the allegaytions

— Хен, тебе нужно успокоиться, — говорит Гювин. — Хоть раз в жизни позволь себе расслабиться, как нормальный человек. Иди съешь шоколада. Или, не знаю, облегчи себя... как-нибудь. — Рики выглядывает из-за их спин. — Я надеюсь, ты понимаешь, насколько неправильно это звучит, — чопорно говорит Хао, вертя ручку между указательным и большим пальцами. — Не очень-то похоже на слова айдола. — Боже, ты же знаешь, что я не это имел в виду. — Раздается звук шуршащей ткани и простыней, и вскоре он переходит в характерный звук пружин матраса, прогибающихся под длинным телом Гювина, когда он плюхается лицом в кровать Хао. Хао резко оборачивается. — Эй! Никакой верхней одежды на… — Так и знал, что ты это скажешь, — ухмыляется от уха до уха Гювин, одетый в простую синюю пижаму, предоставленную для группы K. Из-за этой одежды он немного похож на ребенка-переростка и тюремника одновременно. Хао цокает языком. — Разрешаю. — Он возвращается к своему учебнику корейского, прищуриваясь на буквы. — Я бы попросил тебя помочь, поскольку ты носитель языка, но... — Хен, я не так уж много спал на уроках, — протестует Гювин, размахивая руками, голова все еще лежит на подушке. — Мой корейский довольно хороший. Многозначительная пауза затягивается сама собой. — Ладно, вау. Я чувствую осуждение от вас обоих. Я закончил школу все же! Хао издает смешок, а Рики просто улыбается в молчаливом изумлении. — Ты же знаешь, что мы просто шутим. — Неважно, — Гювин ворчит, надувшись. — Я просто хотел сказать, что тебе следует сделать перерыв, Хао-хен. Например, принять долгий теплый душ. Или поговорить с Куанджуй-хеном! Ты расслабляешься, когда разговариваешь с ним. — Или когда забавляешься с Ханбин-хеном. — Рики поднимает взгляд, и его проницательные глаза на мгновение встречаются с Хао. — Забавляюсь, — повторяет Хао. Его ручка падает на книгу. — Как это…? — Наверное он о том, как вы ведете себя друг с другом. Как глупая пожилая пара, и вечно спорите, но не пытается обидеть друг друга, — вмешивается Гювин, его голос все еще приглушен, так как он говорит в простыни. Рики просто смотрит на него, что, как Хао знает, является молчаливым согласием. Хао снова берет ручку и постукивает ею по бумаге своего учебника. 인연, пишет он. 인연. Он стирает и пишет снова. На этот раз лучше. Буквы становятся более четкими. На самом деле прямого перевода этого слова нет, можно сказать, оно является эквивалентом судьбы, но по отношению к людям — встреча между двумя людьми, которая должна была произойти. Неизбежность. Как ему следует это сформулировать? Он обреченно черкает что-то на полях бумаги, пытаясь придумать лучшее определение. — Просто так мы, взрослые, разговариваем, — возражает он, широко раскрыв глаза в притворной невинности. — Такому ребенку, как Гювин-и, не понять. — Да, хен. Рад, что есть кто-то, кто находится на том же ментальном уровне, что и наша бабушка, — легкомысленно вздыхает Гювин, снова плюхаясь в кровать. — Я думал, что навсегда останутся только тетя Хао и Куанджуй-хен. — Гювин, имей уважение к старшим, — Хао снова цокает языком, но в его словах нет злобы. — Но хен. Ты и Ханбин, — Рики произносит это как утверждение, но это скорее вопрос, и его настойчивость настолько редка, что Хао чувствует, как ответ застревает у него в горле. — Мы просто... Вы же знаете, это все из-за того, что мы центры. Мы должны вести себя вежливо перед камерами, иначе нас могут, — возражает он, неопределенно махнув рукой, натягивая очки повыше на нос. Они улавливают суть происходящего. Монтаж может сотворить чудеса (в негативном смысле) с хорошими отношениями. — Держаться за руки — это часть «вежливости»? — невозмутимо спрашивает Рики по-китайски, и сердце Хао замирает от удивления, которое он должен был предвидеть, хотя он старается, чтобы на его лице этого не отразилось. — У меня просто руки быстро замерзают, — говорит Хао себе под нос, поправляя очки еще выше, случайно сбивая их набок. — Гювин, разве у Юджина не было домашнего задания по английскому, с которым он попросил тебя помочь? — Было. — Гювин, наконец, приподнимается с простыней, расплываясь в улыбке. — Хотя я не думаю, что буду заниматься этим сейчас. Команда Love me right группы K собирается пойти перекусить в кафетерий. Пойдете со мной? — Провести время с вами, громкими малышами. — Хао думает о своих ноющих мышцах и о том, что ему нужно изучать корейский, и внутренне вздыхает. — Ура. — Как ты мог сказать такое о Хвитэк-хене? — Гювин притворно ахает. — О нашем образце для подражания? О нашем вроде как сонбэ? — Ты знаешь, что я имел в виду. — Хао щелкает ручкой и закрывает учебник. — Я знаю, что я твое все, хен. — Гювин слезает с кровати, чтобы обнять Хао за плечи. — Все, как и во фразе «все мои проблемы», — уклоняется Хао. — Вечно ты забываешь, какой ты большой. — Хао задыхается от удушения очень решительного слона. — У тебя рост более ста восьмидесяти сантиметров, и ты вполне взрослый мужчина, Гювин. — Я родился в две тысячи четвертом году, — говорит Гювин. — Я едва стал совершеннолетним и только недавно окончил школу. Я еще ребенок. Рики демонстративно игнорирует его. — Сделай перерыв, хен, — говорит Рики по-китайски, нахмурив брови. — Давай поедим. Твоего терпения на Гювина хватает всего на час, — добавляет он по-корейски. Гювин хмурится: — Ты что, сменил язык только для того, чтобы подколоть меня? Хао приподнимает бровь: — Рики, ты ведь просто голодный, нет? — Робкий кивок подтверждает данный факт. — Тебе все равно следует сделать перерыв, — беззаботно говорит Гювин. — Еда — это топливо! — Нет, если питаться так, как ты. Это уже не топливо, а одни химикаты, — фыркает Хао. — Ауч, — говорит Гювин, отстраняясь от Хао. — Ладно, — говорит Хао, кивая Рики и взъерошивая волосы Гювина. — Перерыв так перерыв, — говорит он. — Хен, ты худший пример отца и старшего брата на свете, — говорит Гювин. — Никто никогда не встает на мою сторону… Остались только я и Юджин против всего мира. — Да, да. — Хао приобнимает их обоих. — Мы все любим друг друга, я знаю. В коридоре прохладно и довольно пусто, или настолько тихо, насколько это возможно для общежития, рассчитанного на девяносто восемь человек. Хао отчасти хотелось бы, чтобы здесь было не так шумно, но он знает, что будет скучать по крикам в коридоре, как только они стихнут хотя бы ненадолго. Общежитие большое, а кафетерий далеко, но довольно скоро он замечает Ханбина, который машет рукой и смотрит на них, как детсадовец, ищущий своих родителей, широко раскрыв глаза. Крошечный кусочек его живота становится заметным из-за поднятой руки. Эти его майки и правда разрушали жизнь Хао. Хао выстраивается в очередь к Гювину за едой, хаотично накладывая на поднос овощи, белки и минимальное количество углеводов, доблестно пытаясь заставить Гювина положить на его тарелку больше здоровой пищи. Затем он поворачивается, и, к его удивлению, Хвитэк обнимает Ханбина за плечо. Гювин бросается обниматься, как только видит Ханбина. Хвитэк убирает руку с плеча Ханбина, чтобы не попасть под перекрестный огонь двух гигантских щенков. Это милая картина, Ханбин выглядит почти хрупким рядом с длинной фигурой Гювина, они оба в своих однотонных командных куртках. Их улыбки слишком лучезарны. Хао чувствует, как неприятное чувство колеблется у него в животе, которое он не хочет признавать за его уродливость. Гювин на самом деле всего лишь ребенок, но это чувство — волна неуверенности, к которой он не может полностью подготовиться или предотвратить. — Ну надо же, какие люди, — говорит Гювин. — Посмотрите, кого я привел! — Чем вы все занимались? — спрашивает Ханбин, прикусив нижнюю губу и поигрывая палочкой для еды. — Я? Изучал корейский язык. Он? Отвлекал меня. Рики? Занимался своими делами. — Ты всегда учишься. — Гювин засовывает руки в карманы. — Я не отвлекал тебя... — Он превращает свои щенячьи глазки в оружие. — О, Гювин-и, — ласково говорит Ханбин, и Гювин по-щенячьи прижимается к нему, как и всегда. — Хен, ты ждал нас, — говорит Гювин, опускаясь на стул напротив Ханбина. Рики перебирается на сиденье слева от него, а Ханбин перемещается направо. — Конечно. — Хвитэк откидывается на спинку своего сиденья. — Наслаждайтесь едой, ребята. Сегодня все очень вкусное. — Хао-хен и Ханбин-и-хен просто едят одно и то же каждый день, — жалуется Гювин. — Серьезно, неужели им не надоедает каждый день есть эти странные салаты? Ханбин делает паузу, чтобы прожевать, его щеки полные и мягкие, прежде чем ответить: — Это идеальное сочетание белков, жиров и углеводов. — Хен, ты такой любитель спорта, — нахально говорит Гювин. — Твои мышцы будут сумасшедшими, — подмигивает он, и Ханбин беспомощно смеется, ямочка снова появляется на его щеке, легко становясь фокусом внимания Хао. — Неудивительно, что ты все еще растешь, — добавляет Хао, разрезая курицу. — Я должен выглядеть наилучшим образом для фанатов, — говорит Ханбин, подмигивая в камеру, установленную над ними. Какая подлиза, изумленно думает Хао. Он и правда знает правила этой игры. — Ты бы сделал что угодно, если бы это приблизило тебя к тому, чтобы стать айдолом? — Хвитэк поддразнивает, и Ханбин на самом деле задумчиво мычит в ответ. — Мне кажется, да, — отвечает Ханбин. — Это сейчас для меня важнее всего, поэтому конечно я хочу сделать все, что в моих силах, чтобы добиться этого! У Хао в голове мелькает мысль о бедре Ханбина, прижимающемся к его собственному бедру под столом, и о том, как он чувствует исходящий от него запах мыла и сахара каждый раз, когда поворачивается к нему так близко. Он отбрасывает эту мысль ради другой, более уместной. — Важнее всего? — спрашивает Хао. — Я думаю, — тихо говорит Ханбин, заглушая свой микрофон до такой степени, что его почти не слышно, и, о, как же он умен, — если бы я влюбился в кого-нибудь, это тоже стало бы важнее всего. — Приоритеты работают не так, — смеется Хао, качая головой. — Только что-то одно может быть самым важным. — Иначе это уже не превосходная степень, — говорит Хвитэк с понимающей улыбкой. — Думаю, я лучше всего в этом разбираюсь. Одновременно может иметь значение только что-то одно. — И ухмылка Хвитэка пронизана знанием о том, что может быть потеряно, и на краю чего они балансируют. — Хены, я думаю, вы упускаете суть, — внезапно говорит Рики. Хао поворачивается. Его бедро прижимается ближе к бедру Ханбина, и он не хочет отстраняться. — В чем же она тогда? — шутит Хвитэк, поддерживая непринужденную атмосферу. — Ты бы отказался от здорового питания ради любви? — Нет, — говорит Ханбин так тихо, что они едва слышат. — Я думаю, что когда-нибудь жизнь может подкинуть нечто большее. Так что, возможно, придется выбрать что-то другое. В конце концов, я так делал раньше. В обеденный ажиотаж кафетерий выглядит броско, туда-сюда снуют стажеры, звук на заднем плане усиливается от легкого бормотания до продолжительного гула. Их разноцветные футболки окрашивают простые белые стены обеденного зала в розовый и голубой цвета, и Хао считает, что улыбка Ханбина по-прежнему самая яркая даже на этом фоне. Затем Хвитэк меняет направление разговора, чувствуя, что он стал слишком откровенным, может, даже опасным. Они говорят о чем-то бессмысленном, Ханбин присоединяется к обсуждению и рассказывает о случае, когда они с Мэттью пошли за обувью, и Мэттью приняли за его младшего двоюродного брата или что-то такое — затем он почти взрывается, надувшись так, как может только Ханбин: — Я правда выгляжу таким старым? А он таким молодым? — И каждый испытывает к нему абсолютное, тотальное, вызывающее отвращение сочувствие. Хао чувствует, как уголки его губ приподнимаются, когда Ханбин с понимающим видом жалуется на изучение китайского языка, в точности передавая все свои впечатления от занятий с Хао, и Хао прячет свою улыбку за ладонью, просто потому что это еще не то, чем он готов поделиться с Ханбином. Может быть, Рики прав (неудивительно), и Гювин тоже (удивительно), и Ханбин стал тем самым человеком, с кем он может отключать свои мысли. Ханбин ест аккуратно, но каким-то образом умудряется заляпать подбородок кусочком овоща. На автопилоте Хао протягивает свой большой палец, чтобы смахнуть крошку. Его уши горят от пристального внимания окружающих. — Не думал, что ты такой неряшливый, — беспомощно говорит Хао. — А, — говорит Ханбин, глядя на него широко раскрытыми глазами. — Прости. — Рики пристально смотрит на Хао, явно не впечатленный этой ситуацией. Хвитэк открывает рот, чтобы что-то сказать, а затем закрывает его. — Я наелся! — Гювин притягивает к себе всеобщие взгляды, и вау, слава богу. Еще секунда этих взглядов на Хао, и он думает, что его уши отвалились бы от головы от того, насколько горячими они стали. — Гювин, пожалуйста, вытри рот, — фыркает Хао и тянется через стол, чтобы вытереть ему губы. Взгляд Ханбина задерживается на его руке, моргает он при этом медленнее. — Вы очень близки, — говорит Хвитэк с набитым ртом, прикрывая при этом губы рукой. — Кто? Я и Гювин? — Хао непринужденно перехватывает. — Да, мы не в одной команде, но все эти годы совместного проживания, — смеется он, — были чем-то вроде... Как бы это назвать. — Опытом сближения, — предлагает Гювин. — Мы все сблизились из-за моей великолепной готовки, — радостно говорит он. — Несъедобной готовки, — насмехаясь, шепчет Хао под фырканье Рики. — Его еда — это преступление, — говорит Рики с невозмутимым видом. — Все трейни Yuehua близки, — говорит Гювин, игнорируя шутки про его кулинарные навыки. — Даже с девочками, — говорит он. — Да, — кивает Рики. — Я помню, Хао-хен всегда был очень близок с Цзыгэ-цзецзе до того, как она вернулась в Китай. — Мы все еще поддерживаем связь, — небрежно говорит Хао. — Это редкость, — говорит Ханбин, моргая теперь немного быстрее. Хао думает, что делай он это чуть быстрее, то начался бы мини-ураган из-за длины его ресниц и скорости каждого моргания. — Да, — говорит Хао. — Мы тренировались в довольно сплоченной обстановке. Вместе ходили на курсы корейского языка. Но на деле никогда не гуляли вместе, знаете же, как это бывает у стажеров. — Это было сколько, полтора года назад? — Теперь глаза Ханбина впиваются в лицо Хао. — Я не могу поверить, что ты так быстро всему научился, — говорит Хвитэк, качая головой. — Серьезно, Хао, ты какой-то гений. — Хен суперумный, — вмешивается Гювин. — Ну правда, поступить в такой университет, и потом так быстро принять подобное решение… так решительно. Это наш Хао-хен, — говорит он, похлопывая Хао по свободной руке. — Такое чувство, что я принял это решение быстро, — говорит Хао, играя с остатками еды на своей тарелке. Он переворачивает на подносе лист салата романо раз, затем еще один. — И я думал, что был уверен в себе, когда принял его. Но кажется, что только недавно я стал по-настоящему уверен, что это именно то, чем я хотел заниматься. Ханбин внимательно кивает, надувая щеки и продолжая жевать, совсем как хомяк, ревниво набивающий щеки семечками. Однако тепло, разливающееся у Хао в животе, не имеет к этому никакого отношения, думает он. Наверное. — Думаю, недавние выступления, — его мысли возвращаются к правильности пребывания на сцене, в центре внимания. К тому, каково это — танцевать напротив Ханбина и к огню в его глазах, — отчасти убедили меня в том, что я хочу заниматься этим всю жизнь. Не говоря о плане действий на случай, если что-то пойдет не так, который у меня есть наготове. Я хочу рискнуть всем ради этого — и, может быть... Теплая тяжесть ноги Ханбина снова дает о себе знать, а рука Ханбина оказывается на его колене, большой палец медленно проводит по его штанам, вызывая электрический ожог, который Хао не может удостоить уместным ответом. — Я рад, что сделал это, — заканчивает Хао с пересохшим горлом. — Просто встречаясь с фанатами... Тот факт, что так много людей, которые поддерживают меня, хотят видеть меня на сцене… заставляет меня радоваться, что я здесь. Я хочу заниматься этим вечно. — Большой палец Ханбина чертит узоры на его колене. — То выступление заставило меня понять, что я не просто хочу быть здесь, но и хочу победить. Я хочу, чтобы на меня смотрело больше людей. Хвитэк смотрит на них и в этот момент наполовину встает со своего места, так как давно закончил есть. — Хорошо, что ты так уверен, — говорит Ханбин, улыбаясь. — Потому что я собираюсь выступать на сцене до тех пор, пока не стану морщинистым и старым, так что я еще долго буду твоим соперником. И кстати, это я собираюсь победить. — Ханбин мягко толкает его локтем, все еще не убирая руку с колена Хао. — Почему ты это говоришь? — Хао дразнит. — Настолько хочешь превзойти меня? Собираешься стать первым дедушкой-айдолом? — Знаешь, я буду лучшим дедушкой-айдолом, — говорит Ханбин. — Мои кости не будут скрипеть, как твои. Хао беспомощно смеется. Это почти рефлекс, вызванный страхом, который, как он чувствует, расцветает в его груди от чудовищности того, чем все это может стать. Он смеется всем телом, как будто это сотрясает его изнутри. Ханбина тоже сотрясает смех, ужасно и сильно, поскольку выбивает ритм в его груди. Рики медленно моргает, прищуривая глаза. — Гэгэ, — говорит он по-китайски. — Ты закончил есть? — Наверное, а что? — спрашивает Хао. — Я думаю, нам следует вернуться. — Трейни начинают расходиться по своим комнатам и тренировочным залам. — У меня есть дела. — Лоб Рики нахмурен, и он явно озабочен какой-то проблемой, которая беспокоит его команду. Хао делает мысленную пометку спросить его об этом позже. — Точно. — Гювин встает, с явной неохотой забирая свой поднос с собой. — Спасибо, что поели со мной, хены и Рики! — Ты будешь делать то домашнее задание? — Хао спрашивает Гювина, и тот смущенно кивает. — Но наверное после того, как сыграю в ту карточную игру с Юджин-и и Юнсо, — говорит он. — Главное, не забудь про задание, — легкомысленно говорит Хао. — На данный момент оно висит на тебе. — Да, сэр, — шутливо отдает честь Гювин, забавляя других. — Не засиживайся допоздна, хен, — добавляет Гювин с необычной остротой во взгляде. — Вообще-то, вы двое. — Хмм? — спрашивает Хао, застигнутый врасплох. — Хао-хен, ты же опять засидишься до поздней ночи, заучивая дополнительную хореографию или что-то еще вместо того, чтобы хоть раз сделать перерыв, — говорит Гювин. — И, честно говоря, Ханбин-хен, я тоже не верю, что ты найдешь время отдохнуть. — Если нам будет нужен перерыв, мы сделаем его вместе, — спокойно говорит Хао. Он легонько постукивает Ханбина по запястью, обхватывая его своей рукой. — Я сам вытащу его из тренировочного зала. — А, — говорит Ханбин, глядя на свое запястье, зажатое в руке Хао. — Не возражаешь, если я позаимствую его на секунду? — Хао окликает Хвитэка. — Мы закончили вечернюю тренировку, — объявляет Хвитэк. — Делай, что захочешь. — Давай прогуляемся, — говорит Хао. — Хорошо, — говорит Ханбин и сияет от радости. — Мы в мою комнату. Мне нужно подготовиться к войне. — Рики качает головой и слегка кланяется им, когда уходит, обнимая при этом Гювина. — Война? — спрашивает Ханбин. — Холодная, — вздыхает Хао. Комната Хао находится в углу коридора. В ней нет окон — ни в одной комнате их нет. Здесь прибрано, единственный беспорядок — слегка неубранная кровать и разбросанная косметика на тумбочке. Ханбин снимает ботинки и стоит в ожидании. — У тебя в комнате так чисто, хен, — говорит он, и в его словах присутствует оттенок удивления. — Ты ожидал, что тут будет грязно? — Хао приподнимает бровь. Он достает пуховик, чтобы вручить Ханбину. — Вот, чтобы тебе не пришлось возвращаться в свою комнату. — Ханбин берет его, на время накидывая на плечи. — Спасибо, — краснеет Ханбин, осознание приходит к нему с опозданием. — Нет, нет! Я не называю тебя грязным! — Он испуганно машет руками и замедляется только тогда, когда понимает, что Хао улыбается. — Ага, — Хао натягивает куртку и одаривает Ханбина улыбкой. Ханбин расслабляется от облегчения, почувствовав тепло. — Просто я раньше жил в одной комнате с Мэттью, и не то чтобы он неряха, но... — Хао в ответ приподнимает бровь. — Ты что, заставляешь его поддерживать чистоту в комнате? — спрашивает Ханбин. — Я не заставляю людей что-либо делать, — улыбается Хао, придавая своей улыбке немного лукавый оттенок. — Я заставляю людей хотеть это сделать. — Вау, психологические игры, — бормочет Ханбин себе под нос, слегка нахмурившись, и это заставляет Хао рассмеяться. Его хмурый взгляд не совсем осуждающий, просто задумчивый. — Это как-то по-злому, хен. Не думал, что ты такой. — Манипуляции не всегда используются во зло, — пожимает плечами Хао, надевая вторую куртку и застегивая молнию до шеи. — Я просто создаю удобные мне ситуации.

☆

Зимой в месте, где они живут очень тихо и безлюдно, что совсем не похоже на яркий шум ночной жизни Сеула. Здесь ничто не отвлекает; и это сильно отличается от той обстановки, в которой Хао жил до шоу. Общежитие стажеров Yuehua находилось в самом сердце Каннам-гу, в двух шагах от Итэвона; городской шум вползал в тесную квартирку и заполнял собой все пространство. Но взгляд Ханбина, устремленный на Хао, ошеломлял почему-то больше (но гораздо меньше раздражал), чем любой из городских пейзажей, которые Хао когда-либо видел. — Ты всегда мерзнешь. — Ханбин улыбается, и каждая его ухмылка почти подрывает решимость Хао. Он в бледно-розовом пуховике Хао, который был выдан работниками шоу группе G. Сам Хао считает пуховик слишком тонким, чтобы согреть его до нужной температуры, в то время как Ханбину он в самый раз. Хао смотрит на то, как беззастенчиво Ханбин носит его цвет, его имя, распластанное на спине. Разве для него это не странно? — Ты это уже говорил. — Хао поглубже засовывает руки в карманы. — Несколько раз. — Я знаю, но мне всегда кажется, что это стоит упомянуть. — Сейчас зима, — огрызается Хао в ответ, но предполагаемый яд испаряется, когда Ханбин плотнее оборачивает шарф Хао вокруг своей шеи, нежными руками разглаживая шерсть, прежде чем завязать ткань узлом. — Было бы странно, если бы мне не было холодно. — Ну то есть, — начинает Ханбин и поднимает взгляд от шарфа, — по твоим меркам, не слишком ли холодно находиться на улице? — Флисовая куртка Ханбина огромна, кончик носа Хао покраснел, из-за чего он мог бы выглядеть смешно, но как бы не так. — Я знаю, что для тебя это идеальная температура, — фыркает Хао. — Все в порядке. Я уже привык. — Я просто чувствую себя немного неловко, — говорит Ханбин. — Мы гуляем рядом с озером, и ты мерзнешь. Ты и в общежитии пуховик не снимаешь, хотя у нас там отопление. Точно не слишком холодно? — Совсем чуть-чуть, — говорит Хао, потирая при этом руки. Он дует на ладони, потому что ему кажется, что он теряет чувствительность пальцев — вполне может случиться такое, что он станет первым трейни, отморозившим себе пальцы на национальном телевидении. — В теории я мог бы замерзнуть до смерти, но это только «в теории», так что. Не будем. И холод правда пробирает Хао до костей. Ужасает то, как быстро он замерзает, выставляя на всеобщее обозрение всего себя. Его чувства покрываются коркой льда, когда он пытается поставить свою жизнь на паузу, чтобы она была приемлемой, презентабельной для всех. Для кого угодно. Может, Хао действительно медленно заледеневает. У его холодного сердца замедляется биение, чтобы весь мир смог лицезреть рождение звезды. Может, его сердце, бьющееся в два раза медленнее обычного, пока является даже плюсом. Потому что его мысли движутся неторопливее, скорее как поток, чем как снежная буря, когда он находится рядом с теплыми глазами Ханбина и его улыбкой с ямочками на щеках, которая так легко переходит в смех. Тепло и пугающе то, как иней на его груди грозится растаять, когда он идет рядом с Ханбином. И Хао боится, что чувства, которые он закопал в снег, вернутся с удвоенной силой. — Нет. — Хао смотрит чуть ниже глаз Ханбина, на его румяные щеки и розовый нос. — Со мной все в порядке. Это ведь я попросил тебя пойти погулять со мной, глупый. — Грубо, — надувает губы Ханбин, что представляет опасность для сердца Хао. — Я думал, что нравлюсь тебе, хен, — беззаботно говорит он, и Хао пожимает плечами. — Сейчас все соревнуются, — качает головой Хао. — Прости. — Ну, в этом соревновании, — говорит Ханбин, наклоняя свое тело вперед, чтобы встретиться с Хао, который стоит лицом вперед, — я искренне верю, что выиграю, — говорит он. Его слова звучат не надменно, а спокойно и убежденно, подкрепленные часами и годами тренировок. — Ну, — улыбается Хао, — я ненавижу проигрывать. Так что напрягайся на здоровье. — В глазах Ханбина горит неудержимый жар, и сердце Хао замирает сильнее всего, когда он видит эту эмоцию — бесстрашие. Он солгал бы самому себе, если бы не признался, что это было его самое любимое выражение лица Ханбина. — Никто не любит проигрывать, — говорит Ханбин и, произнося это, каким-то образом хватает Хао за руку, засовывая их сцепленные ладони в свой карман. У него теплые руки, и Хао чувствует, как Ханбин проводит по мозолям на кончиках его пальцев, по рассеченной коже и шероховатостям на ней — воспоминания о часах игры на скрипке и виолончели все еще живут на его теле. Грубое тепло костяшек Ханбина на холодных пальцах, и позвякивание мелочи в его кармане возвращают Хао к настоящему моменту. — Но сейчас оно уже меньше ощущается, не так ли? — говорит Ханбин. — Что? — Соревнование. — Для меня оно все еще ощущается, — говорит Хао. Он слишком осознанно ко всему подходит, чтобы забыть. — Только когда я с тобой, я не так сильно все это ненавижу. — Ты ненавидишь это? — спрашивает Ханбин. Хао вздрагивает, когда холодный воздух ударяет ему в нос, и Ханбин сжимает его руку. Он снова делает это — эта его привычка водить большим пальцем по всем доступным конечностям Хао, на этот раз по его руке. — Нет, — честно отвечает Хао. — Но это стресс — беспокоиться о стольких вещах сразу. — Да. Это давит на мозги. Просто психологическая война какая-то, — говорит Ханбин, слегка постукивая Хао по голове свободной рукой. Хао мысленно отмечает незнакомое ему слово. — Точно, — говорит Хао. — Так ты поэтому попросил меня прогуляться? Ты меня отвлекаешь? — игриво спрашивает Ханбин, и от его улыбки уши Хао становятся розовыми и горячими. — Держу своих врагов поближе, — говорит Хао, когда плечо Ханбина ударяется о его плечо. — Гуляешь с врагом, — говорит Ханбин, выдыхая клубок белого дыма, который виден в тусклом свете уличных фонарей. Хао моргает, глядя на него. — Я не знаю, так ли все просто, — говорит Хао. — Наше поле битвы — это поле общественного... восприятия, — он тщательно подбирает слова. — В каком-то смысле мы оба можем победить. — Поле битвы, — смеется Ханбин. — Серьезно, хен, какие книги ты читал? — У меня был небольшой период изучения истории, — говорит Хао наполовину защищаясь, наполовину побежденный, чувствуя, что краснеет. — «Троецарствие» — очень интересный роман. — Возможно, тебе понадобится попрактиковаться в разговорном корейском, — говорит Ханбин. — И я думаю, что знаю кое-кого, кто может помочь с этим. — Я думал, мы уже пообещали друг другу языковой обмен, — говорит Хао, склонив голову набок и бросая взгляд в сторону озера. Оно мерцает ярче в лунном свете, тонкий отблеск льда кажется прозрачным, когда сияет. — Мой личный репетитор. — Только твой, — говорит Ханбин, поигрывая мизинцем Хао в кармане, и сердце Хао действительно замирает от тяжести этих слов. — Мои услуги зарезервированы для тебя. Хао все еще зациклен на слове «твой», когда голова Ханбина опускается ему на плечо. — Хен, — хнычет Ханбин, — ты должен пообещать в ответ. Таковы правила. Хао слегка пожимает плечами, чтобы скрыть бешено бьющееся сердце. Он задается вопросом, чувствует ли Ханбин его пульс через запястье. — А что, если я не хочу? Ханбин надувает губы, и Хао чувствует, как шевелится его рот, как вибрирует его тело, когда он говорит, уткнувшись ему в плечо. — Ты такой грубый. Тебе это не в первый раз говорят? — Что я грубый? — Хао задумывается. — Наверное, нет. — Но это первый раз, когда ему хочется доказать, что это неправда. Он держит это чувство при себе. Хао не первый раз держит кого-то за руку и не первый раз чувствует что-то подобное, но чудовищность их ситуации всегда поражает его разум. — Тогда извини за грубость, — говорит Хао, тоже прислоняясь головой к голове Ханбина, пока они идут. Это неловко, но волосы Ханбина мягкие и щекочут ему щеку. Он прогоняет мысли о том, что это может испортить кожу его лица, и наслаждается теплом. Луна поднимается еще выше в небе, и голые деревья изгибаются дугой посреди пустынной улицы. Тротуар тянется бесконечно — Хао благодарит бога за то, что в Корее есть, где ходить пешком — и им двоим совсем не одиноко. — Я все еще хочу занять первое место. — Ханбин толкает Хао локтем в бок. — Очень хочется победить такого грубого хена. — Я едва ли груб с тобой, — говорит Хао. Ханбин полуулыбается, и за этим скрываются целые миры, о которых Хао, возможно, никогда не узнает. В глазах Ханбина вспыхивает уязвимость, которая исчезает в течение секунды. И Хао читает все, что написано на его лице, но Ханбин всегда был хорош в том, чтобы переводить разговор в другое русло. В конце концов, Ханбин ничто, если не подпитывается решимостью и сосредоточенностью на своей единственной мечте. Хен, ты подвергаешь меня такой большой опасности, просто будучи тем, кого я так сильно хочу. И Ханбин хочет так сильно, что это причиняет ему боль. И на самом деле это так жестоко, ведь этот ураган эмоций они практически не способны контролировать. — Тогда ладно, — говорит Ханбин. — Хао-хен, тебе придется приложить все свои усилия — это еще больше замотивирует меня превзойти тебя и стать лучшим айдолом, которого когда-либо видела эта страна! Энтузиазм Ханбина очарователен, особенно в сочетании с тем, как он сдувает с лица свою слишком длинную челку. Хао высовывает язык и притворяется, что не видит, как Ханбин следит за его движением глазами. — Ты слишком добр ко мне, чтобы с тобой нормально соревноваться. Я тебе слишком нравлюсь. — Хао замолкает. — Тебе все слишком нравятся, — добавляет он, потому что не глуп и знает, что Ханбин ласков, как щенок, которого оставили одного на весь день. Хао не нравится, что эта мысль так тяжело сидит у него в голове темным грузом. Что, возможно, он не исключение, а часть правил Ханбина. — Мне правда все нравятся, — говорит Ханбин. — Как никак, люди замечательные создания. — Хао смотрит на него с отяжелевшими веками. Ханбин неуютно близко к нему, свет в его глазах почему-то все еще яркий в ночном полумраке. — Ты всегда был таким? — Что это за вопрос такой? — говорит Ханбин, разинув рот. — Не знаю. Просто... — Хао делает паузу, чтобы подобрать нужные слова. — То, как ты разговариваешь с Ынбин-нуной, ты делаешь это со всеми. — Он покусывает нижнюю губу. — Ты хочешь нравиться всем, независимо, стоит это того или нет. Ладно еще широкой публике — мы ведь хотим стать айдолами — но ведь и буквально всем, кто тебя окружает. Ты преследуешь… всеобщее одобрение. — Я… — Ханбин смотрит на Хао, грудь его напряжена и прозрачна, потому что не то чтобы это было не очевидно, но просто Хао высказал это так прямолинейно, что он чувствует себя слишком заметным в его взгляде. И конечно, они соперничали, но Хао, получается, все это время держал его в своих руках. — Я знаю, что на самом деле это невозможно, — тихо говорит Ханбин. — Но погоня за невозможным — это в каком-то смысле мой конек. — Если ты уверен, что сможешь избежать выгорания, гоняясь за невозможным, тогда все в порядке. — Слова Хао режут. — Но просто скоро ты можешь не выдержать всего этого, — говорит он с хирургической точностью, слова врезаются в Ханбина, как грузовик, потому что оу. — Ты не ломаешься, но в любой момент можешь. — Ханбин не думает, что помимо его семьи хоть кто-то раньше так усердно старался стать для него безопасным местом. Кто бы предостерег его о проблемах до того, как они случились. И вопрос в том, как сильно Хао о нем заботится? Ханбин едва может говорить, его грудь сдавлена, он пойман в ловушку ровным взглядом Хао. — Это мой массаж для тебя, — говорит Хао. — Моральный массаж? — Ханбин выговаривает. — Тебе нравится холод. Я люблю прогулки. Ты не хотел видеть, как я напрягаюсь. У меня болели мышцы. Да... взаимная выгода, — Хао делает паузу, медленно произнося слова. — Просто помогаем друг другу, — говорит Ханбин ломающимся голосом и надеется, что Хао не слышит в его голосе нотки легкой истерии, потому что Ханбина уже не спасти — каждый раз, когда он проводит большим пальцем по слишком холодной костяшке Хао, он чувствует себя тяжелее, легче, теплее, холоднее. Это движение происходит почти рефлективно. В оставшееся время они тихо прогуливаются по периметру озера, чтобы не заблудиться и не пропасть без вести. Это улица, с которой Хао уже знаком, и он чувствует себя должным провести Ханбина по ней.

☆

Хао рассказывает об этом Джую на следующий день, сидя с ним на той же лестнице, на которой он сидел вчера с Ханбином. Он говорит ему, что с Ханбином легко находиться рядом, его легко полюбить, но его трудно узнать ближе, больше поверхностного уровня. Потому что, каким бы дружелюбным или стремящимся угодить он ни был, в нем есть эта грань эгоизма, которую невозможно ненавидеть. Что-то в нем заставляет людей потакать ему. И он сколько угодно может быть продуманным, но в повседневных действиях он болезненно честен, все написано на его лице, как на рекламных щитах, и столь же болезненно оптимистичен, что заражает всех вокруг. Хао не является исключением из этого правила. Его так же тянет к Сон Ханбину, как и всех остальных. Но чего Хао не знает, так это того, что он является исключением. Он пробивает защиту Сон Ханбина — и это происходит медленно, но этот тихий лесной пожар пугает их обоих так же сильно, как и согревает их души. Однако Хао хорош в расставлении приоритетов; давно научился этому, а также тому, чтобы улавливать вспышки желания и гасить их так же легко, как гасят искру. Настоящая проблема в том, что Сон Ханбин — слишком яркое пламя, чтобы его когда-либо можно было потушить.