Неполноценные души

      Следующие четыре года оказались особенно тяжелыми для нас троих. Дедушка стал сдавать в здоровье, из-за чего характер его стал еще сварливее, а требования возросли даже к Вэй Усяню, от которого он никогда и ничего не ждал. Отец все меньше бывал дома, а когда приходил к нам, то у него было всего два состояния: проблемы семьи и отчуждение от семьи. Он или закрывался в кабинете и работал там, не имея интереса ни к кому, или начинал решение проблем, которые ни для кого кроме него и не были проблемами. То он норовил увезти мать в какой-то медицинский центр, то хотел везти мое тело в другую страну, то начинал намечать день знакомства Яньли с ее женихом, то начинал наседать на Вэй Ина на тему его будущего. Все в его решениях то отдавало безумием, то судорожностью, словно он опаздывал куда-то. Мы с Вэй Усянем, а иногда и Яньли прилагали все силы, чтобы образумить его или разладить его намерение. Было пару раз даже, что мне приходилось красть билеты или документы, уничтожая их, чтобы отсрочить его планы или вовсе расстроить. Нередко за это доставалось другу и сестре, но они понимали: лучше так.       Отец словно стремился остаться один, удерживая подле себя только Вэй Ина. Из-за этого он многое не видел или старался не видеть. Он не знал, что Яньли часто плачет у моего тела или у себя в комнате в шкафу. Ей было особенно тяжело: любимица семьи, которая никогда раньше не знала грубого слова (даже мать была просто с ней строга), сейчас столкнулась и с брюзжанием деда, который в силу слабеющего ума часто при ней сожалел, что она оказалась дочерью, а не сыном, из-за чего компания претерпит изменения. Отец, который срывался из-за ее нежелания выходить замуж и из-за неладящихся дел, которые я расстраивал. А еще ей было одиноко. Да, у нее был Вэй Усянь, который всегда со мной был готов ее успокоить, но сейчас, когда она повзрослела, когда сказка про мой «волшебный сон» рассыпалась для нее, она четко осознала, что брат, которого она ждала годами, так и не придет, а мать не может ей помочь советом, за ее неумелость и незнание в некоторых областях бабушка нередко ее упрекала.       Атмосфера в доме была даже более гнетущая, чем я помню ее, когда сам был ребенком. Вэй Ину в ней было невыносимо, поэтому все светлое время суток он проводил где-то в глубине сада, где его можно было отыскать только по звукам флейты. Он редко играл что-то серьезно, хотя и умел, чаще это просто было баловство и мешанина из пронзительных и диссонансных звуков и интервалов. Он так думал, взгляд в такие моменты у него обычно был устремлен куда-то в бок, пальцы были неспешными и даже запаздывающими. Когда я находил его таким, то обычно тихо садился у него в ногах и слушал. У нас довольно часто так бывало, нам не нужны были слова для того, чтобы понимать и делить чувства. Нам было хорошо и спокойно, пусть даже из его флейты и вырывались звуки озабоченной кошки. Хотя чаще после моего появления он начинал играть что-то правильное и красивое. Такое я тоже любил.       Обычно я не выходил за пределы дома, у меня не было нужды для этого. Но в тот день, через неделю после 17-летия Вэй Усяня, когда я сидел вот так около него и слушал игру его флейты, меня словно поманило что-то за пределы дома.       Встревоженно я встал и, озираясь, побрел прочь от друга, силясь понять, что не дает мне покоя. Я не отвечал даже на вопросы Вэй Ина, потому что сейчас это странное ощущение зова было важнее, только попросил его не следовать за мной: еще неизвестно, что происходит.       Меня тянуло в сторону главных ворот. Осторожно, сжавшись, я выглянул за них. Все было тихо и спокойно, как и всегда безлюдно в нашей местности, только какой-то незнакомый старичок и стоял на краю дороги прячась за деревом от прохладного ветра. Но покой появился именно здесь, в этом месте. То влекущее меня чувство пропало.       — Припозднился я немного, каюсь, — только я хотел уйти, как старик начал, смотря прямо на меня в упор, говорить. — Ну что ж. Ты уже рождался, но еще и не умер, но по форме я должен предложить тебе желание, как умершему духу. Повезло тебе однако.       Я молчал, не мог понять: то ли он сумасшедший, то ли тоже дух. Но уходить тоже не собирался: не мог вспомнить почему, но его слова напомнили мне о чем-то.       — О чем думаешь-то, Цзян Чэн? Я хоть и буду тут еще три дня стоять, но я думал, что ты за эти 17 лет уже успел придумать желание.       — Кто вы? — вот прямо крутится что-то в мозге горячей картошкой, но не могу вспомнить.       — Я линшайский старик-дух. Хожу по миру раз в 17 лет, исполняю желания. А потом в отпуск. Так что, если ты попросишь желание поскорее, то я буду очень признателен, меня еще партия в го с одним духом ждет, я должен у него шапку назад отыграть. Давай: жизнь, перерождение, последнее блюдо, стать цветком, передать письмо от тебя (обычно люди не могут получить послание от мертвого - на этом держится баланс тайны жизни и смерти, но я устрою) - что угодно.       Теперь я кажется понял. Несколько лет назад про него вроде рассказывал Вэй Ин. Значит это правда. И как раз 17 лет минуло.       Я вздрогнул от страха. Неужели его появление значит, что я смогу очнуться в доме позади меня? Я боялся спросить об этом, но так хотел. Мне сейчас, обнадеженному его появлением, казалось, что я впервые за эти 17 лет настолько живой, что могу коснуться любого человека.       — Я могу пожелать все… — голос у меня сорвался, но я скороговоркой договорил, — все, что хочу?       — Ну да, одну вещь. Только думай тщательно, потому что после того, как ты загадаешь, я не появлюсь подле тебя даже через 17 лет, как бы ты этого ни хотел, — старик нетерпеливо пошевелил губами.       — Я хочу, чтобы мое тело воссоединилось с душой. Я хочу очнуться в том доме, хочу выйти из комы! — я боялся, что есть какой-то подвох в намерениях этого старика.       — Как я и думал. Ну неплохое желание. И какой-нибудь урок ты для себя вынес явно за эти года, — голос его стал самодовольным и нравоучительным. — Передашь привет малышу-духу, которого я 17 лет назад отправил в тело. Ну а что касаемо тебя. Соедини душу и тело физически, ну ляг в тело, ты же явно уже пытался это сделать. Но сделать это надо, когда человек, которому ты дорог, отдает часть своей души тебе, — внезапно старик развернулся и махнул морщинистой рукой. — Ну моя работа на этом окончена, дальше сам.       Я хотел его окликнуть, переспросить, уточнить, что он подразумевал, но духа уже не было. Стараясь не забыть его слова, я быстро пошел в сад, где оставил Вэй Ина. Он смотрел на меня встревоженно. Рассказав все, что со мной произошло, я хотел спросить его, вдруг он понял то, о чем говорил старик, но Вэй Усянь схватил меня за руку и потащил в сторону дома. Его лицо было бледным.