the allegaytions

— Я волнуюсь из-за миссии. — Ханбин выглядит по-домашнему, в волосах у него нет геля, а на плечи накинута страшноватая желтая фланелевая рубашка. — Поможешь мне попрактиковаться, Хао-хен? — О, — говорит Хао. Он мнет на тарелке печальный, сморщенный лист салата — его еда давно закончилась. — Ханбин-хен, прекрати красть у меня хенов, — ноет Мэттью, постукивая вилкой по подносу, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. — У меня не так уж много их осталось. — Но Мэттью, он уже поел, а с тобой есть Кейта. Я одолжу его всего на секунду, хорошо? — Его глаза расширяются, когда он спрашивает, и свет падает как раз так, что они кажутся теплыми карими, а не темно-черными, какими они обычно бывают. Хао пытается встать со стула. — А, хен, — скулит Мэттью. Ханбин беспомощно смеется, и от этого звука у Хао все скручивается внутри. — Вау, — говорит Кейта. — Опять вы, ребята? Где же преданность команде? — Все те часы, которые мы провели, тренируясь вместе, — говорит Куанджуй, поджимая губы и неодобрительно качая головой, — все это ничего не значило. — Я понял, что он делает, — мрачно кивает Кейта. — Бросает нас ради другого центра. Мин пристально смотрит в глаза Хао. Он ничего не говорит, но Хао чувствует его неодобрение. Куанджуй, не упускающий возможности еще больше смутить Хао, присоединяется к нему: — Это замашки центров. Нам не понять. Ханбин вежливо смеется, разряжая ситуацию, насколько это в его силах, в то время как Хао потирает виски. — Хватит разводить драму, — жалуется он. Куанджуй показывает ему язык в ответ, и Хао, будучи вполне взрослым двадцатидвухлетним парнем, делает то же самое. — Я скоро вернусь, — выкрикивает Хао. — Никто в это не верит! — кричит Кейта в ответ, и Ханбин издает звук, который, по мнению Хао, подозрительно напоминает фырканье. И его выводят из кафетерия, теплая рука Ханбина обхватывает его запястье, а сердце бьется в тройном ритме. И он не отпускает его, хотя они уже далеко за пределами кафетерия, и Хао не требуется, чтобы его водили по общежитиям, которые он уже знает как свои пять пальцев. Хао не знает, когда это вошло в привычку. Когда Ханбин закончит репетицию, он, несомненно, найдет Хао, чтобы попросить его прогуляться по общежитию или поговорить на темной лестничной площадке, пока луна не погаснет, а небо не станет розовым. И Хао согласится, оказав символическое сопротивление, потому что Ханбин притягателен и так уверен в себе — так уверен в них — что Хао почти перестает верить в препятствия. И не ценит свой график сна так сильно, как следовало бы, когда дело касается Ханбина. Такова схема, которой они придерживаются в последнее время, будто не являются людьми, которые вот-вот познакомились. Идти от кафетерия до тренировочных залов далеко и почему-то всегда дольше, чем кажется. Безмолвный поход прерывается только звуком их шагов. Все стало тише, не слышно эха криков из коридоров и, как свидетельствовали другие стажеры (к большому огорчению Хао), храпа из общей комнаты Хао, Кейты и Мэттью. — Выступление уже завтра, — невзначай комментирует Ханбин. — Я хотел узнать, не мог бы ты помочь мне с вокалом, хен? Просто отточить последние штрихи. — Не знаю, достаточно ли я подхожу для этого, — цокает языком Хао. — Ты же знаешь, что это неправда, — Ханбин говорит это с такой уверенностью, что Хао ему верит. — На днях я слышал, как ты тренировал других стажеров в своей комнате. Ты даешь потрясающие советы. — Ханбин похлопывает Хао по щеке свободной рукой, и Хао чувствует персиковый аромат на его запястье, какой-то ароматизированный крем для рук. Очень мило. — Кроме того, разве ты не учитель музыки? Если не ты, то кто же еще для этого подходит? — Ну, я не говорил, что не буду помогать, — поддразнивает Хао. — Не нужно меня расхваливать без причины. — Всегда есть повод сделать тебе комплимент, — говорит Ханбин. — Ты точно подходишь, мистер главный вокалист. — Тон его голоса дразнящий, но в нем есть весомость, которую Хао ценит. — Я видел твое прослушивание, помнишь? — Слова звучат мягко, словно бальзам на его измученные нервы. — Сказал профессиональный танцор. — Хао толкает Ханбина локтем. — Помоги мне тоже, хорошо? Ханбин улыбается: — Конечно! Хао смотрит на эту улыбку, на Ханбина в профиль. Солнечный свет отражается от его ресниц, окрашивая их в золотистый цвет, из-за ветра его щеки слегка порозовели, губы обветрились и потрескались от усилий сохранить эту улыбку — ту, которая задействует все до единой мышцы его лица. — Тебе нужна новая гигиеническая помада, — бормочет Хао себе под нос. Рот Ханбина расширяется, образуя маленькую букву «о». — Извини, я тебя не расслышал. Что ты сказал? — Ханбин так мило моргает, когда говорит. Хао не думает, что ему когда-нибудь надоест смотреть на это. — Ничего, — поддразнивает Хао. — Спасибо, что повысил мне самооценку. Затем они доходят, и Ханбин толкает двери тренировочного зала, все еще держа Хао за руку. Это ставит их в немного неудобную позицию, но Хао предпочел бы обойти дверь, чем отпустить руку. Холодно, думает он про себя. Вот почему. — Заходи, — говорит он, жестом приглашая Хао идти вперед. Хао кивает, проходя внутрь, и в этот момент видит перед собой знакомую фигуру. — Хао-хен, — медленно моргает Юджин. — Ханбин-хен. — В таком виде он похож на сонного котенка, застрявшего посреди коридора. Очаровательный. Хао едва сдерживает свои отцовские инстинкты. Джиун и Чону бочком подходят к Юджину с обеих сторон. — Юджин, что ты делаешь? — говоря это, Джиун гладит Юджина по голове, и Юджин не сопротивляется прикосновению. Хао внутренне удовлетворенно кивает. Джиун заслужил официальное одобрение Юджина, а это означает, что он также заслужил одобрение Хао — застенчивому мальчику потребовалось так мало времени на то, чтобы проникнуться к Джиуну симпатией, что очень многое значит. — Разговариваю с Хао-хеном. — Юджин непроизвольно сжимается, когда поглаживания Джиуна ускоряются в темпе. Да, милая агрессия. Хао все понимает. — Мы собираемся уже уходить с тренировки, — говорит Чону. — А вы? — Собираемся порепетировать. — Хао останавливается и прислоняется к стене. — Только вы вдвоем? Снова? — Джиун поднимает бровь. Взгляд Чону скользит вниз — туда, где переплетены их руки. — Мгм, — улыбается Ханбин, как всегда тепло. Хао чувствует, как жар из-за пристального внимания ползет вверх по его спине и достигает ушей. — Но вы же не в одной команде. — Теперь Чону моргает быстрее, что является физическим показателем того, что он пытается разобраться в ситуации. — Ты из группы K, а он из G. — Юджин бросает на него взгляд, как бы говоря: «Будто в первый раз?». Почти все на съемочной площадке уже сталкивались с ними на данный момент, но до этого никто по-настоящему… не указывал на это прямо. — Мы просто близки, — говорит Ханбин, слегка пожимая плечами, помидорно-красные уши выдают его с головой. — Ну ладно. Веселитесь, хены, — тихо говорит Юджин, а затем уносится прочь с Джиуном и Чону, идущим сзади. Он сильнее и проницательнее, чем кажется. На секунду в воздухе повисает тишина. — Давай начнем репетировать, — первым нарушает молчание Ханбин, торопливо разжимая их руки, решив вместо этого обхватить Хао за плечо.

☆

Тренироваться уже практически не было смысла. Ханбин и Хао ушли на ужин после своей первой репетиции, а затем воссоединились (конечно же), когда стало уже слишком поздно, чтобы тренировку со своими командами можно было назвать разумной. Они часами оттачивали танец, и их конечности уже отваливались от дикого перенапряжения. Так что, на данный момент их концентрация была на пределе. Более здравомыслящие трейни прекратили бы свои страдания часа два назад. Прислонившись к стене, Хао смотрит на узор на потолке в виде попкорна и думает о Tempest, Йене, Вудзе и всех остальных коллегах и сонбэ в его компании, которые уже дебютировали; о ком-то, кого он знает и уважает, о ком-то, к кому питает отвращение, и о том, как они уже выходили на сцену, чтобы их увидели сотни, если не тысячи людей. Он хочет этого так сильно, что сгорает изнутри. — Ханбин, — зовет он. Ханбин отвечает с того места, где лежит на полу: — Да, хен? — Какая твоя самая неловкая история из школы? — Хао нужно отвлечься и очень сильно. — Окей, — говорит Ханбин, поворачиваясь со своего места на полу и бочком подползая к Хао. — Я был в… Вроде это была старшая школа. Я всегда был книжным червем, но в старших классах... — Оо, интеллектуал, — поддразнивает Хао, шевеля пальцами. Ханбин слегка краснеет, но продолжает. — Тогда я был очень, очень придирчив к тому, что читал. Все, что я делал каждый день — это танцевал, занимался спортом и тренировался. Так что иногда было приятно что-нибудь почитать… Не знаю. Что-то отвлеченное. Но у меня были особые предпочтения. — Ханбин переворачивается на живот и карабкается к свободному месту напротив стены рядом с Хао. — Книга должна была быть написана красноречиво, увлекательно, иметь детализированную вселенную, и самое главное, любовную линию без плохого конца. В итоге я нашел свою нишу в романтических фэнтези романах. Как это еще называют… Вроде дамское чтиво? — Дамское... чтиво? — Хао прищуривается. — А, не бери в голову. Это просто жанр художественной литературы, обычно пишущийся для женщин. В любом случае, моей сестре он тоже нравился, так что мы с ней часто делились книгами. — Хао понимающе хмыкает. — Когда я впервые привел домой своих друзей из школы, я понял, что не убрал свои книги — они были прямо на виду. Поэтому я притворился, что это моя младшая сестра читала их, и что она просто не положила их обратно... Хао усмехается, придвигаясь ближе: — Подожди, подожди, теперь я вынужден прервать тебя. Сон Ханбин, которого я знаю, врет? Эти две вещи просто не сочетаются друг с другом. — Я был школьником. — Лицо Ханбина разгорается еще больше. — Разве не все в этом возрасте врут? — Наверное. — Хао перекладывает свой вес на другой бок. — Может быть, это имеет смысл. — Он представляет себе маленького Ханбина, убегающего из класса, чтобы поесть со своими друзьями, и слабо улыбается. — Но да. Я притворился, что они принадлежали моей сестре, а потом она вошла в мою комнату, держа в руках одну из книг, и сказала: «Эй, оппа, спасибо, что одолжил мне этот томик...». Я точно не помню, но там было какое-то ужасно нелепое название, что-то вроде «Императрица возродилась как злодейка-вампир»... Хао задерживает дыхание, пытаясь не засмеяться. Ханбин встречается с ним взглядом, приподнимая бровь в шутливом неодобрении. Щеки Хао раздуваются от усилий сдержать порыв смеха. — Так что, очевидно, я никак не смог бы объяснить это моим друзьям, — сказал Ханбин, надув губы в противовес своему невозмутимому голосу. Смех отзывается в Хао как удар под дых. Он смеется, что даже скулы болят от этого. — Это, должно быть, самая милая неловкая история, которую я когда-либо слышал. Значит, ты мечтал о рыцаре на белом коне или о чем-то таком? — Когда я был моложе, может быть. Думаю, одной из вещей, о которых я раньше мечтал, был бурный роман, похожий на те, о которых я читал, — говорит Ханбин. — Ну вообще, у тебя он вполне мог быть, если бы ты действительно захотел, — фыркает Хао. — Посмотри на себя. — Его взгляд оценивающе скользит по Ханбину. — Знаешь, раньше я выглядел совсем по-другому. — Ханбин поднимает взгляд, и его лоб хмурится, а зубы глубоко впиваются в нижнюю губу. Он серьезно изучает светодиодную лампочку, как будто в ней содержатся ответы на все его вопросы. Хао понимает, что в кои-то веки не может прочесть выражение его лица. — Что ты имеешь ввиду? — осторожно произносит Хао. Ханбин смеется. — Просто тогда я весил немного больше. На самом деле в этом нет ничего плохого, но тогда я даже представить себе не мог, что осуществлю свою мечту стать айдолом. Я ни с кем даже не говорил об этом. — Хао понимающе хмыкает. — И мысль о том, что я могу вообще находиться в отношениях... Ну, она была похожа на еще более несбыточную мечту, чем дебют. Когда я... выглядел так, моя уверенность исходила отовсюду, но не от внешности, — тихо говорит Ханбин. Его взгляд опускается на пол. — Но идея об отношениях стала менее привлекательной, стоило мне почувствовать, что я могу быть любимым. Чего я действительно хочу сейчас, так это дебютировать... Затем он смотрит прямо в глаза Хао через зеркало на стене тренировочного зала. Хао рассматривает возможность того, что эта уверенность появилась из-за того, что кто-то признавался Ханбину в любви или он уже находился в романтических отношениях, и отказывается принимать боль в животе при этой мысли. Ресницы Ханбина такие густые и слегка загибаются вверх, так что каждый раз, когда он моргает, они на мгновение расходятся веером на его внезапно порозовевших щеках. Хао ловит себя на том, что задерживает дыхание. — Но иногда я все же думаю, что то, чего я хочу, может быть... — Ханбин потирает затылок. — А, это неважно. Уже поздно, хен, не так ли? — Ханбин печально улыбается. — Да, — говорит Хао, отводя глаза. Ханбин краснеет все сильнее, и Хао начинает слишком остро осознавать тот факт, что между его рукой и бедром Ханбина едва ли сантиметр. Остальная часть его тела находится достаточно близко, чтобы он мог чувствовать каждое место, где их тела почти соприкасаются, потому что там, где Ханбин горячий, Хао холодный. — Верно. Нам пора идти. Хао не из тех, кто давит на других без необходимости. Ханбин создает пространство между ними, но оно становится бессмысленным, когда Хао берет его за руку, размышляя о его странной сдержанности. Сердце Хао сбивается с ритма, урывками бьется при каждом прикосновении, и почему это продолжает происходить, если они делают это каждый день. И да, Хао не заснет в ближайшее время. Черт.

☆

Хао уставился в потолок. Он не слышит болтовни голосов снаружи, поэтому, хотя у него нет телефона, чтобы проверить время, он знает, что, должно быть, уже поздно. Ханбин всегда так откровенно говорит о своем прошлом, рассказывая даже о самых острых или глупых моментах с легкой улыбкой и тихим смехом. Но Хао не чувствует ничего, кроме комка в горле каждый раз, когда пытается рассказать кому-нибудь о чем-либо, что произошло до университета. Это словно минное поле. Куанджуй бы понял. Хао не против находиться в одиночестве. Он интроверт до мозга костей, и пара часов тишины и покоя были тем, о чем он молился еще в общежитии Yuehua. Но Хао не из тех, кто сидит, сложив руки — он заполняет любой свободный час каким-нибудь занятием. Потому что в свободное время к нему лезут мысли о средней школе, и нельзя сказать, что он хочет вспоминать о ней. Тогда одноклассники насмехались над ним по поводу всего — начиная с его женственного лица, заканчивая наклейками, которые он прилеплял на свой шкафчик в физкультурном зале. Хао было четырнадцать, когда он впервые услышал это слово. В течение двух последующих лет его обзывали за его увлечения, внешность и характер, и когда ему исполнилось шестнадцать, он решил, что ему теперь все равно. И тогда все стало более гладко, но не проще. Он возмужал в лице и стал выше — и вот он уже получает любовное письмо от самой симпатичной девочки в его классе. Он крутит его в руках, рассматривая. Так вот оно что, думает он. Он складывает письмо в аккуратный квадратик и возвращает ей с краткими извинениями и поклоном. И его руки ни капельки не дрожат, потому что Хао всегда хорошо умел притворяться бесстрашным, когда страх проникал ему под кожу, в кости, до самого низа живота. Это крайне необходимый навык, думает он. Особенно учитывая, что каждый раз, когда его пальцы соприкасаются с пальцами Ханбина, подкрадывающееся чувство страха продолжает парализовывать его все сильнее, как и узел, который связывает их друг с другом, становится только туже.

☆

— Хен, ты уверен, что не хочешь, чтобы я отправил его к тебе? — Ханбин спрашивает у Хвитэка после очередной подробной консультации с Гювином о его опасениях по поводу того, что он боится не догнать остальных членов команды. Гювин, казалось, прилип к Ханбину, как липучка, и решил так и остаться. — Все в порядке, — отвечает Хвитэк. Они сидят в углу за сценой во время длинного перерыва, наблюдая с легким удивлением и беспокойством за тем, как Гювин подбегает к Джонхену, обхватывая его за талию своими длинными руками так крепко, что тот начинает хрипеть. — Он сущее наказание. — А мне нравится его энергия, — говорит Ханбин, в то время как Джонхен отчаянно стучит по руке Гювина, прося его отпустить. Он слабо улыбается, вспоминая, как Хао ставил Гювина на правильное место во время прослушивания. Как Хао тихо беспокоился о младших корейских трейни, включая Гювина, и об их неопытности в овладении танцами на лету. — Кроме того, в будущем вы двое, вероятно, будете проводить гораздо больше времени вместе, чем я с ним. — Хм? — Ханбин быстро моргает, в то время как Гювин бормочет извинения Джонхену, умоляющие стоны вырываются из него молниеносно. Джонхен просто обвивает рукой шею Гювина и качает головой с беспомощным смехом. Это эффект Гювина — на него невозможно злиться. — Не прикидывайся скромником со мной. — Хвитэк откидывает волосы с лица, движение поразительно мальчишеское, несмотря на всю зрелость, с которой его ассоциирует Ханбин. Но Хвитэк-сонбэним — нет, трейни Ли Хвитэк только своим участием в этом шоу повел за собой серию непонятных действий, противоречащих ожиданиям не только Ханбина, но и всех остальных. — Вы оба молодые и симпатичные. — Хвитэк откидывается назад, закидывая руки за голову. Ханбин начинает протестовать, и Хвитэк тут же протягивает руку в молчаливом отказе от любых возражений. — Молодые и симпатичные, без какого-либо прошлого, которое бы вас сдерживало. — Это все опыт, хен, — вставляет Ханбин, широко раскрыв глаза. — Твой талант не имеет себе равных. Было бы невозможно не признать, что ты лучший вокалист здесь. — Да, да, — говорит Хвитэк. — Но мы с тобой оба знаем, что суть этого соревнования не в этом. И Ханбин вздрагивает, потому что это правда. — Ты же знаешь, что танцуешь лучше, и непохоже, что ты не попадаешь в ноты. — Он хрустит костяшками пальцев. — Не говоря уже об этом, — продолжает Хвитэк и указывает на лицо Ханбина, отчего Ханбин заливается сильным малиновым румянцем. — Мы же оба знаем, что в конечном итоге это, как минимум, половина реальной мотивации для голосования. Из-за этого формируются фандомы. Это, — он снова обводит указательным пальцем лицо Ханбина, и Ханбин почему-то краснеет еще больше. Ему кажется, что из его головы выходит мультяшный пар, — свергает горы. — Ты красивый, хен, правда, — говорит Ханбин, размахивая руками. Он говорит искренне, так же как и все остальное, что он делает. Хвитэк криво улыбается: — Спасибо, Ханбин. Но CUBE уже приглашали меня обсудить это, и я не собираюсь с ними спорить. В любом случае, я здесь не ради рейтинга. У меня есть обязанности. — На этом он замолкает, и Ханбин вспоминает. Его группа. Пентагон. И Ханбин одновременно понимает, и не понимает. Для него прямо сейчас нет ничего важнее победы и места в дебютном составе. Он не может представить ничего, что заставило бы его передумать. Особенно не ответственность перед кем-то другим. Он правда не хочет томиться в надежде победить, когда шансы так малы, но тем не менее, Ханбин мчался сквозь года ради такого шанса. У Хвитэка, однако, другие цели, мотивированные тем, что он уже что-то имеет и хочет чего-то большего, чем просто «дебют». Беспокоиться о большем, чем просто дебют — это будущее, которое Ханбин представляет себе туманно и абстрактно. Но Хвитэк по-прежнему один из тех, кому повезло больше — у него есть куда вернуться, крыша над головой, внимание и деньги. А на этом шоу так много людей, память о которых будет постепенно стираться, пока никто не вспомнит даже их имен. Это отрезвляющая мысль. — Поэтому, ты понимаешь. Не все поставлено на карту для меня. — Хвитэк пожимает плечами. — А вот для тебя… — Его глаза сужаются, и Ханбин меняет позу на полу. Хвитэк не заканчивает предложение, возможно, из-за того, что краем глаза видит камеру, но его смысл ясен. Ханбин, это же все, что у тебя осталось? — Да, — говорит Ханбин. Его компания небольшая (возможно, небольшая — это преуменьшение; в Studio Glide, на самом деле, всего четыре сотрудника, огромная сумма долгов и мечта), а его положение в качестве центра только усилило растущее давление от ожиданий, что он будет нести на своем горбу не только свою компанию, но и свою семью и свои собственные амбиции. Он боится, что этот груз может стать удушающим. Но пока он просто служит хорошей мотивацией. — Я знаю, что это все для тебя, Ханбин. И все же, — тихо говорит Хвитэк с тяжелыми глазами. — О чем ты, хен? — Ханбин озабоченно покусывает нижнюю губу. Его плохая привычка. Хвитэк натягивает кофту на микрофон, чтобы попытаться заглушить свой голос. — Мы все здесь близки, правда? Да я сам очень тактилен и с тобой, и со всеми остальными. Мы вроде как все такие. — И это правда. В общежитии трейни постоянно обжимаются друг с другом — это не такое уж редкое зрелище, поскольку это простой способ справляться с постоянно надвигающимся давлением. Ханбин медленно кивает: — Верно, хен. — Он не знает, к чему ведет Хвитэк. — Но ты и Хао. — При этих словах Ханбин задерживает дыхание, бросая взгляды по сторонам. — Я даже не знаю, как это произошло. Черт, тут есть люди, которых ты знаешь гораздо дольше. — Хвитэк бросает многозначительный взгляд в сторону коридора, и мысли Ханбина виновато обращаются к Мэттью. — И все же, вы двое прилипли друг к другу. — Мы просто очень быстро сблизились, — тихо говорит Ханбин. — Ханбин, я видел, что происходит, когда люди вот так смотрят друг на друга. Губы Ханбина плотно сжимаются, затем еще плотнее. Свободная ткань его майки внезапно становится похожа на смирительную рубашку. — Ты же знаешь, как легко все может пойти не так. Что бы это ни было, это не может быть важнее дебюта, верно? Особенно для… вас двоих. Они двое. Ханбин и Хао, Хао и Ханбин. Сочетание их имен так легко слетает с языка Хвитэка, что Ханбина немного подташнивает от того, насколько хорошо оно звучит, когда перспектива того, что Хвитэк имеет в виду, совершенно ужасающая. И вполне логично, что Хвитэк был бы обеспокоен. Черт возьми, Ханбин тоже беспокоится — возможно, это неизбежно, что люди, если и не узнают о них, то хотя бы заподозрят. Ханбин просто не ожидал, что это произойдет так рано. Всегда есть вероятность, что кто-то из них может оступиться, если они будут неосторожны. Но пока, думает Ханбин немного отчаянно и во многом эгоистично, они могут использовать это в свою пользу. Он думает, что они достаточно умны для этого. Ханбин видел, как игры с огнем привели стольких людей на вершину, и возможно, их тоже… — Я знаю, — уверенно говорит Ханбин. Тяжесть ситуации не обрушивается на него, потому что он несет ее на себе всю свою жизнь. Улыбайся и терпи. Когда было по-другому? Хвитэк смотрит на Ханбина, а затем вздыхает, что звучит как поражение. — Просто будь осторожен. — Хвитэк взъерошивает волосы, когда встает, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Сонмина, издающего встревоженный звук, когда Гювин падает на пол в притворном изнеможении. — Я верю, что вы двое будете вести себя разумно. Я просто не хочу, чтобы что-то из этого повторилось. — Что-нибудь из чего? — Ханбин не знает, имеет ли Хвитэк в виду свою прошлую ситуацию с Triple H или… — Я про массаж, — Хвитэк гримасничает, и, словно по команде, Ханбин быстро краснеет и бормочет невнятные извинения. — Я... Э-э-э, собираюсь сходить в туалет, — говорит Ханбин, оглядываясь по сторонам в поисках выхода. — Ну конечно, — говорит Хвитэк. — Только побыстрее. И передай от меня привет Хао! Ханбин бежит в туалет. Он не может плеснуть себе в лицо водой или вытереть выступивший от волнения пот, потому что нуны, которые делали ему макияж, убьют его на месте. Но да, не судите его строго, но он действительно собирается пойти повидаться с Хао перед своим выступлением, совершенно обычным способом, которым друзья приветствуют друг друга перед самыми важными выступлениями в их жизни.

☆

— Не знаю, следует ли мне пожелать тебе удачи или нет. — Хао прислоняется к стене возле своей комнаты ожидания, расположенной за левым крылом сцены. — Продюсерам не понравится, если ты это сделаешь, — ухмыляется Ханбин. — Мы должны серьезно относиться к соперничеству групп K и G. Хао фыркает: — Что ж, соперничество становится глупым. Не говори никому, но я немного скучаю по ребятам из группы K. Ханбин смеется: — Конечно. Но если отбросить соперничество, у меня есть личное мнение по этому поводу. — И какое же? — Сделай это. Предай свою команду и пожелай мне удачи. — Ханбин подталкивает Хао локтем и подмигивает. Хао задыхается в фальшивом возмущении: — Я бы никогда не стал этого делать. — Давай, — скулит Ханбин. — Мне уже скоро идти. Как я могу хорошо выступить без добрых пожеланий от моего любимого хена? — Да, да. — Хао похлопывает его по спине. — Удачи, Ханбин. Я знаю, как усердно ты трудился. Я просто молюсь, чтобы другие тоже хорошо справились. — Он выдавливает улыбку, и Ханбин улыбается в ответ так широко, что ему, наверное, немного больно. Хао слегка выдыхает, когда Ханбин использует возможность, чтобы заключить Хао в объятия, так быстро, что он едва чувствует, как руки Ханбина обвиваются вокруг его плеч. — Именно то, что мне было нужно, — говорит Ханбин, слегка отдавая честь. — Тогда я пошел! — Сопляк, — бормочет Хао себе под нос. Розовый цвет ушей выдает его.

☆

Хао думает, что, возможно, Ханбин был создан для того, чтобы стоять на сцене. Кажется, у него разыгралось воображение, и теперь он видит галлюцинации, которые, по видимому, были вызваны его недосыпом. В этих галлюцинациях Хао влюбился в Ханбина еще в университете, и теперь он стоит и наблюдает, как тот сводит аудиторию — включая его самого — с ума. Но Хао немного предвзят, поэтому держит эти мысли при себе. Вместо этого он активно соглашается с Куанджуем, когда тот говорит в недоумении: — Это что, концерт? — Это реально легендарно, это... Вау, это правда легендарно, — лепечет Мэттью, широко раскрыв глаза и хлопая в ладоши во время выступления. — Да, — бормочет Хао. — Вау. — Он без особого энтузиазма копирует прославенное сердце Ханбина. Сводит пальцы вместе, разводит их в стороны, вспоминая, как выглядел Ханбин, когда учил его этому движению в тренировочном зале — ни солнца, ни окон, только он и Ханбин при тусклом светодиодном освещении. Соблазнительно. Именно это слово Куанджуй использует для описания выступлений Ханбина. Ядовитая решимость пропитывает каждую клеточку его тела, лезвие превращается в идеально заточенный нож — настолько совершенный, что своей силой привлекает к себе внимание. Выступление Хао тоже великолепное — конечно, с их командой (подобранной самим Кейтой) и тем количеством репетиций, которые они проделали, как могло быть иначе? Всем было очевидно, что они были звездной командой группы G. И на самом деле, Хао не может не чувствовать себя немного самодовольно по этому поводу, но и не может по-настоящему это отпраздновать, когда так или иначе, каждая команда группы G, кроме их собственной, проиграла. Хао заключает Олли в объятия, когда они выходят, и гладит его по волосам. — Ты молодец, — говорит Хао. Он гладит Брайана по голове и пытается ободряюще шлепнуть Рики по заднице. Все это время он мысленно поздравляет Гювина с победой, а Юджина — с выходом на Mcountdown. Хао наполовину уверен, что мальчишка готов к дебюту. Он чувствует, как его отцовские инстинкты, которые он пытался сдерживать, начинают выскакивать. Сегодня все на вкус горько-сладкое, а жизнь продолжает двигаться со скоростью света. Времени уставать или грустить почти нет. Но на самом деле, им всем сейчас слишком о многом нужно подумать.