Неполноценные души

      С того разговора с отцом мы действительно стали осторожнее. Играли только в саду и следили, чтобы за нами в этот момент не было наблюдения. Я говорил о чем угодно, но не о Вэй Ине, хотя мне и хотелось до безумия рассказать какую-нибудь историю. За семейными обедами и ужинами я почти все время молчал, потому что боялся проболтаться, да и в компании стариков и матери у меня не было расположения делиться мыслями. Только рядом с отцом я говорил обо всем, хоть он и приходил нечасто.        Мне постоянно давали лекарства, и, если судить по разговорам матери и деда, они считали, что мне помогает. Я никакой пользы не ощущал, наоборот мне было больше проблем от них. В нашей с Вэй Ином дружбе со временем стало нормой, что я мог внезапно заснуть. Часто я просыпался, устроившись на его коленях или когда он сидел рядом и тоже дремал. Я не сомневался — эти внезапные приступы сна точно были от лекарств.       Так наша дружба длилась еще пару лет, а потом я начал взрослеть, быстро, словно опаздывал куда-то. Нет, не поймите меня неправильно. Я не рос исполином, не опережал ни в чем своих сверстников, не был сверхсильным или умным. Просто разом меня определили в школу, к репетиторам, в несколько кружков и клубов, где встречались сверстники моего статуса. Клубом это называлось громко, на деле это было просто что-то вроде большой комнаты, где мы, дети влиятельных взрослых, находились все вместе. Многие там дружили, я тоже имел несколько приятелей, все же Вэй Ин научил меня дружить, но мне было с ними тоскливо. Что-то в этих детях было жеманное, гордое и заносчивое. Если же ты не относился к таким, то сразу же находился тот, кто начинал тебя забивать и унижать. Мне было часто тоскливо, поэтому я сидел в компании молчаливого Ланя, который обычно не отлипал от книг, и Не, который боялся всех остальных настолько, что старался быть незаметным. Я пытался с ними говорить, но чаще был вынужден развлекать себя сам.       Дома меня из-за учебы и этих встреч почти не было, а когда и был, то я вновь был занят учебой или спал. Вэй Ин от этого часто дулся, но я ничего не мог поделать. Мать часто указывала, что я не выкладываюсь на полную, дедушка спрашивал ежедневно, завел ли я дружбу с сыном того-то господина, бабушка требовала, чтобы я продемонстрировал то, чему научился на уроках виолончели. Даже отец! Пять мужчин нашего рода отличились в плавании, поэтому и он с интересом спрашивал, как я готовлюсь к ближайшим соревнованиям, и сам рассказывал о своих успехах. От всего этого я чувствовал погоню, словно меня пытается нагнать свора из больших Нуан.       И все же даже так я не забывал про Вэй Ина. Пока я был в комнате и никто не следил за мной я мог халтурить и мы с ним предавались веселью. Иногда, забывшись, мы так расходились за игрой, что на шум и возню могла подняться мать или бабушка и отчитать меня. Вэй Ин и здесь был небольшим островком счастья.       Одну странность я подметил, когда в этом темпе проучился два года. В то время как я приближался к 14 годам, мой милый друг до сих пор застрял то ли в 9, то ли в 10 летах. И это однажды принесло нам беду и проблемы.       Еще через несколько лет отец и дедушка начали посвящать меня в дела семьи и компании, я начал ощущать еще и вес ответственности. Тогда я решился и более основательно взяться за ум. Я чувствовал приближение выпускных экзаменов и не хотел разочаровывать отца. Напротив, мне хотелось стать ему верным помощником и опорой, потому что усталость его все четче и ярче вычерчивалась на лице, а о делах он говорил со вздохом. Он был дорог мне с детства, он все время был рядом, и на него я хотел равняться, поэтому хотел стать полезным и толковым.       Вот только Вэй Ин не разделял моих чувств и мыслей. Он все также пытался вовлечь меня в игру или в озорство, но не находил былого отклика. Сначала он просто дулся и обижался, хоть и быстро отходил. Я несколько раз брался за попытки объяснить ему мои планы, он понимал, к чему я стремлюсь, но не мог понять зачем. Но это хотя бы успокаивало его на некоторое время. Но однажды его нетерпение, тоска и детская обида совпали с моими усталость, озлоблением на неудачи и грузом ответственности, вызванным первым посещением одного из предприятий отца.       Мне было 17 лет. В тот день я вернулся домой после критики со стороны учителей, репетиторов, услышал ворчание дедушки относительно моих способностей и побывал на работе у отца. Вот в последнем месте все было как раз мило и мирно, отец, как с другом, ходил по отделам, объяснял мне все. Мне было интересно, но одновременно меня начал глодать страх — а если я не справлюсь, когда стану главой, если подведу всех этих людей, которые здесь работают, и опозорю имя семьи?       В расстроенных чувствах я сел за стол и стал готовиться к экзаменам. Вэй Ин, соскучившийся за день, начал просить пойти с ним запускать корабли в ванной или подраться с ним и решить, кто же достоин называться мастером этой комнаты. Я довольно резко потребовал оставить меня в покое. Друг замолк, недовольно залез на мою кровать и, надув щеки с обиды и закрыв глаза, скрестил руки, чтобы показать, насколько он оскорблен. В любой другой день я бы попытался его успокоить и объяснить, но в этот раз я лишь в озлоблении подумал: «ну и обижайся, дурак».       Вэй Ин посидел так минут десять, потом лицо его устало держать столь недовольное выражение, поэтому он вновь сделал попытку завлечь меня в свой мирок, предложив закрасить окно целиком черной краской так, чтобы осталась лишь маленькое отверстие, которое утром служило бы мне за место будильника. Я вновь указал ему на то, что такими вещами мне некогда заниматься. Вэй Ин вновь ушел в кроватный монастырь от обиды, но вернулся в этот раз быстрее.       Внезапно он подлетел к моему столу, выдернул тетрадь с заданием так, что я, не убрав пера, оставил длинный росчерк на всю страницу, и выбросил ее в распахнутое окно. Тут мое терпение полетело к мертвецам. Я вскочил, покраснел (щеки мои горели) и закричал, не волнуясь о том, услышат меня родственники или нет.       — Сколько можно?! Неужели нельзя повзрослеть и понять, что я устаю! Что у меня есть обязанности! Это тебе хорошо быть призраком без всяких забот! А человек! У меня… на меня все давит! Все! Проваливай, если не можешь и этого понять! — на эмоциях я указал ему на дверь.       Вэй Ин замер, удивленно посмотрел на меня и тут же стремительно выбежал из комнаты. Я тяжело вздохнул, оперся на стол и выглянул в окно, чтобы посмотреть, куда упала моя тетрадь. Но вместо нее мой взгляд зацепил маленькую фигурку, которая, перебирая быстро ногами в бриджах, неслась прочь через ворота нашего дома. У меня все внутри похолодело. Он воспринял мои слова слишком буквально! Я не хотел, чтобы он покидал меня навсегда, я думал, что он просто уйдет в сад и залезет на дерево!       Я бросился прочь из дома. На лестнице столкнулся с матерью, которая пошла ко мне на крики, а на первом этаже по легкому цокоту понял, что за мной увязалась Нуан. Дедушка что-то крикнул мне вслед, но я не слышал.       Босиком я выбежал за ворота, огляделся. В конце улицы что-то удалялось. Я не был уверен, что это мой друг, но бросился следом. Я бежал изо всех сил. Вдруг на перекрестке меня что-то толкнуло в бок. Кубарем я отлетел в сторону и прокатился по пыли. Но тут же вскочил. А мое тело нет. В испуге я посмотрел на то, как я, закрыв глаза, раскинулся на земле в луже крови, которая расползалась от моей головы.       Я забыл о Вэй Ине. Я как завороженный смотрел на свое тело. Через пару минут начали собираться люди, прибежала мать, доковылял дед, приехала скорая. Я не слышал ни криков, ни просьб, ни злых языков. Меня волновало лишь то, что мать не чувствует моей руки, которую я положил ей на плечо. Да и я не чувствовал ее.       Словно потерянный я просидел на месте еще день. Уже никого не было, только пыльное пятно крови напоминало о случившемся. Через сутки, словно потерянный я поплелся домой. Я сидел рядом с разбитой матерью, понимая, что она все же меня любила, садился невесомым грузом на колени к деду, который в задумчивости простер взгляд куда-то вперед. Только Нуан ложилась у моих ног, и я ее гладил.       Отец, сидел в своем кабинете, уперевшись лбом в край стола и повесив руки, словно они были тяжелы. Я сел рядом на пол и жалобно позвал:       — Папа, — я хотел верить, что хотя бы он заметит меня, но он продолжал содрогаться плечами. — Прости, я немного наозорничал.