the allegaytions

— Это ненормально, — изумляется Кейта. — Верно? Это никак не назвать нормальным.        — Может, это культурное различие, — вставляет Мэттью, но даже он смотрит со скептицизмом.        Гонук, сидящий в другом конце зала от них, изо всех сил старается не рассмеяться.        Куанджуй растянулся на полу в своей обычной позе, расставив ноги под невозможным углом, уткнувшись в планшет.        Это странное зрелище, к которому Хао каким-то образом привык. На самом деле, он привык ко всем причудам Джуя (самая большая из которых, помимо его драматизма — это удивительная гибкость, которая заставила бы даже Эластику устыдиться).        Разговор, в который Хао и так не особо вслушивался, заглушается звуками синхронных шагов с другого конца комнаты. Их движения сильны, мощны и решительны.        — Они уже все выучили, — тихо говорит Хао по-китайски. Обеспокоенный Мин поднимает голову. — Куанджуй, — говорит Хао. — Мы готовы? — говоря это, он смотрит в зеркало и видит, как напряжение скручивает его тело. Он облизывает губы, которые несколько мгновений назад пересохли.        Но, несмотря на все свои сомнения, он знает Куанджуя; доверяет ему так же, как самому себе.        — Понял, — говорит Куанджуй, легко вскакивая на ноги. — Давайте я покажу, как правильно.        И их ступни двигаются синхронно, движения совпадают до малейших деталей. Это волнующее чувство. Хао протягивает руку Куанджую, молча дает пять и делится улыбкой. Они все вспотели, но еще не совсем вымокли, и Хао точно знает, что им нужно сделать, чтобы победить группу K. Независимо от того, сколько в их команде участников с «all-star» или «three-star», у него возникает неприятное ощущение, что они ведут тяжелую битву против другой команды.        Но танцы всегда были хорошим способом помочь Хао избавиться от ненужных мыслей. Он помнит, как с головой окунулся в это дело, спасаясь от давления, которое оказывалось на него из-за его решения выбрать музыку.        Жизнь, которую он выбрал, не проще, но она лучше. Даже если прямо сейчас ему ничего так не хочется, как лечь и проспать несколько дней, пока не утихнет пронизывающая до костей боль от многочасовых танцев.        Тем не менее, в конце концов, он лидер. И вместо этого он говорит вот что:        — Еще раз. Куанджуй, мы можем повторить это еще раз?        Их дыхание прерывистое, конечности ослабли и наверняка будут болеть завтра. У Хао болит поясница, и он демонстративно игнорирует эту боль. Она не опасна, он это точно знает, но завтра будет неприятно.        — Хао, ты садист, — бормочет Куанджуй себе под нос по-китайски, стараясь, чтобы микрофон не уловил его голос.        — И мазохист к тому же, — добавляет Мин. — Он и сам все это делает с нами.        Хао просто устало улыбается:        — Знаю. — Он плюхается на пол, присоединяясь к Мэттью, который уже слился воедино с холодной твердой древесиной.        — Так остужает… Очень… приятно. — Голова Мэттью склонилась набок, он лежит на полу, опьяненный усталостью.        — Спасибо вам всем за то, что так усердно трудитесь, — говорит Хао по-корейски, на мгновение отрывая взгляд от потолка. — С таким количеством практики мы станем лучшими в этом раунде.        — Конечно, — говорит Кейта, и в его улыбке сквозит яростная решимость. — Мы все приехали издалека. Только ради этого.        — Да. — Хао неохотно поднимается с пола. — Уже поздно, — говорит он. — Репетиция — важное дело, но нам нужно поспать.        Мэттью и Кейта машут всем, скорее всего, направляясь в душ. Мин тоже выходит, наклоняя голову в сторону Хао в легком поклоне. Куанджуй задерживается в дверном проеме, глядя на Хао сверху вниз.        — Чего не встаешь, — говорит Куанджуй.        — Иди, — ворчит Хао. — Прямо сейчас у меня едва хватает сил пошевелить пальцем. Я просто немного полежу тут.        Джуй удостаивает ответ фырканьем:        — Как скажешь, лидер. — Тогда он останавливается как вкопанный. — Если я снова застану тебя за еще одной ночной репетицией...        — Нет, нет, — Хао машет руками, но улыбается. Все угрозы Джуя были сказаны с заботой. — Правда. Мне просто нужна минутка. Я старый.        — Мы одного возраста, — невозмутимо отвечает Джуй.        — Мы оба старые? — говорит Хао, на что Джуй издает смешок.        — Если я увижу, что ты себя изводишь, я сам вытащу твою задницу отсюда, — произносит Куанджуй по-китайски, делая при этом движение пальцем, словно разрезая шею. — Понятно? — говорит он ангельски, сияя при этом в камеру.        Хао смеется, запрокидывая голову и забывая при этом, что он сидит у стены. Издается громкий глухой звук.        — Ай, — шипит он.        — Ой, — говорит Джуй, сочувственно морща нос. — Ты в порядке?        — Да, просто дай мне немного здесь полежать. В душевых все равно сейчас много людей.        Джуй уходит, весело помахав рукой и тихо щелкнув дверными петлями, и Хао остается в комнате один. В тренировочных залах нет окон. Есть просто Хао, уставившийся в потолок, и отражение Хао, уставившееся в потолок вместе с ним. В наступившей тишине чувствуется беспокойство. И следующие несколько месяцев он проведет в этих унылых стенах — прославленный заключенный, гоняющийся за светлым будущим, которое не совсем кажется реальным, потому что ему двадцать два, и, возможно, он опоздал на два-три-четыре-пять лет, чтобы реализовать все, чего хотел.        И Boys Planet — это именно то, чего он хочет, но от всех этих людей и шума возникает чувство клаустрофобии. Возможность того, что дебют будет очень близко и очень далеко одновременно, слишком реальна, и ему как будто бы хочется забраться на крышу здания и закричать. Да, вдобавок ко всему, быть арестованным за нарушение общественного порядка будет просто замечательно для его репутации айдола.        — Хао-хен? — Дверь со скрипом отворяется.        — А! — Хао вскрикивает от удивления, снова ударяясь головой о стену. На этот раз звук получается громче.        — Хен! — Это Ханбин бросается вперед, чтобы обхватить его лицо руками, потому что а кто же еще мог так отреагировать? — Ты в порядке?        У него грубые руки, и Хао находит забавн(о грустн)ым то, что он уже знает, где именно находятся мозоли на ладонях, которые потирают голову Хао от изгиба щеки к затылку, проверяя, нет ли там шишки. Ханбин выглядит растрепанным, волосы мокрые, щеки розовые. Он только что принял душ и смотрит в глаза Хао с гораздо большим беспокойством, чем того требует ситуация.        Хао знает, насколько близко они находятся, но чувствует это только по тому, как дыхание Ханбина, прохладное, как мята, щекочет его волосы. Дуновение воздуха поднимает его челку к бровям. Взгляд Хао скользит вверх, затем вниз, и он не может не отвести взгляд, когда видит, как румянец Ханбина стекает за воротник его майки с глубоким вырезом.        — Я в порядке, — говорит он, кладя свои руки поверх рук Ханбина, чтобы мягко отстранить его. Он чувствует, как его уши начинают ужасно гореть при соприкосновении. — Просто неуклюжий.        — У тебя и правда плохое равновесие в сравнении с тем, какая у тебя хорошая координация движений, когда ты танцуешь, — бормочет Ханбин, находясь лишь ненамного дальше от Хао, чем он был раньше. Хао видит белые следы зубной пасты на слишком розовой верхней губе Ханбина, еле заметные, невидимые для того, кто находится хоть чуть-чуть дальше.        Отсутствие окон кажется большим благословением, чем казалось раньше.        — У меня всегда было плохое равновесие, — тихо говорит Хао, как будто для того, чтобы это услышал только Ханбин, как будто в комнате не только они двое. — В детстве меня часто наклоняло то в одну, то в другую сторону. — Обогреватель шумит на заднем плане, радиатор все гудит и гудит. — Я думаю, что мама и дня не прожила без чувства страха, когда я был малышом — мое пребывание рядом с любой твердой поверхностью было своего рода угрозой для счастья всей семьи.        — Значит, ты всегда был таким? — Ханбин слегка откидывается назад, его легкое беспокойство сменяется весельем.        — Да. Поэтому она постоянно заставляла меня выполнять спортивные упражнения. Хотя, очевидно, ничего не помогло, — говорит он, указывая на свои конечности.        Ханбин снова прижимается к нему, когда смеется, обхватывая его рукой за спину. Они вместе прислоняются к стене, смотрят в зеркало и видят, как отражение Хао и отражение Ханбина смеются в ответ.        — Ну не знаю, — говорит Ханбин, указывая на обнаженную руку Хао. У него закатан один рукав, и Ханбин проводит пальцем по вене. Его глаза и руки движутся слишком медленно, чтобы это можно было принять за хоть что-то иное, кроме чего-то неправильного. — Похоже, ты не в плохой форме.        — Это просто элементарный уход за собой, — говорит Хао себе под нос, опуская голову. Поддерживать зрительный контакт трудно, когда пальцы Ханбина танцуют вдоль его рук. — Я же хочу стать айдолом.        — Ну да. Танцы, — говорит Ханбин. — Нельзя ненавидеть их, когда мы… вот. Пытаемся стать артистами.        — Конечно, нет, — говорит Хао. — Когда я только поступил в университет, это было весело. Таким образом я отвлекался от промежуточных или финальных экзаменов, что бы там ни напрягало меня в тот момент.        — Университет был для тебя стрессом?        — Ну да, в том смысле, что он занимал большую часть моего времени. Кроме этого? Не совсем, — говорит Хао. — Я изучал музыку. И это было шагом в правильном направлении.        — Значит тебе нравилось, но относительно.        — Да. Потому что, знаешь ли, я чуть ли не стал изучать горные породы.        Ханбин обхватывает руками свой подбородок.        — Ты сказал, что сначала собирался изучать геологию. Это звучит интересно.        — Не ври. — Хао легонько шлепает Ханбина, и Ханбин поднимает руки в знак капитуляции.        — Ладно, ладно. Но я серьезно! Думаю, ты что угодно можешь сделать интересным. Но если ты так говоришь — да, геология звучит очень неинтересно. Фу. Ненавижу геологию.        Хао качает головой:        — Ты невыносимый. — Ханбин беспомощно пожимает плечами, на его губах играет улыбка.        — Но танцы, — вставляет Ханбин, напоминая ему о предмете разговора. — Для тебя это было просто отвлечением?        — Я думаю, причина, по которой я начал танцевать, больше не имеет значения. Потому что теперь я не могу представить, чтобы меня так сильно заботило что-то другое, — говорит Хао и делает паузу, размышляя. — Хотя у меня все еще ужасное равновесие.        — Да. Этого ты изменить не сможешь, — говорит Ханбин. Мелодичное веселье, тщательно скрытое в его голосе, сияет в его глазах, и голова склоняется набок.        — Я просто работаю над этим, когда танцую. — Хао уклончиво машет рукой, и Ханбин хмыкает в знак признательности. — Дополнительная осознанность помогает установить гармонию со своим телом и все такое, но и причиняет боль очевидным образом. Много опасных ситуаций. И падений.        — Ты гений, — говорит Ханбин, легонько тыча Хао в плечо рукой, обхватывающей его бицепс. Его рука выжигает клеймо на рукаве. — Превращаешь свои минусы в плюсы.        — Мудрость из неожиданных уст, — говорит Хао. — Сон Ханбин, из всех людей, сказал что-то такое.        — Неожиданных? — произнося это, Ханбин надувает щеки. — Я очень мудрый.        — Самый мудрый, — говорит Хао, подавляя желание наклониться ближе, погладить Ханбина по голове или просто прикоснуться. Это не тот первобытный порыв, который очень метко описывается как милая агрессия, когда ему хочется сжать щеки Юджина или взъерошить волосы Олли. Это другое, и Хао не совсем уверен, есть ли у него на данный момент возможность понять, почему.        Он топит эту тяжелую, необдуманную мысль глубоко в себе. В его глазах мерещатся фразы, почему я хочу прикоснуться к нему, и ты знаешь почему, головокружительно чередуясь друг с другом.        — Хен, — говорит Ханбин.        — Мм, — говорит Хао.        — Хееееееееен, — произносит Ханбин, излишне растягивая слог. Его голова парит прямо над плечом Хао.        — Если бы я не знал тебя лучше, я бы подумал, что ты ноешь ради моего внимания. — Хао поворачивается, чтобы посмотреть на него, и это, возможно, становится ошибкой. Потому что теперь он может сосчитать ресницы Ханбина, все еще немного влажные и слипшиеся после душа, и нежно-розовые пятна румянца на его носу и щеках. Хао отводит глаза, и они закрываются. Момент для того, чтобы он успокоился.        — Может, я это и делаю. — Голова Ханбина теперь полностью покоится на плече Хао, ладонь все еще горит на его руке, волосы слегка задевают подбородок.        — Ты демон, — стонет Хао. И он должен оттолкнуть его — он правда не из тех, кто будет вести себя тактильно с друзьями, тем более в таком виде. Но он этого не делает. — Демон эгье. Невероятная заноза.        Надо отдать ему должное, Ханбин даже не смущается.        — Что ж, у этого демона есть вопрос.        — Задавай.        — Хао-хен, уже поздно, не думаешь?        — Это правда. — Хао моргает, глядя на настенные часы, секундная стрелка быстро ползет по часовой стрелке, пересекая отметку «один час».        — Так почему ты не спишь? — Хао чувствует, как Ханбин говорит, еще до того, как слышит это, по грохоту его голоса у себя за плечом. Это наводящий вопрос с четкой целью вытянуть из него что-нибудь.        — Я мог бы спросить тебя о том же, — Хао приподнимает бровь.        — Я только что принял душ. И закончил репетировать совсем недавно.        — И ты не пошел сразу спать после тренировки? — Вероятность того, что Ханбин не будет перенапрягаться сегодня — или вообще когда-нибудь — была близка к нулю. И судя по тому, как безвольно обмяк Ханбин рядом с ним, похоже, его подозрения были верны. И если Ханбин закончил раньше Хао, как казалось, то это могло быть только потому, что он встал на час раньше.        — Нет, — сказал Ханбин. — Мне нужно подзарядить свою социальную батарейку перед сном.        — Заряжаешь социальную батарейку, общаясь с людьми?        — Я экстраверт. — Ханбин еще ближе наклоняется к Хао, перенося вес тела на его колени, когда переворачивается. — Мы так делаем.        — Что, если я устал? — постановочно вздыхает Хао. Он не смотрит на Ханбина, боясь, что это будет слишком, и вместо этого смотрит на них двоих через отражение в зеркале напротив. — Слишком устал, чтобы иметь дело с тобой, требующим моего внимания?        — Тогда я бы ушел, — медленно произносит Ханбин. Даже не колеблется. — Но я думаю, ты бы этого не захотел.        — Почему это?        — Ты кажешься напряженным. — Пальцы на его бицепсе разжимаются, барабаня по спине, спускаясь по позвоночнику.        — С чего ты это взял?        Это наводит Ханбина на длинный разговор о вещах, которые напрягали его мышцы, когда он занимался профессиональными танцами («эти кроссовки на плоской подошве ужасные, но не те для скалолазания, которые рекомендовала моя сестра, они великолепны»), и Хао просто слушает его, прислонившись к стене, размышляя о том, как приятно сидеть напротив Ханбина, несмотря на нарастающее влечение, которое он наполовину признает, наполовину притворяется, что его не существует. Он задается вопросом, не является ли это еще одним талантом Ханбина. Рядом с ним легко ослабить бдительность. Слишком легко.        Хао с трудом поднимается, морщась, когда хватается за спину. Он подходит к стене, чтобы выключить свет в студии. И все еще слышит скрип кроссовок у себя в голове.        — Я пойду спать. Увидимся завтра за обедом. Или в перерывах между тренировками.        — Стой, — говорит Ханбин, хватаясь за штанину его брюк, как расстроенный ребенок. — Это… Я пришел не за этим.        — Ты здесь не только ради моей замечательной компании? — Хао с любопытством поворачивается. — Я думал, ты здесь, чтобы зарядить свою... социальную батарейку.        — Помимо замечательной компании, — говорит Ханбин, — не думай, что я не заметил, как ты держишься за спину.        Хао моргает.        — Ты заметил.        — Ты думал я зря говорю о болях в мышцах? — Ханбин фыркает.        — Ну, — говорит Хао, — ты много о чем говоришь.        — У меня есть решение. — Ханбин встает, снова хватая Хао за руку, и Хао удивляется, как это может быть так просто. — Давай. Пошли в мою комнату.        Хао воздерживается от комментария о том, что это очень смелое предложение, только из-за микрофонов вдоль всех стен и негромкого жужжания камер, перемещающихся, чтобы запечатлеть каждое их движение.        Ханбин закрывает за ними дверь, и Хао быстро ведут по коридору в направлении комнаты, которая, как он знает, ему не принадлежит.        Вид, открывающийся из окон коридоров, становится избавлением от клаустрофобии, которую он чувствовал в тренировочном зале. Холод превращает дождь в легкий снежок, и фонари вдоль этого причудливого комплекса в Паджу включились, освещая улицы и редкие витрины. В основном видны были только леса и сельскохозяйственные угодья, и через несколько месяцев мертвые деревья расцветут во что-то, на что можно будет спокойно смотреть.        Низкий гул пения и разговоров все еще пронизывает коридоры, потому что разговоры и шутки — это все, что есть в этих комнатах, где слишком много мальчиков и слишком мало времени, чтобы работать и взрослеть. Искать утешение друг в друге — все, что им остается.        Но комната Ханбина пуста, если не считать тусклого света лампы и дневника, лежащего на его простынях.        — Сейчас очередь Хвитэк-хена и Гювина принимать душ, — объясняет он. Хао кивает, когда Ханбин разглаживает простыни. — Можешь сесть, Хао-хен. Я бы попросил тебя снять кофту, — тихо говорит Ханбин, — и лечь на постель. Но камеры, микрофоны. Это прозвучало бы странно вне контекста. А я не хочу, чтобы это звучало странно.        — О чем ты говоришь, Ханбин? — Представления Хао о приличиях не так уж отличаются от представлений остального современного общества, и несмотря на то, что они с Ханбином стали так близки, он едва ли считает, что это хороший способ продвинуть их дружбу вперед.        — Мы должны избавиться от этой боли, — говорит Ханбин.        — Мы, — медленно повторяет Хао, перекатывая звуки на языке. — Что значит «мы»?        — Ляжешь на живот? — спрашивает Ханбин. — Если хочешь массаж. У меня хорошо получается его делать.        Боль в спине побеждает тихий голосок в голове, указывающий на надвигающуюся опасность, и он обнаруживает себя лежащим лицом вниз на матрасе, голос приглушается подушкой.        Одна из рук Ханбина ложится на его ребра, чуть оттаскивая его назад, и Хао задается вопросом, чувствует ли Ханбин, как учащается его сердцебиение, гулко отдаваясь в ребрах.        — Я часто делал массаж для своей сестры или мамы, — говорит Ханбин. — Семейное дело. Сестра, как знаешь, скалолаз, поэтому она всегда напряжена, все мышцы забиваются. Мама весь день проводит на работе стоя, так что там то же самое.        Хао чувствует, как прогибается матрас, когда Ханбин опускается на колени рядом с ним.        — Похоже, у вас в семье все трудяжки, — выдавливает Хао, слова застревают у него в горле от грубого прикосновения кончиков пальцев Ханбина к бугоркам на спине. И это правда — Ханбин действительно хорош в этих массажах, сводя на нет многочасовые изнурительные тренировки с каждым вдавливанием костяшек пальцев в кожу. Но Хао старается не дышать, и все потому, что Ханбин говорит о членах своей семьи, в то время как он считает овец и думает о голых бабушках, чтобы побороть жар, скапливающийся у него в животе.        Рука Ханбина находится между лопатками Хао.        — Прости, хен.        — Мм?        — Можно я просто... выберу ракурс получше?        — Хорошо, — медленно произносит Хао, отвлеченный катастрофой, которая происходит в его голове.        — Я, возможно, буду, немного… Близко к тебе.        — Близко, — недоверчиво произносит Хао. — Ближе, чем сейчас.        — Да. — Рука Ханбина теперь покоится у него на затылке, такая же горячая, как и всегда, и все еще шершавая на его шее.        — Честно говоря, без разницы, — сокрушенно произносит Хао. — Раз уж начал, грех останавливаться.        — Верно, — говорит Ханбин, и Хао готов поклясться, что слышит легкую дрожь в его голосе, когда он отвечает.        Затем вес Ханбина перемещается с места рядом с ним на него, тяжелое тепло разливается по спине, когда он давит на позвоночник. Да, массаж хорош для снятия напряжения, но к нему добавляется новый стресс, который приносит Ханбин, потому что, по правде говоря, боль в спине сейчас последнее, о чем думает Хао.        — У меня такое чувство, что я сейчас ударюсь головой, — жалуется Ханбин. — Не нравятся мне эти двухъярусные кровати. Теперь приходится сидеть на тебе.        — Да, — говорит Хао. — Это ужасно. Ненавижу их, — он совсем не имел это в виду. Ни капельки.        Хлопок его кофты пропускает тепло пальцев Ханбина, и подол ее задирается, так что Хао может чувствовать жар, исходящий от бедер Ханбина и распространяющийся по его спине.        — Не повреди себе пальцы, — инструктирует Хао. — Тебе они еще нужны, — большие пальцы Ханбина снова давят ему на поясницу, и на секунду становится больно, но он расслабляется, потому что в следующую секунду ему становится хорошо.        — Слишком сильно? — обеспокоенно спрашивает Ханбин, ослабляя хватку.        — На самом деле, как раз, — говорит Хао в подушку. — Это было очень хорошо. Хотя ты сам настаивал на том, чтобы сделать это.        Рука Ханбина на мгновение скользит по его волосам. В мире словно останавливается электрический ток, и реальность Хао сотрясается на целую, бесконечную секунду.        — Просто мне не нравится видеть людей в таком состоянии. — Наступает тишина, и чьи-то пальцы прижимаются к голове Хао, скользят вниз, обратно к шее, отчего у него что-то сжимается в горле. — Не нравится видеть тебя таким, — говорит Ханбин.        И в этот момент Хао вытягивает шею, чтобы посмотреть на него, и у него в животе порхают бабочки, когда он видит выражение глаз Ханбина.        Ханбин слишком прост для понимания. Слишком легко увидеть, чего именно он хочет, и это именно то, чего у них быть не может, когда горит свет и работают камеры. Хао почти жалеет, что увидел это, но не может отвести взгляд обратно.        И в прошлом Хао продолжал бы притворяться, что его влечения не существует, или ворчать на Куанджуя до тех пор, пока сам не убедил бы себя, что должен игнорировать его ради них обоих, но по большей части ради себя самого. Но в случае с Ханбином проблема в том, что у Хао никогда не возникало желания выставлять подобную защиту, потому что у самого Ханбина никогда ее не было. Он был прост, и его было легко понять, когда он изливал ему душу в кафе на Хондэ или в тренировочном зале. Может, все было решено с того момента, как он увидел эту улыбку с глуповато глубокими ямочками, затмевающими дешевый покрой его кожаных штанов и сбруи, края которой были сглажены и закруглены.        У Ханбина имеется способ превосходить ожидания Хао самым худшим из лучших методов — именно так, как он этого боится и хочет одновременно. Ханбина всегда слишком много. И это слишком хорошо для того времени, которое у них есть сейчас.        Так что Хао действительно должен остановить его.        То, что вместо этого слетает с его губ:        — Каким? — подстрекает он.        — Как будто у тебя много мыслей, — говорит Ханбин и играет с волосами Хао, накручивая прядь между пальцами. — И как будто ты не хочешь, чтобы люди знали об этом.        — Потому что я этого не хочу, — просто отвечает Хао.        — Значит, я навязываюсь? — спрашивает Ханбин, и это звучит хрупко. Нежно и еще более тихо, но в тишине комнаты кажется громким. — Я перегибаю?        — Нет, — говорит Хао. — Я не знаю, почему все в порядке, если это ты, кто спрашивает, но факт остается фактом. — Все, что говорит Ханбин, классифицируется как нечто не агрессивное, избавляющее от этого удушающего чувства в груди, которое появляется при разговоре с кем-либо еще. И это странно, потому что это чувство застойного страха — не то, о чем он хотел бы говорить даже с Куанджуем. В его груди что-то бурлит, и ему больно. — Но я не хочу, чтобы меня отвлекали. Или отвлекать тебя.        — Мы все еще можем поговорить, — настаивает Ханбин. — Мы можем поговорить о том, что ты чувствуешь, и ты можешь... не отвлекаться. — И в этих словах сквозит осторожность. Возможно, это надежда.        — Ты так думаешь? — Рука Хао, до этого просто прижимавшаяся к простыням, непроизвольно сворачивает ткань в скрученный комок.        — Думаю, да, — говорит Ханбин, и они снова ходят по кругу, мешанина из двух неразрешимых загадок, треугольников Пенроуза, переплетенных друг с другом. — Мы оба достаточно сосредоточенные, чтобы не отвлекаться.        — В итоге, — говорит Хао, — видимо, именно к этому все и сводится. Тогда и ты поговори со мной. — Хао переворачивается на спину, чтобы посмотреть Ханбину в глаза. Он наблюдает, как Ханбин с трудом сглатывает. — Помешай и мне тоже. Сделай это в ответ.        Репутация Хао и без того шаткая, неопределенная вещь, висящая на волоске паучьего шелка, и он не может точно определить момент, когда она оборвалась. Возможно, это произошло, когда Ханбин скользнул рукой по его лопаткам или когда его пальцы запутались в его волосах. Но его будущее — будущее всех остальных трейни этой чертовой компании — может зависеть от того, что он сможет сделать в течение следующих нескольких месяцев. Это не так уж много времени. В конце концов, Земля продолжала вращаться, даже если он просто сидел здесь, в Паджу, оставаясь на одном месте.