El que quiera celeste, que le cueste

Ресторан «Змеиное гнездо» принадлежал Кроули. В прямом смысле: он выбил его в личное пользование в центре Реколеты. После восьми вечера здесь было кабаре — живая музыка, круто, понял? — и сегодня подавали асадо, оссобуко, штрудель и черничный тарт. Лично для Азирафаэля. Кроули вытащил его на широкой белой тарелке. Потом пододвинул бокал с белым мускатом. Потом присел напротив, устроился в углу за круглым столиком, который всегда чудесным образом оставался свободным, когда Азирафаэль решал (поддавался на уговоры) заглянуть. — Джино взял отгул. Внеплановый. Так что готовил я, — Кроули откинулся на спинку стула, хрустнул шеей и оскалился. — Разрешаю меня бессовестственно критиковать. — Джино — это твой бразилец? — Итальянец, ангел! Я же вас знакомил! Он иммигрировал сюда со всей семьёй, живёт в Сан-Николо, и ты обычно уминаешь его стряпню за обе щеки. — Кроули прищурился за стёклами очков. — Так что он, скорее, твой. — Мне правда стыдно, — сказал Азирафаэль без капли сожаления. Он отломил вилкой край тарта. Корочка хрустнула, начинка потянулась тёплой, маслянистой тяжестью. Чёрника растеклась по языку сладкой и чуть терпкой волной. Азирафаэль на секунду прикрыл глаза. — Волшебно. Кроули готовил редко. Пару столетий назад, когда кулинария на Земле выборочно рванула вперёд, он с упрямством осла сжигал хлеб и бестолково ставил в печь мясо — из принципа хотел догнать ушлых французов. А потом, когда ремесло наконец покорилось, так же быстро потерял к нему интерес. С тех пор к плите Кроули подходил только в двух случаях: в припадках безделья или в ещё более редких припадках нежности к Азирафаэлю. — То-то. В ресторанчике ярко освещена сцена, на которой длинноногая девица складно выводила «Bésame Mucho» и не менее складно обнажала стройное бедро в разрезе платья. Публика сдвигалась к центру, пары обнимались, стучали каблуками, прогибались в спинах — кто умело, кто смешно, но все одинаково самозабвенно. Сеньориты пахли Hermès, а не Chanel. Кроули как-то об этом высказался. Очень эмоционально. — Красиво, да? — Кроули проследил за взглядом Азирафаэля и молча стащил у него из бокала половину вина. — Хочешь, приглашу на танец? Разрешу потрогать меня за коленку. Безнаказанно. — А без танца колено недоступно? — Побойся бога, ангел! Портовые проститутки ввели танго в массы, чтобы соблазнять мужчин. — Кроули ухмыльнулся уголками губ. — Так что давай, соблазняйся в процессе. — Я отдавлю тебе ноги и распугаю всех посетителей. Азирафаэль вернул себе бокал — Кроули не сопротивлялся, только пальцы на секунду задержались на стекле. Вино пахло мёдом и летом. Тарт уже почти закончился. Азирафаэль с удовольствием поджал пальцы ног в ботинках и доброжелательно улыбнулся. — Позови кого-нибудь другого. Тебе не посмеют отказать, когда у тебя так чудно уложены волосы и так вызывающе торчит наличка из кармана. — Ты делаешь комплименты превосходно, — Кроули чуть склонил голову, золотистая чёлка качнулась. — Но разочарую: я даже так никому не сдался. Азирафаэль промолчал и доел тарт. Певица надрывно выдохнула в микрофон: «Que tengo miedo perderte, perderte después» — и замолкла, давая отзвучать последним нотам. Кроули криво усмехнулся, сверкнув клыком, и прямо из воздуха выудил стакан виски. Приложился. Потом ещё раз, пока зал хлопал. — Это Паула. Принял на той неделе. Поёт хорошо, владеет фортепиано и бегло справляется с саксофоном. Прелесть. Паула, детка, давай ну эту… Ну ты поняла. Он унёсся к роялю, что-то зашептал певице на ухо — та хмыкнула, села за инструмент и бодро застучала по клавишам, задирая темп. Азирафаэль смотрел, как Кроули возвращается, покачивая бёдрами, как отодвигает стул, как опрокидывает новый стакан. Лампы под потолком горели тускло и янтарно — лица тонули в мареве, столики утопали в полумраке. Снаружи, сквозь неплотно прикрытую дверь, доносился гул Авениды 9 де Хулио: клаксоны, сирены, испанская ругань. Но здесь, внутри, всё подчинялось другому ритму. Дело у Кроули процветало. Скандалы, драки высокопоставленных сеньоров, пианистки, теряющие одежду под куражом, — а потом к понедельнику репутация заведения каким-то чудом очищалась. «Не чудом, — шипел Кроули. — Само! Всё само!» Азирафаэль ему не верил, но не спорил. — У Эвиты операция в ноябре. — Кроули вдруг стал серьёзнее, хотя голос остался таким же лёгким. — Но не думаю, что она её переживёт. С её смертью спокойная жизнь закончится. Он стащил с тарелки последний кусок тарта — Азирафаэль шлёпнул его по руке, но Кроули только облизнул вилку, глядя поверх очков. — Обманул же. Чуть пересушил. — Ой, не прибедняйся. Я профессор, у меня есть вкус. — Уродуешь нормальных людей высшим образованием и гордишься. — Ты-то в этом что понимаешь? — Уж побольше твоего, — Кроули подпёр щеку кулаком. Азирафаэль увидел своё лицо в отражении его стёкол — раскрасневшееся, расслабленное, почти домашнее. — Так что собираешься делать? Перон без жены потеряет уважение. И адекватность. Мне-то без разницы — там, внизу, похвалят. А что с тобой? Азирафаэль задумался. Он смотрел на пустую тарелку до тех пор, пока Кроули не позвал официанта с мороженым в хрустальной креманке. Миниатюрная ложечка опустилась в холодный пломбир, и Азирафаэль наконец ответил: — Уверен, что при минимальном содействии Небес, диктатуры удастся избежать. — Что-то не больно они содействуют, Небеса-то. Пьют, едят да Карлу выгуливают. Нашёл подружку. — Кроули закурил, выпустил дым в потолок. — Я посмотрю, что ты будешь делать, когда начнётся кризис. А он начнётся. Все ресурсы раздариваются. Попомни мои слова: влезем в долги. Будет гражданская война. — Пять миллионов человек в профсоюзах, — возразил Азирафаэль. — Это сила. Преданная ему. — Преданная, пока он раздаёт блатные места и щебечет обещаниями. Говорю тебе — ни к чему хорошему это не приведёт. — Не стану спорить. Но есть ещё отношения с СССР и Великобританией. — Ага, так Георг и полез разгребать дерьмо. У старушки Англии своих забот хватает. А Москва... — Кроули усмехнулся, сверкнув жёлтым огоньком в зрачках. — Москва слезам не верит. — Как звучит! Это из фильма? Кроули скинул очки, просиял. — Нет. Книга есть. — Пауза. — Ты не читал? — Нет. И не пытайся меня задеть, — Азирафэаль нахумурился. — В любом случае, я к верхушке пока не подобрался. — Ну, они и сами вопросы разруливают. Можно наблюдать со стороны и строчить отчёты в оба офиса. Азирафаэль потёр внезапно занывшую руку. Гавриил требовал рапорт о каждом шаге — раз уж он «валандается по курортам». Можно подумать, он добровольно поехал в Аргентину страдать от вечной влажности и пищи, прожигающей рот. — Я уже замучился с писаниной. Представляю, что будет, когда запахнет жареным. — А оно запахнет. — Кроули поднялся. — Ещё вина? — Да, — сказал Азирафаэль. — Пожалуйста. Кроули приволок из-за барной стойки целую бутылку красного. Видимо, решил, что для муската они слишком уставшие, а ночь — слишком чарующая. Как и все ночи в Буэнос-Айресе. И в его Змеятнике в частности. Азирафаэль пил и думал: всё катится не туда. Нервозность в воздухе. Похеренные сроки. И Кроули с зачастившим в этом веке несчастным выражением лица. Азирафаэль не должен был чувствовать себя единственным виноватым. Но он чувствовал. На Авениде 9 де Хулио Азирафаэль привычно замедлил быстрый шаг, огляделся по сторонам и, прежде чем ступить на умытую после ночного дождя трассу, промокнул пот на лбу платком. Аргентинское солнце жарило, несмотря на наступление мая, и ввинчивалось в макушку с самого утра и не спрашивало Азирафаэля, что он думал по этому поводу. И он не жаловался (большую часть времени). Не жаловался и совершал пешие прогулки каждый раз, как засиживался сначала в «Змеином гнезде» Кроули («Я, вообще-то, рабочий человек. И демон! И бегать за тобой не буду, ангел, так что приходи сам, и я налью тебе портвейна. Ну пожалуйста, я на этой неделе зашиваюсь»), а потом в его квартире на Ареналес, где они, накачавшись до неходячего состояния, укладывались на широкий диван и отключались от мира ближе к половине четвёртого (как раз в это время спадала жара, а у Кроули заканчивался словесный поток). Так что Азирафаэль милосердно оставлял имеющего машину Кроули досыпать и уходил на работу в честном и похмельном одиночестве. Похмелье осталось, а одиночество он растерял. — А почему вы не ездите на такси, сеньор Каидо? Карла — рыжий веснушчатый лучик — закончила факультет философии и литературы в этом году и на полном серьёзе собиралась остаться на кафедре. У неё недавно разменянный четвёртый десяток, два высших образования не считая только что полученного нынешнего и строгий план написать докторскую в ближайшие пять лет (потому что у неё нет плана написать свою роспись в журнале регистрации брака, и вариант с вечной учёбой — не самый плохой). И она приятно (нет) разбавляла (усугубляла) гудящий рой разношёрстной толпы своим звонким голосом ещё от самого реколетского кладбища. И Азирафаэль не против. — Я слишком засиделся в своё время среди книг, пора стряхивать с себя пыль, — ответил Азирафаэль, когда они миновали оживлённый участок и продолжили путь по Виамонте. От мокрого асфальта пахло озоном и дешёвым бензином — «Супера» марки YPF, с октановым числом, от которого у Кроули однажды скрутило водительскую душу. — И это помогает привести мысли в порядок. — Тут рядом метро, можете приводить мысль в порядок сколько угодно. Главное, чтобы она выдержала одиночество и не покинула голову, когда у вас такие пьяные глаза. — Они не пьяные. — Врёте, профессор! — Карла подцепила его под локоть и весело улыбнулась ровными белыми зубами. Карла ему исключительно нравилась: она была умна, по-южному страстна, знала много непотребных анекдотов, хорошо одевалась, приятно пахла, имела тонкие запястья и совершенно не была в него влюблена. Словом, была приятной компанией. Именно поэтому ей так много позволено. Кое-кто будет в бешенстве, если (когда?) узнает. — Перегаром несёт. — Но глаза-то трезвые! — А может, ну его? Ваши стряхивания пыли с пьяных глаз, — проигнорировала его Карла, ловко огибая уличный фонарь, чтобы в него не втелмяшился так и не проснувшийся Азирафаэль, — и поймаем такси? Азирафаэль прикинул расстояние до университета и то, которое он уже прошёл, — по всему выходило, что оставалось чуть меньше половины, — и отрицательно мотнул головой. Нечего тратить честно заработанные деньги на дорогу, которую он стоически проходит раз в неделю (плюс-минус) бесплатно. Дело не в жадности (и в ней тоже), а в умении превозмогать себя. Хотя бы в чём-то. — В кого вы такой упёртый, Эзра? — Я не упёртый, моя дорогая. — Азирафаэль погладил её по острым костяшкам, перешагнул небольшую лужицу и запретил себе слишком резкие движения. После окончания Второй мировой они с Кроули поспорили, что смогут переживать похмелье человеческим способом, пока кто-нибудь не провалится. Проигравший, по договору, завязывал пить как минимум на десятилетие. Быть трезвым десять лет Азирафаэль хотел меньше, чем иногда похмельным, так что он игнорировал тошноту. — А тебе зачем на кафедру в такой час? Помогаешь сочинять сценарий? Университет Буэнос-Айреса твердо намеревался справить свой сто тридцатый день рождения 12 августа 1951 года. Азирафаэль твердо намеревался не отлынивать от своих обязанностей как заведующий кафедрой и не перекладывать ответственность по всем организационным вопросам и, что самое главное, написать речь (которую прочитает не он, разумеется, а как минимум декан). Потому что поговаривали, что Эвита явится на официальную часть, а Азирафаэлю следует поддерживать с ней хорошие отношения. Хорошие отношения с Эвой равны наличию влияния на её мужа, а ему ох как нужно влияние на её мужа. Хоть какое-то. И Кроули хочется просидеть в солнечной сытой Аргентине подольше (а чего? Тепло, светло и мухи не кусают, чем не жизнь? Сам сиди в своём прокисшем Лондоне). Так что и Кроули твёрдо намеревался способствовать делу и как минимум не мешать! — Вот ещё. В штабе я пока не числюсь, а лишней работы мне и так хватает. Я домой после смены в баре родителей. Зайдёте? Угощу вас мате. — Не уверен, что потом захочу куда-нибудь идти, а я и так не появлялся на рабочем месте с неделю, поэтому откажусь. Карла понимающе улыбнулась, поправила выбившийся локон из высокого хвоста и сказала, что ну, жаль. В своём кабинете Азирафаэль появился только к вечеру. У Карлы мягкие матрасы и очень чувствительная шея, которую Азирафаэль уже успел изучить за этот месяц. Кроули — весёлый и подпирающий спиной дверной косяк — разгонял застоявшийся в комнате влажный душный воздух и скалился. — Ага! Так и знал, что нихрена не докторскую ты у него пишешь, милочка! Эзра, ну какая пошлость! Спать со студентками — позор! — Он перевёл взгляд на Карлу, которая торопливо натягивала юбку, и добавил уже вежливее: — Сеньорита, к вам претензий никаких. У вас не было шанса — он вас шантажировал, уж я-то знаю. Я пришёл вас спасти, собирайтесь! Гуманитарные специальности — путь к безработице, задумайтесь! Азирафаэль зажмурился от женского визга и попросил потолок о терпении. Сеньорита была на редкость голосистой, когда хотела. А сейчас она, очевидно, хотела. Карла прикрывала сгибом локтя маленькую высокую грудь и с невероятной скоростью натягивала шерстяную юбку. Азирафаэль послал ей крошечное благословение на случай, если после звонкой пощёчины, отпечатавшейся у Кроули на правой щеке, тот оскорбится и решит её проклясть. Иногда он бывал мелочным. — Долбаный американец! Пошёл ты на хрен! — Карла хлопнула дверью, и Азирафаэль с сожалением слушал, как стучат её удаляющиеся каблуки. — Я не американец. Я аргентинец. — Кроули прошёлся по лакированному паркету его спальни, брезгливо отряхнул невидимую пыль с мятой простыни, уселся на раскуроченную кровать. — А на американца ты похож, — сообщил Азирафаэль, натягивая одеяло до подбородка. — Чуть больше, чем хотелось бы. Но Кроули не отвлёкся от сути. А жаль. — Это ты так проблемы перонизма с католической церковью решаешь? С Эвой ты уже друг до гроба? А как там юбилейная речь? Она тебе её писать помогает? — Меня пока больше интересовал вопрос о беглых нацистах. — Уж не знаю, какой там тебя интересовал вопрос и зачем тебе беглые нацисты. А что самое главное — Карла-то тебе на кой ляд? Ну расскажи мне. Он закурил, выпустил струю дыма в потолок. Мальборо в Аргентине выглядели вызывающе — как и всё, что делал Кроули. В сорок втором он божился, что приложил руку к развитию «Philip Morris International». Обе руки, если быть точным. И теперь продолжал рекламировать продукцию из чистого патриотизма. — Как там Менгеле? Слышал, добрался сюда крысиными тропами. Лично я с ним не видался. — Кроули усмехнулся, криво, одним углом рта. — Неужели это был он? Так замаскировался — и прыгнул к тебе на член? Ещё и бьёт меня, сволочь. Или это был Эйхман? Прости, некогда было разглядывать. Вины Азирафаэль не чувствовал (её место постепенно заменяло раздражение. Ну в самом-то деле!). А вот непрошеный стыд всплывал перед ухмыляющимся Кроули ещё как. — Ну что ты молчишь? Только что был такой разговорчивый. Как ты говорил? Ах, вспомнил! «Голубка моя»! Просто чудо, Азирафаэль, за оригинальность тебе твёрдое «отлично»! Как она только тебе башку не откусила за такое? — А я перед оппозицией отчитываться не обязан. — А я думал, что ты меня обожаешь. Ну-ка признавайся! Обожаешь?! Он подскочил на ноги, прошёлся по спальне — распираемый ликованием, которое напоминало истерику. И задымил новой сигаретой, выпуская кудрявые облачка. Облачка достигали носа и остро щекотали ноздри терпким табачным запахом. Азирафаэль скользнул взглядом по сутулой спине и отвёл глаза. — Ты меня смущаешь. — Приплыли! В Тибре с голым задом вместе плавали, а сейчас смущаешься? — Кроули хохотнул, распахнул обнажённые глаза и объятия и прощебетал: — Бедненький, смущается. Ну иди сюда, я тебя приголублю, раз уж твоя пташка раскрыла крылышки и упорхнула. — Если бы ты не врывался в чужие квартиры, она бы не упорхнула, — проворчал Азирафаэль, кутаясь в одеяло. — Понял, виноват. Но ты слона в комнате тоже не игнорируй. Слон кружил вокруг кровати, кривил бледные губы и плотно обхватывал фильтр, когда подносил его ко рту, и ты только попробуй его проигнорировать, куда уж там. — Отечество идёт по тропе разрушения, а ты здесь девок на шёлковых простынях мнёшь! Стыдно, Азирафаэль! — А ты хочешь заделаться моей совестью? — Своей у тебя нет, а я всегда рад занять вакансию! Сигарета наконец обожгла Кроули пальцы. И это неожиданно принесло мелочное удовлетворение. Но Кроули тут же выловил другую, прикурил от длинного ногтя и ещё шире оскалился. Азирафаэль поймал себя на мысли, что считает: это уже третья. — Отстань, а? Без тебя тошно. — Чего сразу отстань-то? — не понял Кроули с претензией на обиду. — Ты-то куда лезешь? — Азирафаэль отодвинулся в другой угол постели от едкого дыма и не менее едкого Кроули и поморщился. — Я уйду, ты с кем дружить будешь, я тебя спрашиваю? Я у тебя такой один, самый лучший и красивый. Давно ты людей поёбываешь? Ладно бы людей в целом! Студентку! Азирафаэль поднялся с постели, больше не прикрывая исцелованного тела, нашёл идеально сложенную одежду. Рубашка мягко укрыла собой покрывшиеся мурашками плечи. Брюки послушно застегнулись крупной пуговицей и вжикнули молнией. Кроули на совесть коптил потолок и пропитывал ехидством стены. — Недавно начал, — нехотя признался Азирафаэль. — И она больше не моя студентка. Мы переступили формальные отношения, когда она уже получила диплом, дорогой мой. — Señor, ten piedad! Не называй меня дорогим в такой момент, я начинаю робеть и смущаться! — Когда это ты начал поминать всуе Её? — Азирафаэль жестом попросил у Кроули сигарету, и тот с готовностью кинул ему удивительно тяжёлый портсигар. — Думаешь, Она не поймёт испанский? — Когда Она что понимала? — Кроули смеялся с зажатой во рту сигаретой, мочалил языком размокший фильтр и продолжал быть невыносимым. Тлеющий кончик освещал его длинный нос. Чудесный, прекрасный нос. — Студенток ебать? Ахереть, Азирафаэль! Ты мой хлеб жрёшь! В спальне открытое настежь окно — Азирафаэль распахнул минут сорок назад и так и не закрыл обратно, — и выкрашенные в светло-жёлтый цвет стены. Уличный шум проникал внутрь и отскакивал от резного туалетного столика, не задерживался у пуфика, брезговал потонуть в платяном шкафу. Кроули зябко поёжился — и вовсе не холодно! На дворе июль! Ну и что, что в Аргентине зима начинается с июня? — и скинул наконец сигарету в стакан с водой. Варвар. — Да какой у тебя хлеб? Засохший сухарь. А вообще, — Азирафаэль чиркнул спичкой, раскурил и выпустил ровное колечко дыма под шипящее «показушник», — ты прав: это последние спокойные годы. Лови мгновение, а потом потонешь в бюрократии. — Ангел, ты такой… фу, короче. — Какой? Реалистичный? Азирафаэль зацепился взглядом за одиноко свисающий с подлокотника кресла женский чулок. Карла была чудесной. И всё было хорошо, пока Кроули не ворвался и не устроил цирк. Без коней, но он обещался над этим поработать. Она и раньше его недолюбливала, а теперь уж точно возненавидит. — Скорее циничный. Жестокий и… — Кроули задохнулся то ли от возмущения, то ли от восторга, пощёлкал пальцами и выхаркнул: — сволочь, короче говоря. Так сколько ей? Лет двадцать? Почему ты вдруг решил с ней... возлечь? — Кроули поморщился, подбирая слово. — Как это правильнее, чтобы не задеть твои чувства? — В следующий раз возлягу с тобой! — Азирафаэль поправил бабочку, глядя в круглое заляпанное узкими женскими ладошками зеркало. Надо бы провести воспитательную работу по этому поводу. Наглеет. — А почему бы и нет? — Кроули кокетливо закусил губу и отклячил тощее, затянутое в отутюженные бордовые брюки бедро. — Я много чего умею! — И ей тридцать два, ты прекрасно это знаешь. — Променял меня на молодуху, так и запишем. — Так ты чего хотел-то? Свечку подержать надо мной? — Друга хотел выловить из будничной суеты, а он в эту суету и не погружался, у него каждый день праздник и от женщин отбоя нет. Ой, да иди ты в задницу. Азирафаэль бросил окурок в уже опороченный стакан, молча закрыл окно, чтобы избавиться от назойливого шума, и посмотрел на Кроули. Что-то в нём было, помимо вызывающе-показной язвительности. И это «что-то» поселяло ком в горле. — Вот и пойду. Тут теперь скучно, а ты сорвал мне вечер, паршивец. Ты собираешься приглашать меня куда-то, или ты ещё немножко побудешь ревнивой барышней? Предупреждаю: тебе не идёт ревность, а барышней ты уже сто лет не был. Кроули продолжал бессовестно растягивать губы и смотреть огромными влажными зрачками из-под беззащитно пушащихся ресниц. Шея у него покрылась пятнистым красным румянцем. — Хочешь сказать, я плохой актёр?! — Тш. Азирафаэль сократил расстояние, обняв худую спину, ласково притянул к себе несопротивляющегося Кроули и заставил положить подбородок на своё плечо. Кроули согнулся в три погибели — каланча — и послушался. Вот как раз актёр из Кроули был слишком хороший. — Тише, мой мальчик, ты ещё раскопаешь в себе артиста. Или ты так расстраиваешься из-за болезни жены Перона? — Эва мне нравится, — хмыкнул Кроули, крякнув и выискивая щекой место поудобнее. — Чего ты её не спасёшь, а? Святоша хренов. — Не могу. По уставу прописано, что влиять на государственные дела можно только косвенно. Вмешиваться в работу Смерти вообще не дозволено, чего я тебе объясняю вообще? — Ну и запах от тебя! Что за духи такие вонючие у неё?! — Кроули получил щелчок по носу и замолчал. И молчал минуты две. То ли собирался уснуть, то ли выискивал в себе новую порцию сарказма. Лучше бы уснул. — Я это… не справляюсь, немножко, кажется. Азирафаэль молча погладил острые лопатки сквозь плотную ткань. Он тоже не справлялся. Они оба не справлялись вот уже которое столетие. — Я пытаюсь, но… — тихо сказал Кроули и замолк, и это заставило сердце сжаться до размеров игольного ушка. Кроули так не шло ломаться по-настоящему. Азирафаэль гладил его по спине, переступал с ноги на ногу и бережно баюкал привязавшееся чудовище. Чудовище сопело, грело тёплым влажным дыханием шею и позволяло себя обнимать. — Она ещё и рыжая! — вспомнил Кроули и поспешил поделиться этим воспоминанием, натягивая треснувшую и спавшую на мгновение шутовскую личину. Азирафаэль попытался прижать его к себе плотнее, но Кроули больше не хотел нежностей, вывернулся и свалился на кровать. В ботинках! — Зачем она тебе? — Когда есть ты? Она не коренная жительница Буэнос-Айреса. Кажется, у неё шотландские корни. — У меня тоже шотландские корни! — Вот потому что она похожа на тебя, я и не устоял, — улыбнулся Азирафаэль. Кроули довольно буркнул что-то из-под вороха одеял. — Если ты собрался впасть в спячку, я протестую. — Сопливых не спросил! От волос Кроули пахло шампунем и железом, и этот запах умудрился перебить обруганный парфюм Карлы. И ничего не вонючий! Прекрасные духи! Подарить ей новые, что ли? И пригласить завтра на променад. И повисшее в воздухе «ты нашёл себе нового друга, который так похож на меня, и проводишь с ним так много времени, вместо того чтобы проводить его со мной» не нуждалось в озвучивании. Кроули знал, что Азирафаэль понял, и это знание душило. Кроули — позором, Азирафаэля — виной. — Я тебя позвать с собой хотел. — Куда? В эту кровать? Я только что из неё вылез. — Да нет, дурень. Накидаться. Азирафаэль улыбнулся, присел рядом и чудеснул Кроули крохотную чайную розочку. — На, тебе под костюм. Должен признаться, твой бордовый пиджак тебе невероятно идёт. И на ощупь такой приятный. Это вельвет? Кроули сморщил нос, но розу забрал и даже понюхал. Хохотнул и засунул в кармашек. Он не был жестоким. Никогда не был жестоким. — Я не силён в языке цветов. Ты мне так сказал, что без памяти в меня влюблён, или как? — Азирафаэль закатил глаза и цокнул языком. — Я собирался на вечер к Пересу. Обещают рок-н-ролл и лошадиную дозу амфетаминов. Пойдёшь со мной? — Боюсь, что обязан спасать бедных аргентинцев от твоего дурного влияния. — Кроули просиял новёхоньким песо и нацепил на нос эти свои очки («Эти? Ангел, это Dior, ты слепой, что ли?»). — Тебе нужно предупредить сеньора о том, что придёшь не один? — Думаю, он не разозлится, если ты заявишься в его логово экспромтом. — Мне кажется, ты не до конца понимаешь значение слова «экспромт». — Это ты не понимаешь. Вставай-вставай-вставай!