the allegaytions

Проходит три гудка, прежде чем ему отвечают. — Здравствуйте, — говорит Хао. — Здравствуй, Хао. Твои родители не взяли трубку? Хао решает позвонить представителю их компании. Он не ставит ее на громкую связь, так как разговаривает не с родителями, вместо этого решает воспользоваться моментом другим способом и обсудить свое положение. — Да, — говорит Хао, и в его голосе нет обиды. Он знает, что родители заняты, и ему, как единственному ребенку, всегда хватало их любви. — Как у тебя дела? — спрашивает менеджер. Она всегда была добра к стажерам, покупала еду, когда могла, и проверяла их после самых суровых ежемесячных оценок, и эти годы, проведенные вместе, отражаются в теплоте ее голоса, когда она задает этот вопрос. — У меня все хорошо. Спасибо, что спросили, — отвечает Хао и проводит руками по волосам. В комнате необычно холодно — возможно, с отоплением проблемы. — Мне просто было любопытно, что Вы слышали... обо мне. — Что ж, думаю, и в этом плане у тебя все хорошо, — шутит она. — О чем Вы? — У Хао перехватывает дыхание. — У тебя хорошие просмотры в социальных сетях. Ты собрал немало фанатов, Чжан Хао. — Одобрение сквозит между каждым словом, и Хао вздыхает с облегчением. — Больше ничего не могу сказать по этому поводу, вещательные компании ограничивают информацию, но пока все выглядит хорошо. Продолжай в том же духе, Хао, — говорит она. — И конечно это немного забавно, но у вас с Ханбином довольно большая фанбаза в Интернете. — Ну, мы оба довольно заметные трейни, — спокойно отвечает Хао. — Мы центры. — Даже если на самом деле ему только кажется, что так оно и есть. Он знает, что у него все хорошо, но этого недостаточно, чтобы обеспечить его дебют. Этого может оказаться достаточно только для того, чтобы привести его к финишной прямой. — Я имею в виду, что следят за вашими взаимодействиями. Люди заинтересованы в вашей дружбе. — В ответ на молчание Хао менеджер смеется. — Такое происходит с другими айдолами и актерами. Просто бессмысленные сплетни, но они поднимают шумиху вокруг вас. — Хао практически слышит, как она пожимает плечами по телефону. — Этого следовало ожидать, на самом деле. Но ваша популярность… растет со скоростью света. — Верно, — выдавливает Хао. — Продолжай в том же духе, но будь осторожен. Ты же знаешь, какие разговоры были о тебе раньше. Эта фраза наталкивает Хао на воспоминания о статьях про его прошлое, о тихом, но сильном разочаровании компании, когда новость впервые попала в заголовки, о телефонном разговоре с Джуем, когда он пытался отдышаться между приглушенными рыданиями, находясь всего за стеной от младших трейни, и о затяжном коме в глубине его горла всю оставшуюся ночь. Он понимает последствия того, что люди в Интернете говорят о них двоих, и на самом деле, это часть того, почему они вообще начали это делать. Это шумовой маркетинг. Он продает их обоих, приводит к славе и сотням фанатов, жаждущих увидеть, как расцветает химия и новые отношения. Разве это не то, чего он так долго ждал? Так почему же у него сводит живот? Это то, чего ты хотел, напоминает он себе. Это цена славы, не так ли? Но свет, который он сосредоточил на себе, начинал разгораться.

☆

Чжан Хао чувствовал себя генералом на войне. Слова, которые он выучил из корейского перевода «Троецарствия», никогда не казались ему более уместными, чем когда он стоял, обхватив голову руками, и смотрел на предложенные песни для второй миссии. Это было поле битвы, и оно было кровавым для тех, кто занимал низкие места. Атмосфера была заряжена отдаленным осознанием того, что неправильный выбор может означать конец карьеры еще до ее начала. Или, может, Хао просто драматизировал ситуацию. Стратегия, которую Хао наметил в своей голове, пока была простой. Он был главным вокалистом в Kill This Love, но песня не была сосредоточена на мощном вокале. Поэтому он выбрал Tomboy, популярную песню с сильным концептом. Ему она пойдет, думал он. Так же думали и люди вокруг него. — Эта песня — просто олицетворение тебя, — взволнованно прошептал Кейта. В целом, Хао был совершенно уверен, что сделал правильный выбор, и, как трейни с высоким рангом, он был слегка обеспокоен, но не напуган. Он потянулся в беспокойном ожидании, спрятав лицо в ладонях, тихий разговор с Мэттью и Кейтой казался пресным по сравнению с нервозностью, бурлившей у него внутри. Шестое место выбирает себе песню. Так что примерно сейчас должен быть… — Наш трейни, занявший пятое место, Чжан Хао. Каким будет твой выбор? Затем Хао начинает свой путь с линии, даже не выдохнув. Его шаги ровны, когда он прощается со своими старыми товарищами по команде. Он смотрит Джунхену в глаза с каким-то беспомощным спокойствием. — Извините, — говорит он формально, кланяясь, и Джунхен отступает назад, не сдерживая свой фирменный юмор. Хао испытывает слабый укол сочувствия к его удаляющейся фигуре, но ничего нельзя было сделать, кроме как вытеснить кого-то. Так что пришлось попрощаться с Джунхеном. После этого Хао внимательно следит за членами команды. Стратегически, Гонук, который умеет читать рэп, будет лучше подходить для команды с Хао, чем Джунхен, еще один вокалист. Mnet ни за что не позволил бы Хао остаться безнаказанным, если бы он выгнал Хвитэка из команды — и, что более важно, он мог поделиться своим опытом. Сынхван был еще одним стажером с опытом участия в шоу на выживание, возможно, даже с потенциалом для повторного дебюта с его разносторонними талантами. Хао немного беспокоится о том, как выделиться среди группы таких всесторонне развитых трейни, но это уже вопрос на потом. Но его команда… Хао подсчитывает и пересчитывает заново, и шансы на победу высоки. Он прикусывает нижнюю губу. Возможно, им просто немного не хватает популярных трейни, чтобы обеспечить себе победу. Однако песня Tomboy была популярной, и Хао был уверен, что кто-нибудь высокого ранга присоединится к ним позже — главное не для того, чтобы вытеснить его. Просчитанный риск. Время проходит как в тумане. Ни один трейни после не выбирает Tomboy. Хао хмурит брови. Затем идет Ханбин. Он делает это медленно, улыбка приклеена к его лицу даже в подобной ситуации. — Хищник вышел на охоту, — бормочет кто-то наполовину со страхом, наполовину с ревностью. Хао не согласен — Ханбин едва ли выглядит хищником. Больше похоже на то, будто он неспешно прогуливается по берегу реки Хан, чем выбирает песню для их следующего выступления. Роскошь быть первым местом, иронично думает Хао. Глаза Ханбина устремлены в землю, на его лице застыла скромная улыбка, когда комната взрывается шутливыми просьбами от «к нам не подходи» до «пожалуйста, сжалься». Затем он поднимает взгляд из-под опущенных ресниц, и Хао узнает этот блеск решимости. Каждый шаг приближает его все ближе и ближе. Ни за что, думает Хао. Рука Хао автоматически подносится ко рту в удивлении. И в этот момент он понимает, что Ханбин идет в Tomboy. В некотором роде, для Ханбина имеет смысл продемонстрировать свой вокал, а в дальнейшем и другие его сильные стороны. Но все думали, что из всех них именно Ханбин точно выберет танцы. Так почему же? Ханбин останавливается перед ними, замедляя шаг, и оказывается напротив Хао, и у Хао перехватывает дыхание в предвкушении, потому что, ладно, может, Boys Planet и не конец света, но Хао может затаить крошечную обиду, если Ханбин заберет у него эту песню… И Ханбин проскальзывает мимо него за его спину. Хао чувствует запах одного из тех безумно дорогих парфюмов Ханбина, которые, вероятно, кто-то подарил ему, и его эвкалиптового шампуня. Когда Ханбин проходит мимо Гонука и Хвитэка, чтобы обнять Сынхвана, он не извиняется. Возможно, ему и не следует этого делать, потому что технически это его право, и, пожалуй, объятие говорило само за себя. Хао наконец-то дышит. Затем в комнате раздается взрыв шума и разговоров, стажеры разбиваются на свои маленькие команды по мере того, как до них доходит реальность их ситуаций. — Пошли, пошли! — Мэттью кричит с другого конца комнаты. Гювин возбужденно сжимает кулак. Сынон с легкой уверенностью стоит в своей команде, основанной на сильных вокалистах. — Мы все сможем, верно? — Юджин застенчиво разговаривает со своей новой командой, и Хао чувствует, как узел в его сердце немного распутывается. У него едва ли есть время беспокоиться о ком-то, кроме себя, но каким-то образом он умудряется это делать. — Хорошо, — перекрикивает шум режиссер. — А теперь в тренировочные залы и побыстрее! — Хен, пойдем? — Затем Ханбин наклоняется в его сторону, пальцы соприкасаются с пальцами Хао, и Хао, внезапно вспомнив о людях, которые обсуждают их в Интернете, инстинктивно отталкивает его руку и целенаправленно отходит от него подальше. Черт. Он что, только что оттолкнул Ханбина? Хао чувствует, как у него горят уши. По крайней мере, камера этого не засняла, с опаской думает он. Ханбин пытается сгладить ситуацию неловким изгибом губ, вместо этого обнимая Хао за плечи. Он продолжает улыбаться Хао, потому что никогда не прекращает этого делать. Улыбка на лице Ханбина остается застывшей, а узел в животе Хао продолжает скручиваться, но рука Ханбина на его плече просто обретает смысл, сбивающий с толку. Куанджуй, с того места, где он стоит со своей командой, поднимает обе брови, а Хао избегает как этого, так и смущенного взгляда Ханбина. Ханбин отделяется от него на оставшуюся часть пути, вяло попрощавшись. Джуй целых десять секунд ждет, пока Ханбин уйдет, прежде чем сказать хотя бы по-китайски: — Итак. Что с тобой такое? Могу ли я спросить у тебя это или ты и меня оттолкнешь, как какой-то эмо-подросток? — Джуй... — начинает Хао, но Джуй шикает на него. — Ты о чем-то думаешь, — замечает Джуй по пути в тренировочный зал, идя рядом с Хао. — И лучше тебе от этого не становится. Да, Хао думает о чем-то. Он думает о том, как будет проводить, скорее всего, каждый час в течение следующей недели с Ханбином. Теперь они будут спать в одной комнате. Блять, думает Хао. И это не просто ругательство, на нем нужно сделать больше акцента. Он выделяет его жирным шрифтом, курсивом, подчеркиванием. Бляяяять. Вот это уже больше похоже на правду. — Нет, это не так, — немедленно отвечает Хао. — Было очевидно, что ты избегаешь его. — Что ж, у меня есть на то свои причины. — Тогда, умоляю, поведай мне о них. — Джуй смотрит на Хао. — Есть... много людей, которые очень заинтересованы в том, как я взаимодействую с Ханбином. — Хао взъерошивает собственные волосы, и он не уверен, уложились ли они на место. Он шарит в кармане в поисках заколок. — Я знаю, что это нормально, в этом нет ничего особенного. Просто пока не знаю, что с этим делать. — Тебя действительно волнуют подобные вещи? — спрашивает Куанджуй. — Я думал, ты этого хотел. Ты же обожаешь внимание в Интернете... — Хао издает тихий протестующий звук и хлопает Джуя по спине. — Ау! — Джуй оскорбленно взвизгивает, а Хао смеется над его полушутливыми извинениями, которые могут сойти с рук только друзьям. — Но Хао, тебе раньше никогда по-настоящему не было дела до того, что о тебе думают люди. Да и ситуация сейчас отличается от… всего, что было раньше. Он останавливается и пожимает плечами. Хао мысленно понимает, что то, что обсуждается сейчас действительно отличается от слухов о его прошлом, потому что они с Ханбином еще ничего не сделали, и это нормально, когда фанаты, мягко говоря... сводят айдолов. — Кроме того, ты вообще никак не реагируешь, когда я поддразниваю тебя насчет того, что Ханбин, по сути, твой паре... — Хао снова хлопает Джуя по спине, на этот раз сильнее. — Ладно, ау. Намек понят. В любом случае, я не думал, что тебя вообще будет беспокоить что-то подобное. — Но меня беспокоит это… в более широком масштабе, — говорит Хао. — Подобные слухи могут разрушить карьеру. Я знаю, что если буду подыгрывать... — У него во рту привкус кислоты. — То не позволю этому разрастись во что-то большее. Подыгрывая, я остаюсь в безопасности. Если бы я показал, что меня это беспокоит, это стало бы моей главной мишенью. Я этого не хочу. — Эти слова терзают его совесть. И помимо всего прочего, мне это нравится, шепчет его предательский разум. Мне нравится держаться за руки, обмениваться массажами с Ханбином и играть в «недобойфрендов». — Так если ты это понимаешь, тогда перестань отталкивать его, по крайней мере, когда включены камеры. В этом и проблема, потому что камеры здесь никогда не выключаются, только если самому их не выключить, в бреду думает Хао. Достаточно трудно оттолкнуть Ханбина, когда он сам этого не хочет. Дополнительное давление из-за возможного злобного монтажа только подливает масла в огонь. — И ты знаешь, что подыгрывание — не единственная причина, — говорит Джуй, сверля Хао раздраженным взглядом, как чокнутый всезнающий друг, кем он и является. — Ты знаешь о своих чувствах. — На самом деле, не знаю, — говорит Хао. — И если у меня будет возможность не позволять ему пересекать границы, то наши отношения будут в порядке. Они должны оставаться в рамках дозволенного. Я просто... Сейчас я боюсь, что слухи или фанаты раздуют все до неузнаваемости и разрушат мои шансы… — Вероятно, теперь, когда мы в одной команде, все станет только напряженнее, и я боюсь, что мне это так понравится, что я не смогу остановиться. Потому что, когда Хао хочет, он хочет целиком, полностью, тотально, и он не уверен, что сможет заполучить Ханбина так, как он хочет, не потеряв при этом все, что у него есть. И даже если бы он мог, Хао не уверен, стоит ли оно того. Трудно найти кого-то, кто говорит искренне, когда подписывает письмо словами «всегда твой», кого-то, кто отдаст ему себя, и кого-то, кому Хао сможет доверить самого себя. — Значит, это беспокоит тебя только потому, что влияет на твою карьеру. Как холодно. — Джуй застегивает молнию на куртке до упора — неудачная попытка противостоять минусовым температурам. — Не в этом дело. Ты же знаешь. — Хао видит пар от своего дыхания в солнечном свете, когда говорит. — Тогда тебе определенно не следует отмахиваться от Ханбина. Он чемпион мира по этим щенячьим глазам. Клянусь, иногда он превосходит Гювина в этом. — Хао смеется, он ничего не может с собой поделать. — Да и подумай, как бы это выглядело, если бы ты оттолкнул его во время... — тихо говорит Джуй, указывая на оборудование для съемок. — Да, — признает Хао. — Я перестану. Но он переживет это один раз. Они заходят в другое здание, и Хао вздыхает с облегчением, когда на них обрушивается волна тепла. — Разделитесь по своим командам теперь, — кричат продюсеры, и Хао кивает Джую. — Увидимся, — быстро машет Джуй. — Увидимся, — отвечает Хао, стараясь не думать о предстоящей неделе, которую он проведет на расстоянии не более пяти метров от Сон Ханбина. Он не знает, радоваться ему или плакать. На данный момент он просто сдерживает себя.

☆

У Хао слишком много мыслей, и даже куртка для топ-девять кажется ему скорее обузой, чем призом (она еще и выглядит так же уродливо). Она мало что делает для того, чтобы успокоить его опасения. Он любит эту песню, любит выступать, и, конечно же, он хочет киллинг парт или партию главного вокалиста. Но Ханбин получает голоса, затем Хвитэк, а он нет. И он, конечно, рад за них, но не настолько, чтобы заглушить иррационально тревожный голос в своей голове, кричащий ему, догоняй, догоняй прежде, чем они оставят тебя в пыли… Пауза, звук останавливающейся пластинки, дополнение: по сути, Хао не отстает. Это не в его стиле. Тем не менее, он чувствует, что не преуспевает, не выделяется, и у него нет того прилива крови, который он ощущает, когда выкладывается на все сто процентов. Но Хао — не что иное, как настойчивость. — Как это произносится? — спрашивает он Ханбина, вполглаза разглядывая текст песни и тень от ресниц Ханбина на его щеке. — Хочешь, чтобы я записал это по-английски? — спрашивает Ханбин, желая помочь так искренне, что у Хао щемит в груди. — Нет, просто… Я запомню это на слух. — На слух, — улыбается Ханбин. — Тогда ладно. — Он пропевает строчки. Хао знал, что голос у Ханбина нежный, но с такого близкого расстояния он звучит еще нежнее. Как и ожидалось (и слегка иронично), Ханбин — хороший учитель: — Тут звук больше похож на мягкое «г», чем на твердое, — наставляет Ханбин, и Хао повторяет за ним. — Именно! Не пытайся делать слишком много сразу, хорошо, Хао-хен? — Ханбин улыбается ему, на его щеке снова появляется ямочка, и Хао понимает, что вряд ли сможет заставить себя снова оттолкнуть его. Он настолько честен, что на него почти больно смотреть. Для таких людей, как Хао, в жизни не бывает затруднений. То есть для красивых, до смешного талантливых и трудолюбивых (он слышит тяжелый вздох Рики у себя в голове). Но иногда все же бывает. — Команда справилась хорошо, но на этом все. Просто хорошо. — Гонук комично морщится. — Ауч, — говорит он, надувшись. Хвитэк одаривает его улыбкой. — Они ставят команду Tomboy на второе место из всех команд, — Гонук продолжает читать отзывы трейни. — Конечно, каждый член команды талантлив, но не было чего-то нового, чем можно было бы восхититься. Ханбин кивает, издавая звук согласия. Он спокойно воспринимает критику, как и положено профессиональному танцору и преподавателю. Он очень близок к совершенству, и в такие дни, как этот, это немного расстраивает Хао. — Стажер, которому больше всего нужно улучшиться — это Хао-хен. Сердце Хао опускается к низу живота. Ханбин незаметно (как он надеется) замирает, но Хао, конечно, замечает это. Тяжесть в его животе распространяется, становится все сильнее, но он не может сказать, что удивлен.

☆

Ханбин, конечно, уверен, что остальные просто пытались быть конструктивными. Он знает это. Просто… ну. Лично он не видит никаких проблем в выступлении Хао. Он пытается сморгнуть замешательство из своих глаз. Он уделяет пристальное внимание остальным отзывам, но в глубине его сознания жужжит вторая мысль. Комментарий жалит, словно шип, медленно вонзающийся ему в тело. Ему нужно перефокусироваться. На данный момент возвращение к тренировке являлось правильным решением их проблем и тем, что могло его отвлечь. — Два, три, — отсчитывает Ханбин ритм, глядя в зеркало, а не в глаза другим. Особенно сильно он старается не смотреть на Хао и на то, как опущен его подбородок. Дрожащее подрагивание его век, едва заметный взмах ресниц на фоне темной родинки на правой щеке. Легкий изгиб уголков его и без того опущенных губ, таких нежных и... Что ж, он старается, ясно? — И снова до четырех. — Ханбин повторяет шаги еще раз, сопоставляя свои шаги с шагами Хвитэка, Гонука и Хао, и старается не думать. Его голова кружится, причиняя боль почти такую же сильную, как жгучая боль в легких, когда они опять пробегаются по шагам. Снова. — Давайте еще раз? — он произносит это как вопрос, но это скорее утверждение. Его улыбка приклеена к лицу, как оружие, он снова заставляет всех занять свои позиции. Сделав еще несколько повторений, Хвитэк робко просит уйти на перерыв. Ханбин благодарит Гонука, когда тот протягивает ему бутылку воды, и обнаруживает, что выпивает ее залпом. Возможно, этот перерыв был нужен им всем. Они слегка прислоняются к стене, чтобы восстановить силы. Хореография не настолько мощная, чтобы кто-то из них по-настоящему вымотался. Ханбин прислоняется к стене, сползая вниз. Он почти погружается в свои мысли, пытаясь наметить дальнейший путь для команды, когда замечает Хао прямо рядом с собой. Он медленно моргает. Хао-хен сегодня немного не в себе. Это был первый раз, когда он избегал Ханбина. Неужели Хао не такой тактильный, каким он его считал? Ладно, это немного задевает, но он больше беспокоится о... Ну, о состоянии Хао в целом. Хао тупо уставился на свои кроссовки. Массивные New Balance без каких-либо намеков на вычурность. Отсутствие суеты, минимум усилий — возможно, полная противоположность перфекционистской натуре Хао. Но потрепанность придает им шарм, они шероховаты по краям и гладкие на подошве со всех тех раз, когда они скрипели по блестящим танцполам. Из-за огромного размера обуви его лодыжки кажутся изящными, даже у́же, чем обычно. Каждая часть тела Хао выглядит меньше, чем есть на самом деле. Он настолько худой, что почти никогда не выглядит так, будто в нем все сто восемьдесят сантиметров («сто восемьдесят целых пять десятых сантиметров», — раздраженно поправил бы Хао) роста. Сейчас, прижавшись к стене, он выглядит еще меньше. Единственное, что бросается в глаза — это его черно-каштановая копна волос, недавно вымытых и еще не слипшихся от пота. Он едва замечает Ханбина, когда тот осторожно садится рядом с ним. — Хен, что делаешь? Хао просто прикусывает губу. Волна беспокойства пронзает Ханбина, и он решительно игнорирует то, как зубы Хао глубоко вдавливаются в его полные розовые губы. — Хен, — говорит он более настойчиво, на этот раз глядя на него. — Что делаешь? Узел в его груди скручивается от мрачного взгляда Хао. С этим я могу справиться, думает Ханбин. Может быть, я смогу помочь. На этот раз сделаю моральный массаж. — Ты в порядке? — Ханбин произносит это поспешно, чтобы соответствовать скорости, с которой он наблюдает, как на глаза Хао наворачиваются слезы. Шустрое покачивание головой его хена, наполовину скрывающееся, когда он вытирает нос рукавом, является достаточным ответом. — Раньше у меня было много идей. Когда я был лидером в прошлой миссии. — Хао колеблется между каждым словом, тщательно подбирая их. Его дикция на корейском прерывистая, но четкая — такой она становится, когда он нервничает или расстроен. Это явный контраст с его быстрой манерой говорить на родном языке. Остроумие, которое всегда бросалось в глаза даже сквозь языковой барьер, скрывается за слоем мрачного тумана. — Сейчас у меня нет никаких идей. Я застрял. — Хао подкрепляет свои слова легким постукиванием себя по голове в попытке смягчить их. Его голос ровен, но влага в глазах говорит Ханбину об обратном. — Гонук, как знаешь, очень хорош во всем. Хвитэк-хен лучший певец на шоу. — Глаза Хао краснеют. — Я не плохо пою и танцую, но... Ханбин не совсем удивлен этим признанием. Он не глуп, и было ясно, что Хао балансировал на грани разочарования все то время, пока они репетировали. Можно было беспокоиться только о своей позиции в таком составе, как этот. Ханбин вдумчиво хмыкает. Его эмоции легко понять. По правде говоря, дело даже не в чувстве личной победы, которое пришло бы с получением бенефита в этой миссии. Это чувство, когда ты бьешься головой о невидимый потолок и отчаянно пытаешься пробить его, только чтобы оказаться в окружении людей, которые так легко прорываются сквозь него и становятся недосягаемыми за считанные секунды. Дело в том, что Хао хочет расти, быть хоть немного лучше. Ханбину хорошо знакомо это чувство — он знает его досконально. — Ты и так отлично справляешься, — начинает он. — Я думаю, у тебя все хорошо получается. Это простые слова, и они легко могут показаться пустыми. Но из-за конкуренции между ними эти слова попадают прямо в точку — туда, где имеют значение. Поэтому, когда они смотрят друг другу в глаза, Ханбин позволяет своей улыбке стать шире. Это нетрудно, когда смотришь на такое лицо. — Ты отличный вокалист, — таинственно говорит он. До оценки осталось три дня, и, возможно, это немного эгоистично, но Хао нужен ему в лучшем виде, если они хотят победить. Он взъерошивает волосы Хао с едва заметной улыбкой. Неэгоистично говоря, Ханбин знает, что есть и другие причины, по которым его грудь болезненно сжимается, когда он видит, как хмурится его хен. — Хен, давай прогоним все еще раз. Мы можем сымпровизировать, поставить хореографию для этих партий вместе. — Взбодрись, думает Ханбин. — Делай все постепенно, хорошо? — Может, Хао тоже видит это в его глазах. Ханбин протягивает руку, приседая в попытке встать. Хао смотрит на него. И хватается за руку, потому что что еще ему остается? Они вдвоем медленно пробегаются по хореографии. Ханбин смотрит на них двоих, стоящих бок о бок в зеркале. Они почти одного роста, небольшое преимущество Хао в росте компенсируется разницей в ширине — время, проведенное Ханбином в тренажерном зале, закаляет мышцы в тех местах, в которых Хао выглядит мягче. И Ханбин получает сполна, когда видит, как мягкая улыбка появляется в уголках губ Хао. У него немного кружится голова от того, что он в состоянии помочь Хао-хену.

☆

Хао почти ненавидит то, как легко удается Ханбину его расслабить. Теперь он понимает, почему Гювин называет его психотерапевтом. — Я хочу жить с Ханбин-хеном, — выпалил он. Да, подумал Хао. Я тоже. И мне удастся это, когда мы вернемся в общежитие. Это было так же страшно, как и захватывающе. Страшное давление, которое чувствует Хао, не исчезло, но как будто кто-то на секунду снял его с плеч. Они прорабатывают хореографию по отдельности, и, похоже, на этот раз Ханбин — тот, кто застрял. Он втягивает воздух сквозь зубы. — Нет, нет, нет, это не то, — бормочет Ханбин себе под нос. Он надеется, что товарищи по команде его не слышат. Он не думает, что они это слышат. Используй голову, Сон Ханбин. Он повторяет движение, проводя рукой быстрее, меняя угол наклона. Оно выглядит правильным, но неловким. Будет ли этого достаточно, чтобы выделиться? Действительно ли он заслуживает киллинг парт среди всех остальных? — Опять не то. — Его губы сжаты так плотно, что зубы, как гравий, режут рот. Но затем Ханбин возвращается к ведению репетиции для остальных, и Хао вздыхает. Он спросит его об этом позже.

☆

Уже непонятно какой час ночи, так поздно, что с таким же успехом могло быть и утро, и Хао всматривается в зеркало. Темные круги и отсутствующее выражение лица смотрят на него в ответ. Он устало похлопывает себя по щеке, монотонно чистя зубы. Он действительно мог бы добиться большего успеха, если бы немного поспал, но это было трудно сделать, когда их оценивали из каждого угла. Но не все потеряно, думает он, только полушутя. Мало кто мог бы выглядеть так хорошо, имея четырехчасовой сон. Умути похлопывает Хао по плечу в ванной: — Хао. — Что такое? — Хао поворачивается, произнося слова с полным ртом зубной пасты. — Ханбин... Он ведет себя немного не так, как раньше. Хао останавливается, чтобы сплюнуть в раковину. — Я знаю, что у него были трудности. Случилось что-то еще? — Я разговаривал с ним недавно, но я думаю, что ему может понадобиться... — Затем Умути неловко замолкает, и тогда у Хао возникает небольшая вспышка осознания. Ах. Хао и не знает, когда он успел стать официальной эмоциональной поддержкой Ханбина, но и не может сказать, что удивлен. — Ты знаешь, где он сейчас? — спрашивает Хао. — В прачечной. — Ни камер, ни людей поблизости в это время суток. Вполне логично, что Ханбин отправился бы именно туда. — Я проверю, как он. Спасибо, Умути. Хао прополаскивает рот, бросает туалетные принадлежности в сумку и заглядывает в прачечную. В ней темно, но из коридора пробивается свет, который едва освещает пространство. — Кто-нибудь есть? — зовет он, делая шаг внутрь и вслепую протягивая руку к выключателю. Прежде чем Хао успевает найти его, он чувствует чью-то руку на своей лодыжке. — Хен? — Прежде чем Хао успевает закричать и перебудить половину общежития, он понимает, что узнает этот голос. — Господи, Ханбин, ты напугал меня. Хао осторожно садится рядом с тем местом, где, по его мнению, находится Ханбин. Он в шортах, пол, скорее всего, грязный, а он только что принял душ, но Хао чувствует, как его нога касается ноги Ханбина, и забывает об этом. Шум стиральных машин разбавляет тишину, и у Хао опускается низ живота, когда он понимает, что Ханбин вот-вот заплачет. Ханбин издает тихий хныкающий звук, а затем утыкается лбом в плечо Хао, и это единственная другая точка соприкосновения между ними, но Хао чувствует ее всем телом, вплоть до кончиков пальцев ног. Его дыхание неровное, он всхлипывает, и Хао не отталкивает его, но и не притягивает ближе — он просто замирает. И он не уверен, что еще можно сделать, потому что, несмотря на то, что Хао давно знаком с Ханбином и дружит с ним, он никогда не находился в таком положении по отношению к нему. — Ханбин... — Он не спрашивает, все ли с ним в порядке. С такого близкого расстояния, когда луч света из коридора освещает его, Хао видит очертания глаз Ханбина, сияющих в темноте, даже когда они полны слез. Здесь нет камер. В почти полной темноте здесь только они, и никто, кроме Хао, не увидит Ханбина таким — плачущим и податливым в его объятиях. И независимо от того, что их ждет на этом шоу дальше, в будущем таких моментов будет очень мало. У Хао ноет в груди, и поэтому он поднимает руки, обхватывает затылок Ханбина, пытаясь запомнить, как ощущается тепло его щеки, прижатой к мозолистой от скрипки коже его пальцев, и не обращая внимания на то, как его сердце подпрыгивает у него во рту. — Скажи мне, что происходит, — говорит Хао, придвигаясь еще ближе и вытирая бегущую слезу кончиками пальцев. — М? Наступает долгое молчание, и Хао добавляет: — Ты не хочешь говорить об этом? Тоже нормально. Я могу просто побыть здесь. — Я... Дело не в том, что я не хочу говорить об этом, — всхлипывает Ханбин. — Я просто боюсь. — Боишься чего? — Боюсь, что могу обременить других людей своими проблемами. Хонхай подходил ко мне до этого, но он намного младше, а Умути-хен... — Я обременяю тебя своими проблемами? — Нет, нет, — говорит Ханбин, быстро размахивая руками. — Это другое дело... — Значит, и для меня тоже. — Но я могу записать все это в свой дневник или просто... обдумать все про себя. — Ханбин? — говорит Хао и пристально смотрит на Ханбина. — Тебе нужно иногда позволять другим о себе заботиться, — говорит он беззлобно. Ханбин не отвечает, снова шмыгая носом. Он заплакал сильнее, все его лицо искажается выражением, которое должно быть непривлекательным, но Хао не может думать ни о чем, кроме того, что он выглядит таким милым, и боже, с ним все в порядке или я делаю только хуже? Паника зарождается в его груди при мысли о том, что он не сможет должным образом утешить его. И находясь в панике он в итоге выплевывает первые слова, которые приходят ему на ум: — Ты такой милый, когда плачешь. Похож на глину. — Что ты хочешь этим сказать? — влажно смеется Ханбин. — Я вполне могу о себе позаботиться. — Он игриво подталкивает Хао локтем. Он все еще всхлипывает носом. Ханбин похож на угрюмого ребенка, может, даже слишком ласково думает Хао. — Конечно, можешь. Но помощь не помешает, тебе не кажется? — Да, — говорит Ханбин, снова опуская голову на плечо Хао. На этот раз Хао обнимает его, не сжимая, а просто обхватывая Ханбина. Он ощущается меньшего размера, чем Хао помнит. Хао поворачивает голову, когда собирается говорить, и шепчет на ухо Ханбину, уткнувшись в изгиб его шеи, запах шампуня и остатков духов чуть ли не ошеломляют его своей нежностью: — Мы все разочарованы оценкой, ясно? Разочарованы тем, что не выделялись так, как выделяемся по отдельности. Разочарованы по многим причинам. Но никто не разочарован в тебе. — Хао использует шанс: — Я в тебе не разочарован. И я прямо здесь. — Его губы едва касаются шеи Ханбина, и он не упускает из виду дрожь, которая пробегает по телу Ханбина. Хао говорит об их выступлении, но, возможно, и не только о нем. Возможно, он говорит, что я никуда не собираюсь уходить, и я надеюсь, что у тебя будет шанс блистать передо мной снова и снова. Ханбин снова начинает всхлипывать, его прерывистое дыхание кажется еще более неровным теперь, когда он опирается на плечи Хао. — Я просто хочу стать лучше. — Всегда труднее улучшить эту одну десятую процента, когда ты на девяносто девять и девять десятых процента готов. — Хочешь сказать, что я идеален на девяносто девять и девять десятых? — Ханбин ухмыляется. — Лестно, но по-моему, этого даже близко недостаточно. — Ненасытный. — Хао тычет Ханбина в щеку. Наступает пауза, и Ханбин поворачивается, делает что-то такое, что ощущается как прикосновение носом к шее Хао. — Хен, ты... Мы соревнуемся. Ты не обязан этого делать. — Я знаю. — Хао гладит Ханбина по голове. — Но помнишь, что ты сказал на то, чтобы не придерживать дверь? Я не обязан этого делать. Но я хочу. Ханбин начинает плакать еще сильнее, и встревоженный Хао крепко прижимает его к себе. — Ты... Это глупый вопрос, но. Я сделал что-то не так? Почему ты плачешь еще больше? — Нет, нет, это просто... Извини, — всхлипывает Ханбин. — Я сейчас так сильно плачу, что, наверное, намочил тебе кофту. Хао смотрит на большой, едва шевелящийся комок сырости в виде Сон Ханбина у себя в руках, и он знает, что Ханбин не видит его лица под таким углом, но, тем не менее, надеется, что он услышит презрение в его голосе: — Это серьезно то, о чем ты беспокоишься? И они оба расхохотались. — Эй, ты знаешь, — говорит Хао, проводя пальцами по волосам Ханбина. — В корейском есть такая поговорка, верно? — Какая? — хрипло произносит Ханбин, и Хао чувствует его дыхание на своей шее. — Если ты заплачешь, а потом засмеешься, у тебя на заднице вырастут волосы, — говорит Хао прямо в ухо Ханбину, и Ханбин трясется от смеха. — О боже мой... Это... Кто тебя этому научил? Пятилетний ребенок? — Хао слишком занят смехом, чтобы ответить, а Ханбин просто решительно качает головой. — Ладно, я найду того, кто научил тебя этому, и хорошенько с ним поговорю. Хао-хену следует говорить только красивые слова! И Ханбин тянет его за руку, а Хао шлепает его, когда смеется. И больше ничего не имеет значения, кроме ямочки Ханбина, снова появляющейся на его щеке. В комнате почти нет света, так почему же, недоумевает Хао, Ханбин такой яркий? Звезды, должно быть, бродят по небу пьяные, думает он. Но они нашли свой путь в глазах Ханбина. Они вдвоем наедине, и это именно то, чего хочет Чжан Хао, но он всегда сможет иметь это только в секрете от других. Он учится мириться с этим, и это утомительно, но не в новинку, потому что часть его жизни всегда заключалась в том, чтобы учиться держать желания втайне.