the allegaytions

Хао пытается отойти и чуть не падает в ведро. — Хен? — Ханбин выглядит встревоженным и на автомате тянется к Хао, чтобы поймать его, не особо задумываясь об этом. — Ханбин, — говорит Хао, потому что не уверен, что в его голове сейчас есть какие-либо другие мысли. Ханбин заключает его в свои руки, словно какую-то девицу, попавшую в беду. — Мы заперты в кладовке, — констатирует Хао. Глаза Ханбина сияют, глядя на него сверху вниз, что глупо и сводит с ума, и точно не то, о чем ему сейчас нужно думать. Ирония всей ситуации ударяет по Хао словно пощечина. Куанджуй, должно быть, думает, что это очень смешно. Хао всего в двух секундах от того, чтобы прыгнуть в вентиляционное отверстие, словно мультяшный персонаж, и высказать своему фальшивому другу все, что он о нем думает… — Значит, здесь только мы. В этой кладовке. — На лице Ханбина появляется неуверенная улыбка. Он выпрямляется, отодвигая Хао на добрый метр от себя, что, по сути, является максимальным расстоянием в этом чертовом шкафу. И это расстояние между ними уже в два раза меньше, чем вчерашнее. — Итак. — Ханбин поигрывает большими пальцами. Хао решает, что в данной ситуации разговор с Ханбином станет лучшим развитием событий. — Насчет вчерашнего... — Эй, слушай… В воздухе витает так много энергии, заряженной нервозностью, что от нее могло бы питаться все здание. — Ты первый. — Хао убирает волосы с глаз, моргая достаточно быстро, от чего его глаза, вероятно, кажутся размытыми. — Прости, — начинает Ханбин, и Хао качает головой, потому что нет, Ханбин никогда не должен выглядеть так, как сейчас. Его глаза опущены и начинают наполняться слезами, и все рушится, плотина затапливается водой. — Нет, нет, не извиняйся. — Хао пытается остановить свои руки, чтобы они не потянулись к Ханбину, но они все равно тянутся. Он заключает Ханбина в короткие объятия, затем кладет руки ему на плечи. — Ты не должен извиняться за это. — Хорошо. — Ханбин шмыгает носом, как будто сдерживает плач. — Мне не следовало отталкивать тебя, — говорит Хао. — Прости. — Нет, хен, это я… я сожалею, я не должен был делать... этого. Делать то, что сделал. — Нет. — Хао смотрит на слезы, струящиеся по лицу Ханбина, и чувствует, как остатки его рассудка разлетаются на куски. — Не извиняйся. — Но мне жаль. — Губы Ханбина дрожат. — В этом нет ничего такого, чтобы… — Прекрати говорить мне это. Ханбин никогда не кричит. Но прямо сейчас это было очень похоже на крик. Видеть Ханбина в таком состоянии больше грустно, чем страшно. Его голос отяжелел от слов, которые он никогда не хотел бы произносить. — Если это правда так, то почему ты обращался со мной подобным образом? — Голос Ханбина срывается. — Я думал, что все испортил. Нет? Ты можешь сказать мне, если да. Хао чувствует, как его сердце снова разбивается вдребезги. — Поговори со мной, пожалуйста. — Ханбин хватает Хао за воротник, держит так, словно в мире больше нет ничего, за что он мог бы держаться. — Скажи что-нибудь. Хао с трудом пытается понять, что ему ответить. — Просто скажи мне, что у тебя на уме. Это так тяжело для тебя, хен? — Хватка Ханбина ослабевает, и его взгляд становится потупленным. На голове дыбом торчит выбившаяся прядь волос. — Нет, — говорит Хао, преодолевая комок, застрявший у него в горле. — Я боюсь. Потому что это всегда было огромным риском. Мы можем выиграть, а можем и проиграть, и в любом случае это будет чертовски тяжело. Ханбин издает тихий звук, который очень похож на хныканье. — Слишком просто рассказать тебе все. Я боюсь того, насколько честным ты меня делаешь. Я никогда не умел хорошо врать, за исключением тех случаев, когда дело касалось… ты знаешь. Того, что я всегда скрывал. Но ты... С тобой я едва могу заставить себя сделать это. Прятаться так, как мне следовало бы. — Мы не обязаны все скрывать, — говорит Ханбин, и это не столько просьба, сколько утверждение. — Ты это и так знаешь. — Дело даже не только в этом. Ты вообще знаешь, как это пугает? — И Хао понимает, что сейчас его слова звучат обвиняюще, но он ничего не может с собой поделать. Точно так же, как не может удержаться, чтобы не убрать волосы Ханбина со лба. Сейчас они коротко подстрижены, но все еще пушистые. — Когда кто-то разрушает все твои стены, а ты понимаешь это слишком поздно? — Ханбин все еще слишком близко. Хао ненавидит это даже сейчас, когда от взгляда Ханбина по его спине пробегает электрический разряд, а руки сотрясает дрожь. Поэтому он говорит ему ровно то же: — Если быть честным, я был со многими людьми, Ханбин. И никто из них не заставлял меня настолько потерять контроль. И я это ненавижу. — Ты ненавидишь это, но ты не ненавидишь меня. — В глазах Ханбина все еще стоят слезы, но он выглядит бесстрашным. Это ужасно. Это всеобъемлюще. — Откуда ты это знаешь? — смеется Хао, и в его смехе присутствует отголосок чего-то жестокого, это скорее рефлекс, чем что-либо еще. Слабая попытка оттолкнуть Ханбина. — Ты не очень хорошо врешь. — Ханбин слабо улыбается, и его глаза все еще блестят от непролитых слез. — Может, и нет. Но это не ложь. — Признай это, хен, ты не ненавидишь меня. Ты бы не стал ненавидеть меня. — Слова звучат уверенно, но голос Ханбина дрожит, когда он произносит это, как будто не совсем в это верит. Это больно слышать, и Хао делает глубокий вдох, на запах похожий на то, чего он никогда раньше не ощущал. Словно океанский воздух, словно зимний снег, словно дым, предшествующий пожару — все это сразу. — Негодник. — Хао совсем не в себе, в его животе разгорается огонь, который разжег Ханбин. Кажется, он сделал это давным-давно, и с тех пор он держал Хао в тепле. — Ты — тот, кто игнорировал меня, — спокойно говорит Ханбин. Хао снова смеется, на этот раз ему невесело. — Впрочем, это не имеет значения. Просто поговори со мной. Пожалуйста? Я знаю, ты не ненавидишь меня, так что просто скажи мне, почему ты избегал меня. — Ханбин прижимается лбом к лбу Хао, и Хао клянется, что готов умереть. — Ты можешь доверять мне. — Ладно, — выдыхает Хао. Они дышат одним воздухом. — Хорошо. — Поговори со мной. Расскажи мне, чего ты боишься. Скажи, чего хочешь. Расскажи мне все, хен. Все. — Не знаю, могу ли я это сделать. — Тогда расскажи мне то, что можешь. И слова вырываются из него сами собой. — Мне просто было страшно, — говорит Хао. — Нет… Извини, до сих пор не очень хорошо разбираюсь в прошедшем и настоящем времени. Мне страшно. Все еще. Я дрожу, просто произнося это, боже… И хуже всего то, что это даже не тот страх, который кажется нерациональным. Я знаю, что прав. Я знаю, что есть шанс, что нас раскроют. Это может произойти в будущем или даже раньше, чем мы думаем, и тогда все закончится, не успев начаться. — Слова звучат твердо. Его корейский, на удивление, не подводит его. Может, это из-за того, что он занимался каждую ночь перед сном. Или, может, из-за многочасовых бесед, которые он провел с Ханбином. — Не думаю, что могу с этим поспорить. В целом ты прав, — говорит Ханбин, и его голос тих, но он перестал дрожать. — Но могу я сказать кое-что? Его взгляд настолько тверд, что Хао хочется спрятаться. — Скажи. — Ты всегда мыслишь так масштабно, когда дело касается всего остального, — говорит Ханбин и разворачивает их, толкая Хао к стене. Затем, спотыкаясь, шагает вперед и увлекает Хао за собой. Ханбин стоит над ним, держа Хао за талию. И почему обе его руки так легко обхватывают ее? Он ловит вес Хао этими руками, сильными, светлыми и честными. — Ты всегда обходишь конкурентов на шаг вперед. Ты самый уверенный в себе человек, которого я знаю. Ханбин прижимается к Хао, и все, что Хао может видеть — это его глаза. Он видит в них свет, который, как думает Хао, никогда не погаснет. — Ты сказал мне, что победишь меня. Сказал, что у нас может быть все это. Ты такой амбициозный, когда дело доходит до дебюта. Так почему же, когда дело касается нас, ты просто сдаешься? — Я не сдаюсь. Я говорю тебе, что мы не должны этого делать. Я не должен… Тебе даже не должен нравиться... — Я говорил тебе это раньше, — Ханбин перебивает Хао впервые с тех пор, как они познакомились. — Я не люблю, когда люди говорят, что мне должно нравиться. Хао всегда был хорош в определении своих приоритетов. Он раскрашивает свой список дел и выделяет наиболее срочные задачи красным, затем оранжевым, желтым и зеленым цветами. Нет ничего проще, чем организовать то, что нужно сделать, прежде чем действительно это сделать. И каким-то образом он обнаруживает, что становится все более неуверенным в том, чего хочет больше всего. — Я не сдаюсь. Жизнь сложная штука, Ханбин, разве ты этого не знаешь? Или я должен рассказать тебе, как ко мне относились за то, что я гей, чтобы ты понял? — Это слово на вкус как кислота, обжигающая его рот. — Я не глупый, — говорит Ханбин, и что-то снова трескается. Хао не знает, он ли это или Ханбин. — Я тоже через многое прошел, хен. Ты не можешь вот так дискредитировать меня. Это несправедливо. — Прости, Бин. — Хао закрывает глаза. Когда он открывает их, Ханбин не исчезает. Он все еще здесь. — Я думаю, тебе стоит прекратить избегать того, чего ты не можешь полностью контролировать. — В глазах Ханбина нет страха. Это пугает Чжан Хао. — Ты знал, что после того, как я признался своей маме, я сбежал из дома на неделю? — Ты... ты это сделал? — Это заставляет Хао посмотреть на Ханбина с другой стороны. И не то чтобы он думал, что Ханбин прожил идеальную жизнь, нет. Хао просто не мог представить прошлое Ханбина в темном свете, по крайней мере, не того Ханбина, которым он являлся сегодня. — Должно быть, это было нелегко. — В этой фразе нет никакой жалости. Время и старые друзья научили Хао большему, и он знает, что Ханбину нужно дать простое понимание, выслушать и облегчить давление от ожиданий. Он замолкает и позволяет Ханбину говорить. Взгляд Ханбина становится отстраненным, и Хао опускает взгляд на свои ботинки, темные очертания которых контрастируют с ламинированным полом. — Это было летом, поэтому в школе меня никто не искал. Никто в итоге так и не узнал об этом. Я сказал своим друзьям, что попал в больницу и меня не будет дома неделю. — Должно быть, это была тяжелая ситуация, — говорит Хао. — Если тебе пришлось сбежать. — Ему жаль, что на этом языке он не знает достаточно слов, которые мог бы сказать Ханбину. Хао надеется, что его взгляда и прикосновения рук к плечам Ханбина будет достаточно, чтобы передать то, что он хочет сказать. — Нет. — У Ханбина сложный взгляд. — Это, наверное, был первый раз в жизни, когда мне было нечем заняться. На самом деле я не из тех, кто убегает от чего-то, но я очень люблю свою маму, понимаешь? — Ханбин выдыхает воздух. — Я так боялся того, что она скажет, что я просто... не хотел знать. Поэтому я сбежал. Несколько дней спал в комикс-кафе. — С тобой все было в порядке? — осторожно спрашивает Хао. Он знает, каким образом такие люди, как они могут пострадать. — Да. Однако моя мама ужасно волновалась. Она беспокоилась обо мне больше, чем о чем-либо другом, но, что ж... — Но не все идеально, — сочувственно говорит Хао. — Верно. Я не могу сказать, что между нами все идеально, потому что не уверен, что она понимает, что на самом деле значит быть геем. Но все становится лучше с каждым днем. — Ханбин постукивает пальцами по столу. — Папа до сих пор не знает. Но я прекрасно понимаю, что мне живется лучше, чем большинству. И даже если бы это было не так... В глазах Ханбина появилась целеустремленность, которую Хао видел только на сцене. Эта жестокость и решительность, от которой у него мурашки бегут по спине. — Даже если бы это было не так? — Я никогда больше не хочу чувствовать себя так, как на той неделе. Потому что хен… Нет, гэгэ, я ничего не чувствовал. Мне казалось, что я не живу, а просто подвешен в воздухе в ожидании чего-то ужасного. — Ханбин облизывает губы, и Хао ненавидит, что это мешает ему сосредоточиться. — Ты знаешь, как говорят, что чистилище хуже ада? Я думаю, что это правда. — Значит, ты хочешь это сделать, — смеется Хао, и в его смехе слышится паника. Ничто не кажется реальным, кроме жара от тела Ханбина, прижимающегося к нему. — Если бы мы… Какими ты видишь нас в будущем, тогда? — Я думаю, будет страшно. Будет больно. Я думаю, будет много неудачных дней. Всегда будут камеры, а люди только и ждут, когда мы оступимся. Пойдут ужасные слухи. И так уже идут. — Они будут намного хуже, если мы дебютируем. А если нет, это еще хуже... — Не дебютировать — это не вариант, — говорит Ханбин с внезапной, поразительной яростью. — Ты — Чжан Хао. Тепло от тела Ханбина разливается по его щекам. — Если мы будем вместе… И я имею в виду, если, — Хао подчеркивает это слово, — это будет трудно, — шепчет он. Не может быть по-другому. При этих словах Ханбин проводит большим пальцем по щеке Хао, и Хао понимает, что по его лицу скатилась слеза. — Но для меня все в порядке, потому что это ты. — Большой палец Ханбина снова проводит по его лицу, и теперь он не вытирает слезы, а просто проводит по скуле вниз, пока не достигает челюсти. — Что ты хочешь этим сказать? — Хао старается, чтобы его голос звучал ровно, в то время как его мир вращается по кругу. — Потому что просто возможность быть с тобой была бы для меня чудом, Хао. — Лицо Хао пылает. — Для меня имеет смысл, что ты напуган. Любой здравомыслящий человек был бы. — У Ханбина трясутся руки. — Мне есть еще что сказать. Не знаю, почему я не говорил этого раньше. — Ты все еще не убедил меня. — Хао прищуривает глаза, и огонь все еще горит, горит внутри него. Он надеется, что сможет оттянуть этот момент еще на какое-то время. — Все меня любят. Для меня это не в новинку. И, кроме того, ты только поцеловал меня… Нет, ты буквально поцеловался первый раз в жизни всего два дня назад. Что ты знаешь об отношениях? — Хао понимает, что его слова резкие, и что их, вероятно, немного больно слышать. Но должен произнести их, несмотря ни на что. Ханбин издает звук, который похож то ли на смех, то ли на рыдание. — Серьезно, хен? — Прости. Я… Прости. — Тогда позволь мне еще раз постараться доказать это. — Ханбин закрывает глаза. Хао на секунду кажется, что он выглядит так, словно молится. — Я серьезно отношусь к тебе. Я вижу себя в тебе, и я вижу тебя во мне. Я вижу тебя каждый раз, когда закрываю глаза, и я подумал: о, наверное, я влюбился. Ты знал, что я никогда раньше по-настоящему не влюблялся? — Ханбин подбирается все ближе, и он так чертовски искренен, что эти слова вонзаются Хао в сердце. — Потом я просто... Мы продолжали разговаривать, и у меня закралась мысль, что в этом мире больше нет никого, кто так хорошо бы понимал меня, как ты. И это уже много о чем говорит, но так же... я могу многому поучиться у тебя. — Этого... этого недостаточно, чтобы... — Дай мне закончить, хен. — Щеки Ханбина порозовели и грозятся стать только розовее. — В последнее время я не могу уснуть. И это… Обычно я засыпаю сразу же, как только мы заканчиваем репетицию. Но даже когда я закрываю глаза… — Хао не может прекратить следить за румянцем, разливающимся по шее Ханбина. Это ужасно, думает Хао, то, что Ханбин делает с ним. — Я просто вижу тебя. Это шепот, но он звенит в ушах Хао. — Меня, — говорит Хао. Он слышит восхищение в своем собственном голосе. — Да, — говорит Ханбин. — Тебя. — Хао не может остановить нечто в форме бабочки, оно бьется в его груди и пугающе похоже на надежду. — Иногда тебя под снегопадом, в тот первый день, когда мы встретились, — сглатывает он. — Я не думаю, что ты знаешь, каким красивым ты был в тот день. Но не это для меня важнее всего. Иногда это просто то, как ты произносишь звук «р», который у тебя никогда не получается произнести в точности правильно. То, каким безупречным ты выглядишь в тренировочном зале, в то время как я до ужаса потный. Или то, как ты даешь мне мясо из своей тарелки, даже если говоришь, что я его ворую. Или то, как ты появляешься в моих снах, зовешь меня, просишь о... — Ханбин останавливает себя, и теперь он тяжело дышит. — Я не знаю, когда это произошло. Но теперь мне хочется сохранить каждую мелочь, касающуюся тебя, в своем сердце. — Просто потому, что я что-то делаю для тебя, это не значит, что ты мне нравишься, или что бы ты там ни думал. — Слова кажутся ложью еще до того, как слетают с губ Хао. Должно быть, они и звучат так, потому что Ханбин просто продолжает: — Дело не в том, что я думаю, что нравлюсь тебе, потому что ты делаешь все это. Дело в том, что каждый раз, когда ты это делаешь, это становится для меня целым миром. Я не знаю, что ты чувствуешь, Хао-хен. Я хочу узнать. Но, пожалуйста… просто позволь мне договорить. — Прекрати. — Сердце Хао выскакивает из груди, такое искреннее и желающее. — Если я скажу тебе замолчать прямо сейчас, ты замолчишь? — Ты можешь. — Ханбин встречается с ним взглядом, целиком и полностью, как и все, что он делает. Этот взгляд проглатывает Хао с ног до головы. — Но я надеюсь, что ты этого не сделаешь. Та же самая глупая сила, которая вынудила Хао поцеловать Ханбина в ответ, которая убедила его, что у него может быть все это, овладевает им снова и срывает слова с его губ: — Хорошо. Говори все, что хочешь. Взгляд Ханбина скользит по губам Хао, прежде чем он произносит то, что хотел: — Я все время думаю о тебе. Но почему-то это не столько отвлекает меня, сколько мотивирует. Я так много думаю о тебе, что заподозрил, что это скорее всего просто безрассудная страсть. И я вспомнил, что где-то читал, что влюбленность является просто химической реакцией, и что ощущение учащенного сердцебиения, вызванное дофамином, должно длиться всего три месяца. Но теперь мне кажется, что, может быть, это нечто большее. Потому что сегодня прошло три месяца и две недели с тех пор, как мы встретились, а мое сердце не перестает сумасшедше биться, когда я вижу тебя. И я не могу перестать думать о жизни, которая у нас могла бы быть, как бы мы пили колу зиро и смотрели различные телешоу на диване в перерывах между выступлениями и тренировками. — Прошло всего три месяца, — пытается пошутить Хао, но тон получается дрожащим, неуверенным и неправильным. Он уклоняется. — Мы дебютируем. — Мы дебютируем, — повторяет Ханбин, тяжело выдыхая. — Прошло три месяца, а стресса и эмоций хватило бы на три года, — говорит Ханбин, и Хао понимает, что не может с этим не согласиться. — И все же, — протестует Хао. — Я уверен в этом. — Ханбин придвигается ближе, и Хао кажется, что он слышит, как громко и мучительно быстро бьется сердце Ханбина рядом с его собственным. — Я думал об этом долгое время. — Разве здесь у нас есть время, чтобы думать о чем-то другом? — возражает Хао. — Ты словно находишься на заднем плане всех моих мыслей. Будто бы стал новой основой для всего. — Ханбин сжимает губы в тонкую линию, затем тяжело выдыхает. Следующее, что он говорит, едва слышно: — Я что-то съел, и мне интересно, любишь ли ты это или нет. Я думаю о тебе каждый раз, когда вижу розовый цвет, и я начал пить этот чай только из-за тебя, и теперь… Когда ничего нет, остаешься только ты. Хао так ужасно умилен, что не может удержаться и берет лицо Ханбина в свои ладони. Затем он прищуривается. Приглядывается повнимательнее. На лице Ханбина появились две новые точки в до боли знакомом положении, где раньше их не было. — Что это? — Хао проводит большим пальцем по фальшивым родинкам, нарисованным на лице Ханбина. — Я, э-э, — заикаясь, произносит Ханбин. — Я скучал по тебе? Хао смеется, и это больше похоже на то, будто его ударили в трахею. В смехе слышится привязанность и неверие, и только одна мысль в его голове: — Ханбин, ты сумасшедший. — Эй, это просто… Я много думал о тебе. — Ты такой глупый. — Хао снова проводит пальцами по лицу Ханбина и нежным касанием стирает макияж. — Я же сказал. Я серьезно отношусь к тебе. Все это было у меня в голове уже долгое время. И Хао знает, что Ханбин выглядел красивее, чем сейчас как минимум на тысяче снимков в его памяти. Но он не может представить ни одного момента, когда он выглядел бы лучше, чем сейчас — со слезами на глазах, с улыбкой такой мягкой и пугающе нежной, что сжимает сердце Хао, удерживая его тисках, из которых невозможно убежать. — Итак, хен? Можешь тоже сказать мне, что ты чувствуешь? — Предполагалось, что ты будешь полезным. Может быть, интрижка, максимум. А не… — Не что? — Ханбин глубоко дышит, он стоит в невероятной близости к Хао, но как будто бы боится прикоснуться к нему. Хао берет его за руки и кладет их себе на талию. Ханбин втягивает воздух, и Хао видит скапливающуюся слезу в уголке его глаза. — Не красивым. — Хао прижимается губами к щеке Ханбина. — Не добрым. — Он целует Ханбина в лоб. — Не умным. — Целует другую щеку. — Не таким, как сейчас. Не таким, как ты. — Не таким уверенным, чтобы и я стал верить в нас. Позыв зарождается где-то внизу его живота. Как будто кто-то поджег лес, как будто ты сидишь на корточках на темном заднем дворе с бенгальскими огнями в обеих руках. Опрометчивая демонстрация красоты. Желание распространяется по его рукам, ногам и кончикам пальцев, пока не захватывает его целиком. Хао не может оторвать взгляда от губ Ханбина. Ханбин смеется. — Я тоже хочу поцеловать тебя, — говорит Ханбин. — Можно? — Нет, — говорит Хао, и Ханбин почти поникает, прежде чем Хао продолжает говорить: — Ты не умеешь целоваться. Давай я тебя поцелую и сделаю все как надо. — Ты такой злой! — Ты же не умеешь, верно? — Не умею, — признается Ханбин. — Прости. Я хотел казаться крутым для тебя. — Ты и так крутой. И в некоторых вещах некрутой, — пожимает плечами Хао. — Но это не одна из тех вещей, которые делают тебя таким. — Просто назови меня крутым, — надувает губы Ханбин. — Неужели так трудно сделать мне комплимент? — Ты поцеловался первый раз со мной, — говорит Хао. — Твой первый поцелуй случился на реалити-шоу. Думаю, это довольно круто. Это... по крайней мере, не так, как у всех остальных. — Мой первый поцелуй, — улыбается Ханбин, и это так мило, что Хао чувствует, как время замирает вокруг них. — Должен ли я сказать тебе взять на себя ответственность за это? — Ты не должен мне этого говорить. — Хао наклоняет голову. — Я уже и так собирался это сделать. — Тогда позволь мне поцеловать тебя еще раз. Позволь мне сделать это правильно. — Ханбин на вид как лето — золотистое и теплое. — Иди сюда, — шепчет Хао. Ханбин целует его. Это едва заметное прикосновение губ, но на этот раз Хао полностью готов, прекрасно осознавая, какие последствия может принести этот поцелуй. И он значит больше. Он значит все. Его едва ли можно назвать поцелуем. — Ты сказал, что сделаешь это как следует, — улыбается Хао. — В чем же тогда дело? Но когда они отстраняются, Ханбин говорит: — Тогда сделай это снова. — Он обвивает руками шею Хао и наклоняется ближе, чтобы прошептать ему на ухо: — Покажи мне. Пожалуйста. — Тебя слишком много, — говорит Хао. — Тебя очень много для меня. — Разве это плохо? — Ханбин улыбается, ярко и красиво даже в этом затхлом углу кладовки. Как будто свет каким-то образом находит его, притягивается к нему, потому что луч солнечного света, проникающий через единственное окно, по-прежнему светит только на него. Хао видел Ханбина в сценическом макияже, Ханбина, разодетого во время прослушивания, с идеальной прической на сцене, Ханбина в длинном пальто, выглядящего величественно и великолепно, словно он был принцем Северной страны. Он видел много разных образов Ханбина за эти три месяца, которые кажутся тремя годами. И он все еще думает, что Ханбин выглядит лучше всего именно таким — купающимся в естественном свете, когда он такой честный, что раскалывается напополам в руках Хао. — Уже, наверное, нет. — Хао наклоняется, чтобы снова поцеловать его, но Ханбин закрывает лицо руками. — Не прячь свое лицо. — Пальцы Хао отрывают пальцы Ханбина от его раскрасневшегося лица. — А как мне, по-твоему, еще с этим справиться? — говорит Ханбин. — Ты меня смущаешь. — Но опускает руки. С этими словами Хао целует Ханбина. Он бормочет прямо ему в губы: — Ты смущаешь меня еще больше. — Прекрати это. Прекрати, с каких это пор ты стал таким спокойным? — Ханбин стонет. — Я начинаю ревновать. — Ревновать из-за чего? Из-за мысли о том, что у меня были другие... — Нет. — Ханбин прикрывает Хао рот. — Даже слышать об этом не хочу. В тебя слишком легко влюбиться. В этом-то и вся проблема. Хао обхватывает лицо Ханбина ладонями. Ханбин издает тихий смешок, все еще мокрый от слез, и с легкостью прижимает их лбы друг к другу. Единственная трудная часть — это все остальное. — Я собираюсь поцеловать тебя снова, — говорит Ханбин. — Теперь я сделаю это как следует. — На этот раз по-настоящему, да? — Хао не может удержаться от вопроса, и Ханбин прищуривает глаза, выглядя примерно так же угрожающе, как котенок. Хао собирается рассмеяться, но губы Ханбина снова оказываются на его губах. Он целует приоткрытый рот Хао, губы Ханбина все еще немного потрескавшиеся, а в их уголке осталась зубная паста с того раза, как он почистил зубы после обеда. Лучше и быть не могло. Звук, который издает Ханбин, когда их губы прижимаются друг к другу, тихий и отчаянный, и рука Хао крепче сжимает волосы Ханбина, когда он слышит этот звук. Он целует зубную пасту и изгиб его верхней губы. Губы Ханбина дрожат, но он по-прежнему уверенно и твердо целует Хао в ответ. Они то и дело сбиваются с нужного ритма, и Хао задается вопросом, как Ханбин умудрялся годами никого не целовать, когда он так выглядит. И насколько Хао сошел с ума, что находит это милым, а не раздражающим. Ханбин останавливается на мгновение, чтобы отдышаться, а затем снова втягивает верхнюю губу Хао в свой рот. Он делает это неуклюже, но страстно, проходясь зубами по ней. Тем не менее, Хао закрывает глаза, обхватывает большим пальцем подбородок Ханбина и проводит им по нему. Когда Ханбин снова сближает их губы для поцелуя, Хао ощущает тепло его тела совсем рядом с собой. Каждый поцелуй становится длиннее, и Ханбин скользит своим языком по складке его губ. Хао чувствует, как сжимается его сердце, когда он облизывает уголок рта Ханбина и чувствует вкус чая из красного риса, который ему тоже нравится. Ханбин хранит в себе его дом, и Хао одолевает боль. Он раскрывается для него еще больше, и язык Ханбина проскальзывает в его рот. Хао не в состоянии обращать внимание на звуки, которые сам издает, и у него вырывается стон, когда язык Ханбина начинает ласкать его небо. Ханбин отстраняется, и Хао видит его с широко раскрытыми глазами и еще более расширенными зрачками. Он смотрит на Хао глазами, полными чего-то, чему он не решается дать название. — Сделай это еще раз, — говорит Ханбин, и такого тона Хао от него никогда раньше не слышал. Хао, тяжело дыша, просто моргает, глядя на него. — Что? — Издай этот звук еще раз, — говорит Ханбин. Хао чувствует, как трепещет его сердце. — Какой ты требовательный, — Хао начинает говорить, но тут Ханбин снова целует его, заглушая все слова. Он такой же настойчивый, как и во всем остальном, и он не останавливается. Хао чувствует, что ему нужно за что-то ухватиться, и его руки находят опору в волосах Ханбина, впиваясь в черно-каштановые пряди с такой яростью, что Ханбин издает грубый звук, который Хао хочет запомнить навсегда. Ханбин быстро учится, он повторяет все, что заставляет руки Хао крепче вцепиться в его волосы. Он не унимается, пока снова не вырывает стон из Хао, а потом еще раз. Потому что Хао становится невыносимо молча терпеть ощущение кончиков пальцев Ханбина у основания своей шеи и легкое жжение от небритой щетины. — Ханбин, — умоляет он, проводя ногтями по бокам другого парня и оставляя после себя тонкие бледные царапины. Наступает пауза, слышна заминка в его дыхании, а затем Ханбин смеется, прижимаясь лицом к изгибу плеча и шеи Хао. Он оставляет там поцелуй, и он все еще горит после того, как его губы покидают это место. Напоминание. — Хен, ты такой жадный. Ты это знаешь? — Если бы я не был жадным, я бы не хотел тебя. Не хотел бы выиграть. Я бы не хотел всего и полностью. — Ты прав. — Ханбин целует Хао еще раз. — Я рад, что ты жадный. — И я тоже рад. — Хао наклоняется к Ханбину. — Рад, что именно с тобой я могу быть жадным. — Раньше я не очень-то верил в судьбу, но как не верить сейчас? — Ханбин шмыгает носом, а Хао смеется над нелепостью всего этого. Вся его вселенная сосредоточилась в крошечной кладовке для хранения вещей. И Хао тоже не совсем верит в судьбу, пока не видит, как сияют глаза Ханбина. На секунду они замолкают. Ханбин прижимает свои пальцы к губам, как будто не может поверить, что сейчас произошло. — Ты поверишь, если я скажу, что это происходит со мной не в первый раз? — Хао бормочет в тишине помещения. Ханбин выглядит таким красивым в луче света из окна, освещающем его. Будто его уносят в открытый космос. — Поцелуй? Да, — говорит Ханбин, может быть, слишком быстро. Хао надувает губы. Не волнуйся, хочет сказать он. Ничто из этого даже не сравнится с тем, что ты заставляешь меня чувствовать. — Нет. — Хао наклоняется, чтобы снова поцеловать Ханбина. Что-то вроде утешительного приза. — Я про шкаф. — Быть запертым в шкафу? Звучит довольно знакомо для меня, — приподнимает бровь Ханбин. — Нет, не в этом смысле... — Хао прикрывает рот рукой. — Какой ты грубый. Ладно, наверное, и в этом смысле тоже. Все еще заперт. — Тебя раньше в буквальном смысле запирали в шкафу? — В университете у меня было довольно много сумасшедших фанатов. — Хао подмигивает. — Вообще, я их понимаю. — Я верю, — говорит Ханбин. В его голосе звучит благоговение. Хао надеется, что сможет вынести всю тяжесть этого. — Ну, расскажи мне об этом... происшествии. — Однажды одна из них заперла меня, чтобы заставить подкатить к ее подруге. — Это безумие. — Ханбин утыкается головой в плечо Хао. — И ты это сделал? — Его улыбка, кажется, исчезает. — Нет? Ты только что пошутил про шкаф. За кого ты меня принимаешь? — Ладно, никогда не знаешь наверняка! Вдруг тебе нравятся и те, и те. Нехорошо так предполагать. — Но поверил бы ты мне, если бы я сказал, что это был не единственный раз? Ладно, меня больше никто не закрывал шкафу, но я видел, как это случалось с другими людьми. — Не может быть... — Ханбин разражается смехом. Хао беспомощно улыбается, наслаждаясь тем, как появляется ямочка на щеке Ханбина и как морщится его нос. — Ты был свидетелем этого и не раз? Ты, должно быть, шутишь. — Я абсолютно серьезен. Это традиция Yuehua. — Запирать людей в шкафах — это традиция Yuehua? Я рад, что не взял их визитную карточку, когда меня поймали на улице. — Жизнь стажеров в таких тесных… — Хао на секунду делает жест, дико размахивая руками. Ханбин прищуривает глаза. — Помещениях? — Да, спасибо. Все это происходит в такой тесноте, что иногда мы не можем не ругаться. Ты же знаешь, как это бывает. Поэтому после того, как кто-то из стажеров ссорился, мы запихивали их в шкаф, чтобы они могли помириться. — Хао хмурится. — Просто со мной никогда раньше такого не случалось. — Все когда-нибудь случается в первый раз, — смеется Ханбин. — Но на самом деле, это звучит как верный путь к катастрофе. — Так и есть. Но мы все довольно близки, так что никто никогда по-настоящему не ссорился. — Э-э, я имею в виду гормоны. Два подростка в шкафу? Без присмотра? Хао слегка встревоженно качает головой: — И почему я об этом не подумал? — Ты должен был, — смеется Ханбин. — Вот так это и сработало у нас. Меня затолкали в кладовку, и мы начали целоваться. — Это были не гормоны, — раздраженно отвечает Хао. — Это были месяцы тоски и слишком большое количество накопленного сексуального напря… — А на этом я тебя остановлю. — Ханбин прикрывает рот Хао рукой, и тот закатывает глаза. — Я ошибаюсь? — говорит Хао слегка приглушенным голосом. — Нет, не совсем, — признает Ханбин. — Просто… у тебя грязный рот. — Ну конечно. — Хао подмигивает, а затем облизывает руку Ханбина. Ханбин воспламеняется.