the allegaytions

Давным-давно, когда Чжан Хао еще думал, что будет заниматься науками о Земле, а не находиться в центре сцены, на уроках естествознания он узнал, что по-настоящему прикоснуться ни к чему нельзя. Атомы — это по большей части пустота, внутри которой заряженные частицы отталкиваются друг от друга. Неважно насколько сильно ты давишь; противоположная, равная сила всегда будет давить в ответ. Так что независимо от того, насколько они приблизятся, всегда будет силовое поле, удерживающее их на расстоянии. И это хорошо, потому что быть на расстоянии безопасно. Быть на расстоянии легко. Ханбин же, который разговаривает с ним голосом, все еще влажным от плача и со слезами на глазах — это тяжело. У Ханбина теплые руки. Даже зимой. Хао всегда холодно, но стоит руке Ханбина скользнуть по его спине, и его кожа становится достаточно горячей, чтобы плавить кости. Прикосновение вызывает покалывание, особенно когда рука Ханбина едва заметно просовывается под подол его кофты. И оно кажется реальным, но Хао знает, что это не так. Он задается вопросом, каково было бы по-настоящему прикоснуться к Ханбину. Чувствовать его без всякого пространства между. Ханбин проводит пальцами по лопаткам Хао. Это происходит слишком медленно, слишком интимно, чтобы подразумевать простую любезность. Хао чувствует себя словно выставленная на показ бабочка, обнажившая свои органы на холодном открытом воздухе. Но камеры включены, и Хао подозревает, что Хвитэк уже вернулся в комнату и спит под одеялом. Хао подсчитывает, затем пересчитывает снова и снова. Золотой мальчик Mnet пребывал в плохом настроении, половина из этого была заснята на камеру. Учитывая склонность продюсеров использовать драму для привлечения зрителей, шансы на то, что уязвимый момент Ханбина попадет в эфир национального телевидения были тревожно высоки. Вероятно, сам Хао будет использован в качестве второстепенного персонажа в этом повествовании. Его беспокоит то, насколько он не сопротивляется этой мысли. Идея стать массовкой в истории Ханбина месяц назад воспламенила бы его в приступе амбициозной жадности. У него в горле все еще жжет, эту пилюлю трудно проглотить, но ему не противно видеть Ханбина в центре внимания. Хао делает глубокий вдох и приходит в себя. Он не силен в притворстве, но силен в том, чтобы сдерживаться; силен в том, чтобы быть дисциплинированным. — Когда я увидел тебя в прачечной, я тут же заплакал. — Ханбин сжимает талию Хао. — Вот так просто. — Руки Ханбина скользят дальше по его спине. — Я думаю, ты словно моя кнопка для слез. Просто… — Большие пальцы Ханбина разглаживают бугорки на его спине, и Хао с трудом подавляет дрожь. — Просто тот факт, что есть кто-то, кто так искренне успокоит меня. Хао так много хочет ответить на это. Ни одно из слов, застрявших у него в горле, не будет чем-то меньшим, чем обнаженное выражение привязанности. Ни одно из этих слов не подходит для телевидения — их нельзя замаскировать под что-то, чтобы продать как дружбу или броманс. Вместо этого он выдавливает из себя невнятный звук подтверждения. — Верно, — бормочет Хао. — Думаю, достаточно массажа. Спасибо, Ханбин. — Его рука протягивается прежде, чем он осознает это. — Я благодарен больше, хен. — Ханбин сжимает его ладони в своих, на его лице появляется теплая, самая нежная из его улыбок. У Хао сжимается грудь. Он хочет отвести взгляд, но не может. Все повисает в воздухе; что-то в этом моменте кажется хрупким, непостоянным. Он хочет сохранить это воспоминание навсегда. Свет в коридоре медленно гаснет. Он прищуривается, чтобы увидеть, что другая фигура в комнате определенно принадлежит Хвитэк-хену. Сейчас он спит — отключился, надев на голову свои огромные противошумные наушники. Хао собирается переместиться на свою постель. — Подожди. — Ханбин хватает его за запястье, и Хао видит, как у него подрагивают глаза. — Хен, ничего, если я попрошу тебя кое о чем? Ханбин отпускает его запястье, чтобы выключить лампу. Становится совершенно темно. — Останешься на ночь? — Я и так сплю здесь, — безнадежно уклоняется Хао. — Я не об этом. Хао чувствует, как его сердце вот-вот выскочит из груди. В предложении Ханбина чувствуется явный скрытый смысл. Глупо такое спрашивать. Но если Хао правильно разыграет карты, то сможет поспать с Сон Ханбином, а это именно то, чего он хочет. Он ставит игральную доску и очень сильно хочет расставить фигуры по местам. Но опасность ситуации терзает его, когда он вспоминает о тысячах безликих людей, которые наблюдают за ним и Ханбином, ожидая, когда их общение станет еще ближе, еще теснее. Он прогоняет страх и решает оттолкнуть Ханбина. Итак, то, что он говорит вместо «да, да, пожалуйста, да», это… — Ты же знаешь, что я храплю, верно? — Я бы все равно услышал твой храп, хен. Трудно не… — Хао краснеет и хлопает Ханбина по руке. — О боже, заткнись. — Я знаю, что твоя кровать прямо рядом с моей. Просто я хочу, чтобы сейчас ты был ближе, — дает отпор Ханбин. — Сегодня был тяжелый день, — добавляет он тише. Хао чувствует, как его сердце разбивается вдребезги. Он слышит ворчание Олли у себя в голове: «Гэ, ты стал мягкотелым. Что случилось с Хао-гэ, который так строго контролировал комендантский час для Юджина, что даже его друзья приняли тебя за его маму?» — Я не буду обещать, что буду здесь спать. — Хао присаживается на край кровати. — Но я могу остаться ненадолго. — Этого достаточно, — говорит Ханбин. — Спасибо. Ты сделал более чем достаточно. Хао снова встает. Ханбин цепляется за него. — Куда ты идешь? — бормочет Ханбин. — Взять подушку, — отвечает Хао и резко оказывается на простынях рядом с Ханбином. У него перехватывает дыхание от того, как Ханбин притягивает его обратно. — Ау, — мягко произносит Хао. — Просто оставайся здесь. — Ханбин крепче сжимает живот Хао. — Используй мою руку как подушку, все в порядке. Просто останься. — Твоя, э-э, — говорит Хао безрезультатно. Он неопределенно жестикулирует. — Циркуляция? — спрашивает Ханбин, потому что он телепат и обладает странным чутьем угадывать, что хочет сказать Хао. — Да. У тебя рука заболит, я тяжелый. — Мне все равно, — говорит Ханбин, и Хао кажется, что в этот момент он чувствует прикосновение чужих губ к своему уху. — Хорошо. — Хао поворачивается так, чтобы снова оказаться лицом к Ханбину. И это не может не быть неловко, их колени соприкасаются на односпальной кровати, которая не рассчитана на одного ста восьмидесяти сантиметрового мужчину, не говоря уже о двоих. Хао игнорирует стук своего сердца в ушах и пытается устроиться поудобнее в постели. Дыхание обоих начинает выравниваться, но мозг Хао слишком напряжен, чтобы даже попытаться уснуть, не говоря уже о том, чтобы на самом деле это сделать. Все его тело словно покрыто покалывающими булавками и иголками из-за острого осознания присутствия парня рядом с ним. Дерьмо. Завтра ему будет несладко. Он чуть не подпрыгивает, когда Ханбин нарушает молчание. — Хен. — Мм? — Как ты думаешь, у нас могло бы быть что-то больше, чем это? — тихо говорит Ханбин. Он морщится сразу же после того, как произносит это. Как будто сожалеет об этом. — Больше, чем что, — шепчет Хао. Хао поворачивается лицом к Ханбину, и в тусклом лунном свете он видит на его лице такое искреннее отчаяние, что ему приходится закрыть глаза. — О чем ты говоришь? — Хао настаивает, как одержимый. Он не уверен, хочет ли знать ответ, но, возможно, ему нужно его услышать. Нужно столкнуться с ним лицом к лицу. — Больше, чем объятия в темноте. — Ханбин беспокойно теребит одеяло. — Больше, чем держание за руки. Больше. Просто... больше. — Ханбин, не делай такое лицо, — вздыхает Хао. — Пожалуйста, это не стоит... — Ты стоишь чего угодно, — говорит Ханбин с такой убежденностью, что сердце Хао сжимается. — Ты мог бы быть для меня всем. Я мог бы жить ради тебя. — Ну то есть, я знаю, что стою этого, — легкомысленно говорит Хао, и Ханбин смеется. — Но я имею в виду… нашу карьеру. Мы должны сохранять свои приоритеты. Я не стою… — Хен, наверное, впервые в своей жизни ты ошибаешься. — Ханбин берет лицо Хао в свои ладони и притягивает его к себе, пока Хао не чувствует, как каждое произнесенное им слово разлетается в воздухе на вдохах. — Возможно, все было решено в тот момент, когда я увидел тебя. — Ханбин проводит большим пальцем по лицу Хао, рисуя маленькие круги на его скулах. — Мне кажется, я знал, что могу отказаться от всего ради тебя. Слова непрошеными врываются в его сердце. Ханбин запускает пальцы под кофту Хао. Хао позволяет себе наклониться вперед, и Ханбин коротко целует его в темноте, осторожно касаясь губами щеки Хао, что длится меньше секунды. Хао смеется, как только они отдаляются, коротко и бездыханно, как будто его ударили в живот. — Хотел бы я, чтобы ты поцеловал меня так, как ты этого хочешь, — говорит Ханбин. — Я не могу, — бормочет Хао. Он пытается отстраниться, но Ханбин удерживает его на месте, буквально на расстоянии вдоха. — Ханбин, я не могу. — Он почти испытывает жалость, чувствует себя виноватым за то, что втянул Ханбина в этот бардак. Но больше всего он чувствует страх. Я боюсь. — Тогда давай я покажу тебе, — шепчет Ханбин. Затем пальцы Ханбина почти робко скользят по его щеке, прежде чем опуститься на губы, и Хао замирает очень, очень сильно. Уже темно и поздно, и возможно, это делает Ханбина храбрым. Или может быть, Чжан Хао всегда в глубине души знал, что Сон Ханбин никогда не был не храбрым. Храбрость — это глупо. Храбрость — это опасно. Храбрость — это его любимая вещь. Может быть, именно поэтому Хао говорит: «Покажи», скорее бросая вызов, чем соглашаясь. И храбрость — это явный эгоизм. На который он плюет, когда Ханбин гладит его по затылку движением более нежным, чем Хао когда-либо считал возможным, прежде чем провести языком по верхней губе и прижаться ближе, еще ближе, почти опрокидывая их. И единственное другое слово, о котором Хао может подумать — это жадность. Он не знает точно, что чувствует Ханбин, но думает, что, во всяком случае, в этот момент он разделяет его желание. Он чувствует, как оно накатывает на него волнами. Хао ничего не может с собой поделать. Он протягивает руку, чтобы схватить Ханбина за волосы, и впивается своими губами в губы Ханбина. Ханбин издает звук, похожий на хныканье, и обнимает Хао так крепко, что это почти причиняет боль. Поначалу поцелуй получается неловким. До боли ясно, что Ханбин никогда не делал этого раньше, но губы у него мягкие, и он удерживает Хао на месте, целуя в ответ так, что Хао может описать только как упрямо, эгоистично и жадно, но все равно очень нежно. И если это не глупо, глупо прям как сам Ханбин, то он не знает, что тогда. Сила его желания ставит Хао на колени. Всего этого так много, что Хао думает, что данное развитие событий было неизбежным. Хао приблизил его к себе, но это всегда был Ханбин, кто несся вперед, беззаботно или просчитано, по встречному курсу, ведущему бог знает куда. Их тела приходят в движение, когда Ханбин, наконец, понимает, что ему следует наклонить голову в другую сторону, и Хао едва сдерживается, чтобы не сорваться. Его руки повсюду, он не понимает, кому что принадлежит. Он задирает футболку Ханбина, обнажая нежную кожу, которую отчаянно пытается погладить руками. Хао чувствует, как сердце Ханбина колотится о грудную клетку, когда прижимает руки к его животу. Всего этого далеко не достаточно. Он жалеет, что в комнате не горит свет. Он жалеет, что они не одни. Жалеет, что этот момент не может длиться вечно. Ханбин издает дрожащий звук каждый раз, когда Хао прикасается к нему, и это мило, но так громко, что Хао приходится как-то заглушить его, поэтому он просто целует его снова, и снова, и снова. Хлопнувшая в коридоре дверь возвращает его в реальность, и Хао отрывается от поцелуя. — Это… Мы не можем… Камеры, микрофоны, — выдыхает он, отчаянно пытаясь успокоить свое учащенное сердцебиение. Глаза Хао едва привыкли к темноте, и он видит, что губы Ханбина блестят от слюны. Он выглядит так, словно больше всего на свете хотел бы снова поцеловать его. — Не могу поверить, что говорю это, — хрипит Ханбин и снова наклоняется, — но мне все равно. Хао крутит головой, и влажные губы Ханбина скользят по его подбородку. Он понимает, что еще чуть-чуть и он распадется на части. — Потом? — спрашивает Ханбин, и это звучит так, словно он умоляет, словно он разрушен. У Хао так пересыхает во рту, что он может только кивнуть в ответ. Ханбин осторожен, прекрасно осознавая скованность Хао, которая выражается в том, что он прикрывает свое лицо так, словно Ханбин держит нож в руках. Ханбин отстраняется и отпускает Хао, проводя пальцами по его волосам. Хао ныряет под одеяло, спиной к двери, и оказывается лицом к Ханбину. Он больше не может этого выносить, поэтому выбирает легкий выход и притворяется спящим. Ханбин ничего не говорит. По-прежнему темно, но Хао видит, как вздрагивает его горло, а губы сжимаются в тонкую линию. Он выскальзывает из-под одеяла и медленно проводит пальцами по руке Ханбина, а затем кладет голову ему на плечо. Ханбин прерывисто выдыхает, но Хао чувствует слабое движение его щеки. Он улыбается. Хао не обязательно видеть его улыбку, чтобы знать, что она золотая.

☆

В новых комнатах общежития есть окна, благодаря чему они меньше похожи на тюремные камеры и больше — на трехзвездочные отели. Утренний свет просачивается сквозь жалюзи, из-за чего мерцают пылинки, танцующие вокруг Ханбина. Его ресницы все еще раздражающе длинные, а нос и щеки порозовели после сна. Хао думает, что трудно сдержать себя от нелепых мыслей, когда Ханбин так выглядит даже утром, когда только просыпается. Подушка пахнет Ханбином, гелем для тела с мягким ароматом и духами Diptyque. И это ожидаемо, но что-то более темное, чем Хао хотелось бы признать, все равно скручивается у него в животе. — Тебе идет, — говорит Хао, стряхивая пыль с волос Ханбина. — Что? — Ханбин зевает. Его волосы торчат во все стороны. — Лучи солнца на твоем лице. — Хао бессмысленно приглаживает волосы Ханбина. Ему ни за что не уложить их одними руками. Так что, возможно, он просто искал оправдание прикоснуться к Ханбину. А может и нет. — Из-за пыли кажется даже, что ты светишься. Они не говорят о поцелуе. Хао задается вопросом, стоит ли им это сделать, но решает, что не стоит, когда чувствует, как внутри у него все скручивается от страха.

☆

Ханбин за весь день не разговаривал с Хао ни о чем большем, чем о том, что касалось их выступления во время тренировки. Хвитэк и Гонук определенно заметили это. Хао понимает, что едва держит себя в руках, когда спотыкается на ровном месте в четвертый (или шестой, или может даже восьмой, он не помнит точно) раз за сегодняшний день. Это глупо, потому что ему далеко за двадцать. Ему должно быть наплевать на то, что Джуй назвал бы проблемами из-за парней. И все же его это беспокоит. Ханбин, наконец, прекращает свою одностороннюю холодную войну и ловит Хао, когда тот падает, чуть не коснувшись пола. Хао опускается в объятия Ханбина, и они находятся лицом друг к другу, Хао всего в нескольких сантиметрах от пола. Он осторожно отодвигается, чтобы оттолкнуть Ханбина от себя и плюхнуться на пол. — Хен! Ты в порядке? — Глаза Ханбина широко раскрыты и встревожены, и он немедленно краснеет, когда понимает, что застал Хао в довольно компрометирующем положении. — Ох, — стонет Хао. Внутри себя он более чем доволен. Теперь-то ты не сможешь игнорировать меня. — Серьезно, Хао-хен, тебе нужна вода? Или госпитализация..? Что угодно, но не тренировка. Давайте сделаем перерыв, — говорит Гонук, нахмурив брови. Хвитэк оглядывается на них обоих и отмахивается от них. — В любом случае, мы почти закончили на сегодня. Вы двое можете идти. — Позаботься о Хао-хене ради нас, Ханбин-хен! — зовет Гонук и слегка кланяется. Ханбин молча протягивает Хао свою бутылку с водой, но не выпускает ее из рук. — Что? — Хао моргает. — Открой рот, — говорит Ханбин. — Это просто смешно. — Ханбин игнорировал его во время тренировки, а теперь… это… Он открывает рот. Ханбин наливает воду, осторожно и медленно. — Ты хорошо себя чувствуешь? — спрашивает Ханбин. — Я в порядке. — Хао вытирает уголок рта, и Ханбин долго смотрит на него, прежде чем вздрогнуть, словно в шоке. — Нам нужно поговорить, верно? — Ханбин наклоняет голову. Большой щенок, думает Хао. Похож на Гювина. О боже. Нет, точно не на Гювина. Нельзя думать так после того, как... фу. — Лестница? — Хао возится, поправляя заколку в волосах. — Или прачечная. — Лестница. — Ханбин обнимает Хао за плечи, прежде чем, как кажется, передумывает и убирает руку. — Пойдем. Они сидят на нижних ступеньках. Свет проникает через окно на лестничной клетке и подсвечивает пылинки. Похоже на звездный блеск, думает Хао, и он все еще очень хорошо подходит Ханбину. Хао замечает, что Ханбин теперь сидит ближе к нему, положив руку ему на плечо, поскольку камер вокруг них нет. Так вот в чем дело, иронично думает Хао. Его беспокойство исчезает наполовину, когда Ханбин начинает разговор с игривой улыбкой. — Хен, ты должен сосредоточиться. — Ханбин похлопывает Хао по колену. — Как еще ты собираешься отобрать у меня первое место? — Я сосредоточен настолько, насколько это возможно после всего, что произошло. — Возможно, он больше и не беспокоится, но он все еще раздражен. Хао не прочь затаить обиду, чтобы подразнить Ханбина. — Это из-за вчерашнего? — говорит Ханбин, и он осторожен в формулировке. — А из-за чего еще? — Хао вздыхает, надувая губы, потому что знает, что напряженная линия губ Ханбина расслабляется каждый раз, когда он это делает. — Ты вел себя так, словно ничего не случилось. — Извини. — Ханбин играет со своими пальцами. — Я... Обычно я не из тех, кто так себя ведет. Это просто... Просто это в новинку для меня. — Что именно? — спрашивает Хао. — Что именно для тебя в новинку? — Тот факт, что мы поцеловались и технически все еще снимаемся в шоу на выживание, которое транслируется на весь мир? Тот факт, что все наше будущее поставлено на карту, и мы делаем это, несмотря на все это или благодаря этому? Или… Ханбин не отвечает, его уши становятся светло-розовыми. Хао воспринимает это как ответ. — Наконец-то ты перестал притворяться, что ничего не было. — Хао наклоняется вперед, приподнимая пальцем подбородок Ханбина. — Первый поцелуй, знаешь ли, должен быть чем-то особенным. — Хао отпускает его, но только для того, чтобы снова приблизиться. — Так что придай этому большое значение. Перестань меня игнорировать. — Я... Что, как ты узнал? — Ты думаешь, сложно было догадаться? — Хао улыбается. — Я сразу понял. Просто хотел дать тебе время прийти в себя. — Хен, ты такой… — Ханбин проводит рукой по волосам с самоуничижительным смехом. — Да брось, я изо всех сил старался не отставать. — Я просто шучу, — фыркает Хао. — Но серьезно. Перестань притворяться, что ничего не было. Ханбин смотрит на него, его глаза неестественно блестят на фоне заката. — Прости. — Слово больше похоже на выдох, и по тому, как отчетливо Хао его слышит, он понимает, что между ними все еще всего несколько дюймов. — Все хорошо, иди сюда. — Это не столько прощение, сколько эгоизм, когда Хао просит о том, чего он хочет: — Было бы неплохо обняться после всего, через что ты заставил пройти своего бедного хена. Ханбин пристально смотрит на него, и в его глазах появляется что-то поразительно серьезное. Он вцепляется пальцами в кофту Хао спереди и с силой поднимает его на ноги. Они стоят на свету, две длинные дрожащие тени на фоне коридора. Прежде чем Хао успевает восстановить равновесие, руки Ханбина обхватывают его, теплые и невероятно нежные. — Вот, — говорит он. — Так нормально? Ханбин и Хао уже обнимались раньше. Прикосновения часто происходят между ними двумя: Ханбин обнимает Хао за плечи, Хао опирается на Ханбина для равновесия, во время долгих прогулок они держат руки в карманах друг друга. В этом нет ничего необычного, но сердце Хао все еще подпрыгивает к горлу от нежности, от ошеломляющей возможности того, что на этот раз это может означать нечто большее. Он делает один судорожный вдох за другим, слишком хорошо осознавая, что их ноги находятся всего в миллиметрах, а груди прижаты друг к другу. Всего этого так много, что Хао, как ни странно, будучи тем, кто попросил об этом, отталкивает Ханбина. Он не совсем понимает, зачем делает это. Возможно, это тот жестокий, рациональный уголок его сознания, ноющая часть его самого, которая уверена, что однажды Ханбин просто встанет и уйдет. Не имеет значения, кто такой Ханбин и что он чувствует прямо сейчас, потому что у эмоций есть срок годности. Любовь не дается в избытке, особенно когда живешь ради внимания людей, которые могут просто ненавидеть таких, как ты. Таких, как они. Он отталкивает Ханбина инстинктивно, в момент самосохранения, потому что Хао ненавидит сдаваться, но еще больше он ненавидит заранее знать, что проиграешь. Возможно кажется, что все это не имеет значения, потому что Ханбин с этим не согласен. Сила его воли приводит в движение то, что должно оставаться неподвижными. — Не надо, — мягко говорит Ханбин. Он чуть не сбивает их обоих с ног, когда, спотыкаясь, падает вперед и опирается на перила. Хао попадает под замок из его рук. Вся эта ситуация напоминает те нелепые сцены из дорам, когда парни прижимают руками к стене девушек. Хао чувствует себя школьником, когда ощущает, как к щекам приливает жар, несмотря на глупость всей ситуации. Однако Ханбину еще хуже, он приобретает зловещий оттенок розового, который сначала распространяется на его уши, на шею, а затем проникает за воротник. Хао наблюдает, как цвет становится все более насыщенным с пристальным, рьяным восхищением. Ханбин прикрывает свободной рукой свое пылающее лицо, едва успевая прийти в себя. Он отпускает стену и другой рукой притягивает Хао ближе. Они снова обнимаются, и теперь, когда они сидят на ступеньках, поза становится неловкой. Хао подозревает, что его колено вонзается Ханбину в живот. — Пожалуйста, не уходи. Мне кажется, что я умру. — Ничего не обещаю, — поддразнивает Хао, тыча пальцем в ямочку на щеке Ханбина. — Не шути так, — говорит Ханбин смущенно, но, как и всегда с храбростью. Его румянец едва исчезает, когда он смотрит на Хао с такой невероятной нежностью, что каждый раз сердце уходит в пятки. — Я серьезно. Хао чувствует, как комок подкатывает к его горлу. Он ненавидит саму возможность разочаровать Ханбина, ненавидит это почти больше всего на свете, но… — Ты же знаешь, что у нас не может быть всего этого. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Ханбин, снова склоняя голову набок. Это мило, и ни один взрослый мужчина не должен быть таким милым. — У нас не может быть ничего большего, чем это, Ханбин. — Я думаю, может, — говорит Ханбин и сжимает руки Хао в своих. Они такие же теплые, как и всегда, и Хао чувствует его пульс по ровному биению на запястье. — И мне кажется, ты тот, кто научил меня этому. Такое чувство, что Ханбин смотрит прямо сквозь него. — Хао-хен, я знаю тебя. Я знаю, как сильно ты хочешь победить, и я надеюсь, что ты хочешь этого хотя бы немного так же, как и победы. Мы можем получить и то, и другое. Мы можем воспользоваться этим и победить… — Я не нужен тебе, чтобы победить, Ханбин. — Желудок Чжан Хао скручивается во что-то темное и уродливое, хотя, по логике вещей, он прекрасно осознает, что Ханбин ни за что и никогда бы не воспользовался им. Если и кто-то… — Ты прав, — говорит Ханбин. — Но я беспокоюсь не об этом. Узел в его животе ослабевает. — Тогда почему... — Мне не нужно это, чтобы победить. Если хочешь перестать что-либо делать, когда вокруг камеры, прекрасно, — говорит Ханбин, и по его голосу кажется, что он вот-вот разрыдается. На его лице появляется то же выражение ужасного отчаяния, которое Хао видел вчера. — Но дело не в этом. Я просто... Я не нуждаюсь в тебе. Хао чувствует, как ком в горле становится все больше и больше. Он сохраняет бесстрастное выражение лица, делает вид, что его это не задевает. — Хорошо. Я понимаю. — Нет, подожди. — Ханбин трется большим пальцем о костяшку Хао. — Я не нуждаюсь в тебе, я хочу тебя. — Он подносит руку Хао к своим губам и оставляет нежный поцелуй на той же костяшке. Едва заметное касание губ, от которого по всему телу Хао разливается тепло. — И это более важно, тебе так не кажется? Раньше я думал, что желание чего-то, кроме моей мечты, сделает меня слабым. — Он играет кончиками пальцев Хао, подушечки его пальцев мягко касаются ногтей. — Я думал, что другие люди отвлекают меня. Но это не так. По крайней мере, когда дело касается тебя. Хао испускает вздох, который и не подозревал, что задерживал. — Ханбин, ты не можешь хотеть меня настолько сильно, чтобы... — говорит он в смятении. — Нет, на самом деле все меня хотят, — хвастается Хао, и Ханбин слегка улыбается. — Я просто хочу сказать, что... — Он вздыхает, не зная, как выразить свою точку зрения по-корейски. — Ты чудо. Ты станешь лучшим айдолом в мире — после меня, конечно. — Хен, о чем ты говоришь? — Все, что мы делаем прямо сейчас, может навредить нам, может навредить тебе. Подумай об этом серьезно. — Я думал, — натянуто отвечает Ханбин. Его глаза наполнились влагой, которую Хао не хочет опознавать. — Я просто... Я не хочу тебя расстраивать. Мы не можем этого делать. Не сейчас. — Хао прикусывает губу. Он хочет провалиться сквозь землю. — Может быть, никогда. По крайней мере, не так, как ты хочешь. — Кто сказал? — Глаза Ханбина опустели, и Хао это не нравится, но его рот все равно продолжает двигаться. — Я сказал. — Хао разжимает их руки. — Думаю, на этом мы закончим. — Он собирается уйти, потому что знает, что сломается, если останется. — Я знаю, что это не то, чего ты хочешь, — говорит Ханбин, но не смотрит Хао в глаза. — Да, — говорит Хао. — Но это то, что нужно тебе прямо сейчас. — Значит, мы можем поцеловаться, но я никогда не смогу захотеть большего. Тебе не кажется, что это жестоко? — Мне кажется, что это необходимо. Это необходимая жестокость. — Хен, ты бываешь таким холодным, — слышит он бормотание Ханбина позади себя. Хао чувствует, как его сердце разбивается на лестничной клетке — там, где он его и оставил.