Неполноценные души

      Вэй Усянь так торопился, что чуть не упал на лестнице, пытаясь перескакивать ступени. У меня складывалось ощущение, что он понял гораздо больше моего из туманного совета старика-духа. Я только знал, как лечь в свое тело, но, очевидно, только Вэй Усянь, как человек, которому я дороже всех, знал, когда он отдает мне свою душу.       От волнения он раскраснелся и тяжело дышал, словно пробежал не один километр. Я молча следовал за ним. Нетерпение и страх росли во мне, хотелось остановиться. Я боялся неудачи, потому что, если сейчас ничего не получится, то та жизнь в обличие призрака, с которой я смирился за годы, станет для меня невыносима. Для меня рухнет весь мир, все надежды.       Мы остановились у моего тела, смотря на него, как впервые. Вэй Ин требовательно горящими глазами посмотрел на меня, но я словно окоченел.       — Я боюсь, — руки сложились на груди. — Если у нас не получится, если…       — Все получится! — он схватил меня за руки и от волнения так сильно дернул меня, что я чуть не опустился на пол. — Верь мне, я не знаю почему, но все получится! Бывают у людей дни, когда у них все получается, этот день такой! Прошу, просто верь, не смей сдаваться, не смей бояться неудачи! — он улыбался, но так нервно, что я понимал: ему и самому страшно, но ради меня он будет смеяться даже с оторванной рукой.       Сделав глубокий вздох, я медленно подошел к телу. Сев на край кровати, я вдруг ощутил нетерпение. В последний раз я такое испытывал, когда отец ушел за подарком и принес мне Нуан. Я знал, что будет в коробке, но все равно эти мгновения до открытия крышки и объятий с щенком были полными счастливого предвкушения и маленького страха, что я сейчас самообманусь.       Я лег, стараясь точно повторить положение тела, и закрыл глаза. Я не знал, нужно ли было это делать, но я так боялся меньше. Вдруг Вэй Ин заиграл на флейте. Я вздрогнул и пресек его.       — Вэй Ин, почему?       — Ты же сам мне однажды сказал, что любишь флейту. Я нашел, похоже, того парня о котором ты говорил, и научился у него немного. Я играю только ради тебя, все мое дыхание, которое я превращаю в музыку только для тебя. Все получится, но не мешай, молю, — он вновь начал играть.       Я только сейчас понял, что он играл, действительно, только для меня. Несколько раз сестра просила поиграть для нее, но он всякий раз обещал на потом. Дедушка язвительно интересовался, что же он делает с флейтой, если ничего не играет. На расспросы отца он отвечал очень обще. И только когда я появлялся подле него, он успокаивался и начинал играть музыку, а не какофонию.       Я захотел плакать, ни разу я не поблагодарил его за это, да я даже не заметил, что он отдал все сердце мне одному.       Щекотно и мокро по моей щеке что-то пробежало. Я открыл глаза и с испугом замер. Сердце бьется гулко, тело ощущается устало и болезненно, волосы слишком длинные, из-за чего шее жарко. И я плачу, медленно и недоверчиво, но слезы идут из глаз. То о чем я мечтал годами сейчас происходит с моим лицом!       — Вэй Ин! — язык такой чужой, ленивый и непривычный.       Я не видел его, но где-то рядом упал стул от того, что друг вскочил с него. Он упал на меня, смеясь, но я чувствовал, как моя пижама мокнет от его слез. Медленно и с трудом я смог приподнять на сантиметров пять руку, чтобы она рухнула на запястье Вэй Усяня, я хотел его обнять, но получилось только так.       Спасибо, — я чувствовал, как мое лицо кривится, как глаза жмурятся, а в глотке клокочут слезы. Мне казалось, что я прямо сейчас умру снова, но от счастья.       Вэй Ин на мгновение оторвался от меня, повернулся к двери и закричал не своим голосом:       — Яньли! Яньли!!!       — Дай, пож… — я слабо повернул голову к столу, на котором все эти годы пылились маленькие подарочки от сестры. Я столько раз мечтал о том, чтобы она увидела, как я благодарен ей за веру в меня.       Вэй Ин тут же понял меня и схватил цветок лотоса, который сестра сделала в восемь лет.       Яньли, окликая младшего брата, медленно приближалась к моей комнате. Я уже ощущал ее в своих слабых руках. Свою младшую сестру, которая внешне уже была старше меня. Она заглянула в комнату. Я слабо улыбнулся, когда она, приложив ладони ко рту, начала плакать.       — Яньли, я хочу обнять, маленькая, — я боялся, что слова будут невнятны, поэтому говорил фрагментами, но она поняла.       Встав на колени, она упала туда же, где всего пару минут назад был Вэй Ин. Друг словно понял мои намерения и положил мои руки, мышцы которых за многие годы ослабли, на ее спину. Я прислонил щеку к ее блестящим волосам, от которых пахло сладостью и немного цитрусом.       — Спасибо, — я кивнул ей на стол с ее подарочками. — Ты верила в меня. И разговаривала со мной, — пусть объясняет для себя как ей будет спокойнее, потому что я никогда никому не признаюсь, что был призраком и знал все их грехи.       — Маму, — я посмотрел твердо на Вэй Ина. Мне все равно, как но он должен был ее хоть отвоевать и привести сюда. Не знаю, узнает ли она меня, но я теперь верил другу: сегодня тот самый день, когда все получается.       Вэй Усянь вышел и тут же на шум, заглянула взволнованная служанка. Ахнув и еще раз взглянув на меня, чтобы убедиться, что ей не примерещилось, она побежала наверх, наверное, к отцу. Близко в коридоре раздался шум, споры, хлопок двери, ее открытие и вновь споры, но по приближающимся шагам я понял, что друг ведет маму, он смог ее отвоевать.       Слабая и изможденная с худым желтым лицом. Он ввел ее, бережно придерживая под локоть. С дрогнувшим сердцем, я окликнул ее:       — Мама.       Она вздрогнула, замерла. А через мгновение из глаз ее медленно покатились слезы. Вэй Усянь усадил ее на край моей постели. Дрожащей жилистой рукой она потянулась к моему лицу, коснулась века, словно хотела убедиться, что оно открыто. Я улыбался ей, вглядываясь в ее взгляд, черты лица, ища на нем чуда. Ее глаза все еще были немного растерянными и туманными, но она смотрела четко на меня, плакала осознанно, хотя за эти года на ее лице не было ничего кроме растерянности и слабого отпечатка грусти.       Я не хотел отрываться ни от Яньли, которая, сжав мою руку, улыбалась, что-то спрашивала и пыталась унять слезы, ни от Вэй Ина, жадно смотрящего на наше счастье, ни от матери, которая положила мне руку на грудь и нежно улыбалась. Но я чувствовал, как устаю. Слишком много счастья, чувств для тела, которое было 17 лет без меня.       В коридоре поднимался шум. Наверное, сюда стремились и слуги, и старики, но увидеть я успел только отца. Он бледный влетел в комнату и замер, смотря на нас. Я повернул голову и серьезно посмотрел на него. В голове, борющейся со сном, крутилась одна мысль: надо дать понять ему, что я не просто овощ, что я тут весь.       — Я вернулся, — после этого я прикрыл глаза, казалось, всего на мгновение.