — Хао наливает воду в заварочный чайник, в который предварительно положил пакетик с чаем улун.        — Нуна уже знает, что мне нельзя ходить на свидания, — говорит Ханбин. — Она знает, что я трейни.        — Это не значит, что ты не смог бы с ней встречаться, — Хао отвечает с тщательно подобранной честностью, потому что это правда. Такие вещи случаются.        Ханбин не должен встречаться с Ынбин, учитывая их ситуацию. Это будет неразумно. Но Сон Ханбин, в конце концов, всего лишь мужчина, а Ынбин — симпатичная девушка, которая проявляет свой интерес к нему.        Хао ставит чашки на стол. Жидкость дрожит, готовая вот-вот пролиться.        — Я не думаю, что мне бы этого хотелось, — говорит Ханбин. И мысленно Хао роняет чашки, которые держит в руках, а стекло рассыпается по его рукам. Я надеюсь, ты не хотел бы этого по тем самым причинам. Но он продолжает сдерживаться, являя собой картину решительного спокойствия.        — Почему? — Хао невинно моргает. — Она ведь красивая, Ханбин.        — Она не… некрасивая, — Ханбин немного колеблется. — Но она всего лишь подруга, — в словах чувствуется окончательность его решения, и Хао думает, что может распознать скрытый подтекст.        Снова эта бабочка — надежда, порхает в поле его зрения.        — Обходишь тему, — говорит Хао, и у него покалывает в основании позвоночника. В воздухе витает напряжение, смысл которого он не может точно определить. Он хочет сильнее нажать на кнопки Ханбина, увидеть каждое лицо, которое он может сделать, каждое его выражение. — Что на самом деле тебя останавливает?        — Она мне просто не нравится. — В его тоне слышится редкое чувство недовольства, глубоко скрытое под изяществом слов. Хао не думает, что оно направлено на него, но, тем не менее, чувствует его. — И я не хочу, чтобы люди неправильно поняли. Если они увидят нас вместе, ты же знаешь, что они скажут.        Хао понимающе кивает. Люди быстро распространяют слухи, и всего лишь двух человек, стоящих бок о бок, достаточно, чтобы высечь искры, которые могут привести к пожару, который закончит его карьеру.        — И… — Ханбин колеблется, барабаня пальцами по краю чашки, — я не люблю, когда люди указывают, что мне должно нравиться, — Ханбин говорит это, и вид у него при этом растерянный, как будто он не знает, зачем объясняет это Хао. Может потому, что они сидят на теплой кухне, чай остывает между ними, а мир становится бесконечно меньше, превращаясь в это крошечное пространство, где есть только они. Может потому, что это Хао, с широко раскрытыми и терпеливыми глазами, наклоняется вперед к Ханбину, руки медленно тянутся к нему, как будто он обнял бы его, если бы ему это было нужно.        Ханбин теребит чайную кружку, и теперь Хао знает, что в изгибе его губ кроется нечто большее, чем просто девушка, которую он не хочет отвергать.        — Я бы предпочел вообще ничего не делать, чем быть вынужденным это сделать. — Ханбин делает глоток своего чая, медленно, чтобы не обжечь язык.        И Хао задается вопросом, говорит ли Ханбин ему это из-за того, что он слышал о Хао — было ли это чувство товарищества и стремление к близости результатом того, чего он хотел, но и боялся одновременно? Бабочки, застрявшие в его грудной клетке, пытаются вырваться в такт биению его сердца. Это страх, это надежда, это неверие, и все это угрожает сломать ему ребра, потому что каковы шансы?        Улыбка Хао медленная, но уверенная.        — Я тоже это не люблю. — Он кладет свою руку поверх руки Ханбина, холодный металл их колец соприкасается, когда он это делает, точно так же, как при их первой встрече. — Когда люди указывают мне, что мне должно нравиться.        Ханбин расплывается в улыбке, рука Хао становится горячее, а его зубы сверкают в глазах Хао.        — Я подумал, что ты сможешь понять.        Они одни, но все еще ходят кругами, подстегиваемые не страхом, а настороженностью из-за хрупкости того, что они создали. Это просто взаимное знание — но в их индустрии это опасное знание, знание того, что может стать роковой ошибкой.        Хао улыбается, несмотря на все это. Вероятная возможность того, что может случиться с ним, с ними, в глазах общественности была вездесущим зверем, с которым он научился сталкиваться лицом к лицу. И с этим предварительным открытием сегодня все стало немного проще.        Но его грудь все еще сжимается под тяжестью пристального взгляда Ханбина, когда свет от голой лампочки на потолке отражается в его глазах, а тени от ресниц ложатся на скулы.        Не поддаться этому, по его мнению, является последним испытанием.        — Хен, — зовет Ханбин. — На самом деле сегодня у меня немного больше свободного времени, чем я думал.        — Неужели наступил конец света? — Хао драматично оглядывается по сторонам, чтобы подчеркнуть свою точку зрения.        — Очень смешно. — Ханбин тычет в руку Хао, все еще лежащую поверх его руки. — Я подумал, что мы могли бы воспользоваться этим и позаниматься. Я хотел бы освежить свой китайский.        — Это будет стоить пятьдесят тысяч вон в час, — говорит Хао. — Оплата перед каждым уроком.        — Дороговато, — качает головой Ханбин. — Могу ли я вместо этого заплатить фотографиями своих собак?        — Я приму селфи и фото кошек и собак, — говорит Хао. — Бонусные баллы, если включены все варианты.        — С тобой приятно торговаться, Хао-гэ, — смеется Ханбин, но остальная часть предложения остается неуслышанной, поскольку слово «Хао-гэ» попадает Хао прямо в сердце. Хао поспешно делает глубокий вдох, его мышцы напрягаются и расслабляются. Все становится менее ошеломляющим и немного менее безумным. — На самом деле я как раз возвращался из книжного магазина, когда столкнулся… с Ынбин-нуной, — говорит Ханбин, вытаскивая тонкую книгу. «HSK 1: Для начинающих», — гласит надпись на обложке, и Хао прищуривается. Ханью Шуйпин Каоши — это тест на знание китайского языка для тех, кто не является носителем.        — Ты собираешься сдавать тест?        — Нет, мне просто порекомендовала эту книгу подруга, — говорит Ханбин. — Она учительница китайского языка в академии.        Хао перелистывает страницы. В книге есть все необходимое — основные иероглифы и пиньинь, грамматика и частицы, но она слишком формальна для того языка, который Ханбин, вероятно, будет использовать на шоу.        — Я думаю, мы можем придумать что-то получше, — решает Хао. — Мы должны сосредоточиться на улучшении твоих разговорных навыков, поэтому просто выучим несколько полезных фраз.        — Хорошо, — соглашается Ханбин. — Это действительно звучит лучше.        — Так, например, — говорит Хао, — ди и мин Хао.        Ханбин подозрительно смотрит на него из-под ресниц.        — Ди и мин Хао, — осторожно произносит он.        — Ди эр мин Сон Ханбин, — говорит Хао. — Повтори и это тоже.        — Эй, подожди, — скулит Ханбин, обхватив голову руками. — Я знаю эти цифры. Первое и второе место?        Хао поджимает губы:        — Похоже, меня поймали. — Он поднимает руки в притворной капитуляции, когда Ханбин жалобно издает стон.        — Возьми свои слова обратно, Хао-гэ, — ласковое прозвище легко слетает с его языка, когда он дергает Хао за рукав через стол.        — Нет, и я повторю это еще раз, — говорит Хао. — Это, на самом деле — во сиван дэ чудао миндан. Дебютный состав, на который я надеюсь.        — Нет. Ни за что, — обижается Ханбин, игриво пиная ногой ногу Хао под столом. — Ди и мин Сон Ханбин.        — Это тебе ни за что. — Хао смотрит в ответ, сдерживание улыбки становится его главной задачей, поскольку краснота поднимается до самой шеи Ханбина.        — Мы узнаем это достаточно скоро, — говорит Ханбин.        — И я буду победителем, — глубокомысленно кивает Хао.        — Посмотрим, — говорит Ханбин, закатывая рукава — действие, которое в теории не должно так отвлекать Хао, как в реальности. — А пока научи меня большему. Я хочу научиться, как сказать…

☆

Хао пытается привыкнуть к жизни с таким большим количеством других людей — и, честно говоря, он уже привык к уровню громкости в здании для всех стажеров шоу, благодаря совместным усилиям Гювина и Сынона, которые пытались разорвать его барабанные перепонки еще в общежитии Yuehua.        Долгий день репетиций наконец-то заканчивается, и Хао наслаждается счастьем от становления главным вокалистом. Он подавляет разочарование из-за того, что не получил киллинг партию, игнорируя то, как оно сидит внизу его живота. Он слышит, как Джунхен вопит, распевая балладу с Тэрэ дальше по коридору, и мечтает о тишине всего наполовину, что указывает на то, что он уже смирился с этим.        Репетиция проходит настолько хорошо, насколько это возможно в подобном шоу на выживание — он благодарит Куанджуя за то, что тот быстро запомнил хореографию, и благодарит звезды за то, что у них не было ссор из-за распределения партий. Они хорошо продвигались вперед и не спорили — и правда, это было все, о чем он только мог просить. Горький привкус разочарования после распределения партий он еще мог вынести, но ссора между иностранными участниками стала бы отличным материалом для монтажеров, который можно было бы разобрать на части и превратить во что-то гораздо более худшее, чем было на самом деле.        В общежитии немного холодновато, и Хао натягивает стеганый пуховик, чтобы защитить себя от холода. Он возвращается в свою комнату, и когда слышит свое имя, вздрагивает, останавливаясь в дверях.        — Хао-хен! — Голос знакомый, и у Хао теплеет в груди при его звуке.        — Ты почему здесь? — он игриво отвечает.        Каким бы общительным он ни был, Хао все еще интроверт. Однако, не так уж плохо находиться рядом с другими людьми, когда от них не так ужасно пахнет, сухо думает Хао. Репетиции были откровенным нападением на его обоняние. Жизнь с девяноста семью другими мужчинами требовала огромного терпения и снижения чувствительности. Видимо, не все удосужились взять с собой дезодорант.        Хао оказывается зажатым между Куанджуем и Ханбином — он упустил тему их разговора и почему Куанджуй расстроен из-за какой-то бессмысленной выходки Ханбина, из-за того, что был слишком занят разглядыванием Ханбина, который сидит на кровати Мэттью. Он худее, чем Хао помнит, одет в черную майку без рукавов.        Хао не упускает из виду, насколько близки Мэттью и Ханбин. В конце концов, он сосед Мэттью по комнате, и он не может не замечать, как Ханбин приходит в комнату каждую ночь, и они вдвоем разговаривают вполголоса, как кажется Хао, слишком долго. Это оставляет неприятное ощущение мурашек у него по коже, которое едва ли перебивает рациональность.        Он безучастно смотрит на участок бледной кожи, который обнажает майка Ханбина, когда замечает шрам от инъекции, оставленный старой иглой. Он рассеянно поднимает руку, чтобы дотронуться до него.        — Эй, — Хао проводит холодными пальцами по неровности. — У нас у обоих есть это, — он не осознает, что произносит это вслух, прерывая ход разговора.        — О, у Хао тоже есть такое, — быстро добавляет Куанджуй.        Лицо Ханбина расплывается в этой его улыбке, которая ощущается как удар под дых.        — Похоже, у нас много общего, хен, — протягивает Ханбин, и голос у него игривый, такой мягкий, что Хао почти подумал бы, что он флиртует, если бы наблюдал за этим со стороны.        Куанджуй вопросительно наклоняет к нему голову, и Хао думает: «Ага. Значит, я не единственный, кто это слышал. Я не придумывал разговор в своей голове, в котором Сон Ханбин флиртует со мной.»        Так может он это и делает, шепчет предательский голос в его голове (это снова его внутренние демоны — гомосексуальность). Потому что даже если бы он флиртовал, что Хао вообще мог бы сделать в данных обстоятельствах?        Хао просто поворачивается к камере, чтобы замедлить разрастающееся изумление в своей голове, притворно ахая при этом.        Ханбин смеется, а Куанджуй смотрит на Хао, потом на Ханбина, а потом снова на Хао, немного подозрительно. Мэттью это не впечатляет, он натягивает одеяло до подбородка.        — Пусть Мэттью немного поспит, — говорит Хао. — Пойду умоюсь.        — Хорошо, — говорит Ханбин, поднимаясь, чтобы спуститься с двухъярусной кровати.        — Не ударься головой, — суетится Хао.        Ханбин убеждается в том, что прикрыл голову, когда спускается по лестнице, и вежливая улыбка Хао становится еще шире. Взгляды Куанджуя между ними ускоряются.        — Хао, позволь мне увести тебя на секунду, — бесцеремонно объявляет Куанджуй, выходя из комнаты, и тащит за собой Хао.        Когда они выходят, Хао переходит на китайский:        — Вау, — говорит Хао с перекошенным лицом. — Я вообще-то мог быть занят.        — Занят ты или нет, ты идешь со мной. — Куанджуй кажется достаточно настойчивым, поэтому Хао не может возразить. Он позволяет тащить себя за рукав.        — Куда мы идем? — бормочет Хао. — Скажи мне хотя бы это.        — На лестничную клетку, — оживленно говорит Куанджуй.        Хао издает какой-то горловой звук.        — Почему туда?        — По словам остальных, — говорит Куанджуй, — это единственное место в этом чертовом здании, где нет камер. — Хао дружелюбно позволяет тащить себя. — У нас едва ли было время нормально поговорить в перерывах между тренировками и всем остальным, — объясняет Куанджуй, садясь на ступеньки и похлопывая по месту рядом с собой. Хао плюхается на землю, обхватывая колени руками, мягкий материал его спортивных штанов задевает его щеку, когда он наклоняется вперед. — Я мирился с тобой очень долго, — начинает Куанджуй, — с тех пор, как ты стал трейни в Yuehua.        — «Мирился» — это немного грубо сказано… — начинает Хао, и Куанджуй поднимает руку, останавливая ход его мыслей.        — Я любезно терпел твое присутствие, — поправляет себя Куанджуй, слегка закатывая глаза, — в течение многого времени. И я никогда не видел, чтобы ты корчил такие рожи.        Хао просто моргает в ответ.        — И что он вообще нес… Что это было… — Куанджуй не находит слов, его руки двигаются со скоростью километра в минуту, будто компенсируют его безмолвие. — Ну правда. О, у нас так много общего… Что это за банальная фраза для первого свидания, которую он использовал по отношению к тебе?        — Я не думаю, что в этом есть что-то странное, — медленно произносит Хао. — Честно говоря, именно такие вещи Ханбин говорит и делает постоянно.        И это правда, думает он. С самого начала Ханбин был по-странному честен и достаточно тактилен, чтобы задаваться вопросом, а что вообще могла бы означать эта тактильность. Ее никогда не бывает чересчур — их прикосновения не похожи на грубые похлопывания по заднице, которые Хао использует, чтобы потакать своим инстинктам старшего; или слишком мало — расстояние между ними никогда не бывает большим, их руки задевают друг друга во время ходьбы. Это позволяет ощутимому напряжению повиснуть в воздухе, каждое соприкосновение сопровождается задержкой дыхания.        — Может, за все то время, что ты провел с ним, у тебя выработался иммунитет к его хитростям, — говорит Куанджуй. — Он просто такой… бойфренд. Общение с ним лично меня заставляло чувствовать себя немного сумасшедшим. Пока он не забыл, что я в твоей команде, — драматично вздыхает Куанджуй.        Хао только фыркает, похлопывая Куанджую по спине и опираясь при этом на плечо своего друга.        — Оу, — сочувственно произносит Хао. — Ему нужно помнить про слишком многих людей. Ты видел, как он ходил туда-сюда весь день. Он разговаривал абсолютно со всеми.        — Но серьезно, Хао, ваш разговор был странным, независимо от того, как ты на это смотришь.        — Я не хочу выдумывать что-то из того, чего… нет, — хмурится Хао, и его губа изгибается так, что, должно быть, видны проблески зубов.        — Это не обязательно должно быть чем-то, если ты этого не хочешь, — говорит Куанджуй. — А если ты боишься — что самое худшее, что может случиться?        — Ты даже не представляешь, — говорит Хао. Честность, застрявшая у него в горле, вырывается сама собой. — Я… Он тоже… Это просто. Мы оба играем с огнем. — Осознание… ориентации Ханбина дурманно, но и опасно одновременно.        — Я не знаю, что сказать, — признается Куанджуй. — Редко приходится видеть, как ты не знаешь, что делать.        Хао пожимает плечами с кривой усмешкой:        — И вот мы здесь.        — Эта ситуация не может… не быть опасной. Но что я точно знаю, так это то, что ты умный. На самом деле, вы оба умные. Будет нелегко облажаться, когда вы оба такие сообразительные.        — Я уже однажды облажался, — говорит Хао, уткнувшись лицом в колени. Его голос звучит приглушенно и дрожит. — Я не думаю, что у меня будет второй шанс, если я когда-нибудь… — Он думает о своих глупых постах в Weibo, которые изначально увидели, может, десятки или сотни людей, и которые со скоростью света распространились по Интернету после. Он видел, какими именами его обзывали.        — Это была не твоя вина. — Рука Куанджуя на его голове мягкая, но голос жесткий. — И это не их дело в любом случае. Это была шутка между друзьями в социальных сетях, которая должна была там и остаться.        — Просто, — говорит Хао, — я даже сейчас не могу его отвергнуть. Если я его оттолкну, будет очень плохо. Мы можем поругаться, и это причинит ему боль, а я совсем этого не хочу, — голос Хао становится тверже, когда он говорит дальше. Он старается подавить дрожь в своем голосе.        Повисает пауза, пока Куанджуй продолжает расчесывать пальцами волосы. Хао поворачивается, чтобы снова посмотреть на Куанджуя.        — Куанджуй, на данный момент мы с ним можем только сблизиться. Я не знаю, что делать.        — Просто воспользуйся этим в таком случае.        И в этот момент для Хао все встает на свои места. Страх всегда бы присутствовал, но ведь границы этого шоу и были ограничениями того, что зрители могли здесь увидеть. Повествование зависело от продюсеров, и до тех пор, пока он придерживается правильной линии, все должно быть в порядке.        — Люди все равно будут говорить то, что хотят, не так ли? Это то, что мы узнали после… всего этого, — многозначительно говорит Куанджуй. — Так что делай, что хочешь. Не нужно быть параноиком.        — На самом деле, это могло бы стать преимуществом, — говорит Хао, садясь.        Будучи центром группы K, Ханбин практически гарантировал себе место в топ-девять на первых нескольких исключениях, а Хао был его противником. Но если они объединятся, возможно, они смогли бы обеспечить себе место в финале — возможно, даже в топ-три дебютного состава. Конечно, такая стратегия может растоптать его достоинство, а затем скормить его истощенным львам в зоопарке, но такого рода фансервис не является чем-то новым, и он, несомненно, станет огромным преимуществом для его популярности. Насколько опасным на самом деле может стать небольшой фансервис?

☆

На этот раз Хао просыпается не из-за уведомления на его телефоне. И не сказать, что он к этому не привык — он постоянно то и дело просыпался по несколько раз, чтобы проверить, что говорят в прессе о Boys Planet. Но его телефона с ним нет, работники Mnet конфисковали его вчера. И вот, сейчас час ночи, и Ханбин будит его. Ханбин, который рано ложится спать и рано встает — это очень необычно.        Хао едва понимает, что Ханбин спрашивает, проснулся ли он.        — Хен, — говорит он.        Когда Хао пытается сморгнуть темноту, протирая глаза, его взору предстают очертания Ханбина — широкие плечи и тонкая талия.        — Тихо, — бормочет Хао. — Ты разбудишь остальных. — Он притягивает Ханбина ближе за рукав рубашки, чтобы лучше слышать его.        — Извини, — говорит Ханбин.        — Что такое? — Хао садится.        — Я собираюсь прогуляться. Не хочешь пойти со мной? — тихо спрашивает Ханбин, слишком темно, чтобы разглядеть его глаза. Но в его словах Хао считывает намного большее, чем в том, чего не видит.        На улице холодно, и Хао думает, что встать с постели прямо сейчас может оказаться сложной задачей. Но в конце концов это Ханбин.        — Только ты мог собраться гулять в такую погоду, — Хао качает головой. — Можем встретиться на лестнице через пять минут. Только дай мне сначала одеться.        Ханбин кивает и плетется к выходу, и Хао слышит шуршание его тапочек по деревянному полу, когда наугад натягивает свитер, затем толстовку, вслепую шаря по тумбочке в поисках очков. Он тратит лишнюю минуту на то, чтобы попытаться причесаться перед зеркалом, прежде чем выйти в коридор.        Возникает мысль о том, что стафф может сделать ему выговор, но он задвигает ее на задворки сознания — выговор не может быть ничем иным, как предупреждением не делать этого снова, да и не сказать, что они делали что-то незаконное.        Хао бодро идет по коридору, медленное дыхание и храп — единственное, что он слышит, поскольку пытается пройти длинный отрезок пути как можно быстрее. Это большое общежитие; оно все-таки было рассчитано на девяносто восемь человек.        Как Ханбин и обещал, он сидит на лестнице, прислонившись спиной к ступенькам.        — Привет, Ханбин, — машет Хао, и Ханбин поворачивает голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Его волосы торчат сзади шеи, а лицо более розовое и загорелое, чем с макияжем. Его футболка измята остатками беспокойного сна.        Хао знает, что лучше не спрашивать, в чем дело, поэтому вместо этого он спрашивает, куда они направляются.        — Давай просто прогуляемся вокруг реки. — Ханбин спускается по лестнице, Хао помогает ему подняться. С каждым днем его вес становится все легче. — Ты в очках. — Глаза Ханбина почему-то кажутся еще ярче в лунном свете — они темные, их должно быть труднее разглядеть, но происходит наоборот.        — Они мне идут? — Хао немного позирует.        — Идут. — Сердце Ханбина замирает от нежности, которая отражается на его лице. Хао не может сдержать вспышку удовлетворения в животе при виде этого выражения.        На то, чтобы выйти за пределы территории их комплекса, тоже уходит некоторое время, автоматическое освещение мерцает, как прожекторы, когда они спускаются по дорожке. Луна замерла высоко в небе, пока они идут, каждый их шаг синхронен. Вечерний воздух оказывается холоднее, чем думал Хао. Он напрягается и жалеет, что его тело не способно сохранять хоть какое-то тепло.        Они создают интересный образ в ночи — два парня на пустынном тротуаре, взъерошенные и согретые сном, с четкими и симпатичными чертами лица.        — Хао-гэ, помнишь то приглашение, которое мы получали? — спрашивает Ханбин. Это определенно прелюдия к более глубокому разговору или скрытое послание, которое Хао пока не уверен, как расшифровать. На задворках его сознания есть смутное воспоминание о чем-то, но он не совсем помнит.        — Какое из? — Хао решает спросить, о чем говорит Ханбин.        — В котором хены приглашали нас обоих выпить вместе перед шоу, — говорит Ханбин. — Забронировали отдельную комнату, оправдывая тем, что уже не смогут такое сделать, когда мы все станем знаменитыми. Я в итоге пошел.        — И как все прошло?        — Хванхи-хен продолжал бормотать что-то о Джиун-хене, возрасте и… винирах? Я никогда раньше не видел Джиун-хена таким раздраженным, — сказал Ханбин, и Хао не смог удержаться от заливистого смеха. Их дыхание вырывалось струйками горячего воздуха. — Он продолжал делать этот… Я могу описать это только как звук умирающей рыбы?        Хао разражается смехом над неудачной попыткой Ханбина воссоздать этот звук, слишком долго задерживая взгляд на том, как его губы сжимаются и разжимаются.        — Но он был так оскорблен, что ничего не смог сказать в ответ, — заканчивает Ханбин, качая головой.        — Значит вы хорошо провели время, — легко соглашается Хао. Судя по тому, что он знает об этих двоих, Хванхи всегда подшучивает над остальными, а Джиун намного смешнее, чем о нем думают.        — Почему ты не пришел? — говорит Ханбин. — Не то чтобы ты был обязан или что-то в этом роде, мне просто. Интересно.        — Я не пью, — говорит Хао. — Алкоголь убивает клетки мозга, — произнося это, он похлопывает Ханбина по голове. — И не знаю, мне просто не хотелось тогда.        — Не хотелось, — вторит ему Ханбин, ресницы хлопают по его щеке, когда он быстро моргает. — Хм.        — А что? — Хао откидывается назад, чтобы бросить взгляд на Ханбина. — Никогда раньше не отклонял приглашения? — он шутит, но эта мысль всерьез приходила ему в голову и раньше. Ханбин всегда делает что-то с кем-то.        — Я всегда чувствую, что мне нужно сказать «да», — осознанно говорит Ханбин. — И мне нравятся люди, с которыми я общаюсь, так что встретиться с ними не составляет труда, — быстро добавляет он.        — Надеюсь, ты и меня имеешь в виду, — надувает щеки Хао.        — Тебя особенно. — Волосы Ханбина, мягкие и пушистые, падают ему на лоб. С растрепанными волосами он еще больше похож на щенка, с этими блестящими, чересчур пристальными глазами.        — Но время, проведенное в одиночестве, тоже может быть полезным, — отвечает Хао.        То, как Ханбин скрещивает руки на груди, не делает его плечи менее широкими.        — Время, проведенное в одиночестве, заставляет меня много думать.        На улице невероятно холодно, но от Ханбина пахнет летом.        — И о чем ты думаешь, Сон Ханбин? — Хао наклоняется, пока они идут, и теперь их руки касаются друг друга.        — Просто, — говорит Ханбин, — как я всегда вкладываю все свои силы во что бы ни делал, — его голос звучит ровно, уверенно, непринужденно. У него хорошо получается совмещать все три качества в своей речи.        Но Хао чувствует мельчайшую трещину между каждым его словом и отвечает осторожно:        — Похоже, за этим скрывается что-то еще. — Он откидывает волосы с лица, поправляя очки. — Я хочу послушать, если позволишь. — Разве не поэтому я здесь?        — А, — говорит Ханбин. Он сжимает губы так сильно, что они становятся белыми, когда он перестает. — На самом деле в этом нет ничего особенного. Мой дневник выдержит это.        Хао просто приподнимает бровь, наклоняя подбородок вниз с явным выражением «Да, конечно».        — Я тоже могу, — вставляет Хао. — Я гораздо лучший слушатель, чем твой дневник.        Ханбин улыбается, потирая затылок.        — Я просто, не знаю, всегда ли смогу… — Ханбин поднимает голову, — становиться лучше, — говорит он.        — Что ты имеешь в виду? — Хао не обращает внимания на иглы холода, впивающиеся в его обнаженную кожу.        — Хен, есть ли отсюда путь еще выше?        — Ты становишься лучше с каждым днем, Ханбин, — говорит Хао, при этом уголок его губ приподнимается. — Я видел выражения твоего лица, когда ты впервые практиковал Love me right в том видео, которое записал Гювин. Сейчас ты находишься на другом уровне. Ты уже, по сути, десятый участник EXO.        Ханбин фыркает:        — Спасибо, хен. Но это просто немного… сбивает с толку, я думаю, морально. Потому что половину времени мне приходится прятать себя, — говорит Ханбин. — Все, что я когда-либо делал — это вкладывал все свое сердце во все, чем бы ни занимался. Как мне перестать быть таким честным? Как мне это сделать сейчас, когда… — и Ханбин обрывает себя, но Хао понимает.        — Я не думаю, — говорит Хао, — что быть айдолом обязательно подразумевает быть честным.        — Часть этого — образ. Конечно, — говорит Ханбин. — Но для меня важно быть честным с самим собой. Вот почему я выбрал те танцевальные жанры, которыми занимался.        — Твоя безопасность должна быть важнее всего этого, — замечает Хао, задевая костяшками пальцев Ханбина пока они идут. — И не то чтобы эта часть тебя теперь полностью под замком, ведь так?        — Я знаю, — говорит Ханбин, но на его лице скрывается сложное выражение, которое Хао надеется когда-нибудь расшифровать. — Но я хочу выступать будучи собой. Как Сон Ханбин.        — Но танцы были твоей карьерой раньше, Ханбин. Ты уже был просто Сон Ханбином на сцене. Зачем бросать все ради этого?        — Танцы — это безопасное место для меня. — Ханбин откидывает голову назад, обнажая горло. — Это как прийти домой, когда мама приготовила твое любимое блюдо, а папа смотрит бейсбол по телевизору. Сестра разлеглась на диване, а собаки прилипли к твоим ногам. Комфортно, может, даже слишком хорошо. Очень просто.        — Какой правдоподобный сценарий. — Хао позволяет веселью заиграть на своем лице. Описание очень специфичное, но в нем есть смысл. — Думаю, я понимаю. — Желание бросить вызов самому себе никогда не угасает. Размеренная спокойная жизнь — это не совсем то, что ему нужно, и, должно быть, то же самое относится и к Ханбину.        — Потому что, возможно, — говорит Ханбин, — на меня смотрели люди, но их было недостаточно. Думаю, моя жадность быть известным не удовлетворялась. Я выступал будучи собой, но люди не знали, кто я такой. Может быть, мне было нужно это.        — Вот такие мы, айдолы, — смеется Хао. — Как будто были рождены для того, чтобы искать к себе внимание.        — Именно, — говорит Ханбин, улыбаясь. — Я всегда хотел быть на сцене тем, на кого смотрели люди, тем, ради кого люди кричали. Быть бэк-танцором — выступать на танцевальных баттлах и в клубах — это хорошо, но этого просто…        — Никогда недостаточно, — мягко заканчивает Хао. Их костяшки снова соприкасаются, на этот раз ближе. Хао следит за движением адамова яблока Ханбина, когда тот с трудом сглатывает.        Они подходят к реке, и луна сияет в ее отражении. Их фигуры видны в дрожащем потоке воды, колеблющиеся, пересекающиеся и отдаляющиеся друг от друга с каждым волнением света.        — Я понимаю, — начинает Хао, теперь уже всерьез сжимая руку Ханбина. Их почти магнитом притягивает друг к другу, пальцы Ханбина снова с легкостью обхватывают пальцы Хао. — Выступать на сцене должно быть все равно, что впервые заблудиться на сеульском вокзале и сесть на поезд в неизвестном направлении, — говорит Хао, вспоминая тот день, когда он впервые прилетел в Корею и сел не на тот автобус, не на тот поезд, ужасно взволнованный, но такой счастливый, что наконец решился на этот шаг преследовать то, к чему он стремился всю свою жизнь. — Все такое новое и пугающее, но в тебе бурлит храбрость.        Ханбин втягивает верхнюю губу в рот, его задержанное дыхание вырывается наружу, когда он выдыхает со смехом. Он наклоняется к Хао, и Хао принимает на себя весь вес. Хао смеется низким горловым смехом, и Ханбин трясется от вибрации этого звука. Они на мгновение останавливаются, и воцаряется уютная тишина, пока они наблюдают за движением воды.        — Кстати, не думай, что я не заметил, как ты дрожишь. — Ханбин снова смотрит на него, и спокойное удовлетворение от этого момента превращается в выброс адреналина, и сердце Хао начинает биться немного быстрее. — Ты торопился, не так ли, Хао-гэ?        — Может быть. — Хао поправляет очки, протирая их, чтобы избежать зрительного контакта.        — Я же сказал тебе не спешить. — Затем Ханбин начинает играть с его волосами, убирая их с лица и позволяя рукам задержаться, прежде чем снять свой стеганый пуховик и накинуть его на плечи Хао.        Они на улице. И это можно классифицировать как нечто интимное. Хао едва ли может притвориться, что это не так.        И это странно — дружить с Ханбином. Это хорошая вещь, думает он. Ханбин сильный, умный, потрясающе честный. В чем-то сильнее Хао. Слабее в другом. Но самое странное — это их дружба, то, как она переросла во что-то более глубокое и, возможно, далеко вышедшее из-под их контроля, очень, очень быстро.        Пуховик теплый, но на его плечах он кажется тяжелее, чем должен быть.        Ханбин не должен хотеть Хао, учитывая ситуацию. Ни у одного из них нет ни времени, ни роскоши встречаться с кем-то, кто им нравится так, как есть. И, возможно, избегать отношений вообще будет разумным шагом в этой индустрии.        Но Сон Ханбин — просто красивый, честный мальчик. Его пальцы мозолистые, но ощущаются мягкими, когда переплетаются с пальцами Хао. Вряд ли они могли бы причинить боль.