El que quiera celeste, que le cueste

— Мне всё время больно из-за тебя, — признался Кроули после второго литра, выпитого в соло. Они курили на заднем дворике азирафаэлевого дома в квартале от театра Колон. В этом же театре они посмотрели русский балет. Нынче танцевали «Шута». На пятом антракте Кроули потихоньку начал его спаивать, и к дому они подошли уже в значительно-лиричном настроении. Лиричность Кроули была противопоказана. От темноты ночи кружилась голова и восторженно-боязливо замирало что-то в животе. — Твоё состояние не должно зависеть от меня, — в который раз повторил Азирафаэль. У Кроули это пройдёт. Он просто много выпил и вцепился в свою неполноценность, которую так любил лелеять и баюкать на хмельную голову. Всегда проходит. — Ты прекрасно знаешь, как я к тебе отношусь, и что я чувствую. — Но мне больно. Всё время. — Не уверен, что ты хочешь повесить ответственность за свои чувства на меня. — Я и не хочу, — Кроули распустил волосы и беспечно улыбнулся своей слишком открытой улыбкой. — Я пьян, и у меня обострение жалости к себе. На самом-то деле я у себя самый лучший. Мне просто иногда хочется драмы. — Да, я так и понял. Кроули обогнул кадку с пальмой, прошёлся по скользкой плитке и уселся тощим задом на пыльный терракотовый бортик дворового фонтанчика. Он втянул щёки, глубоко затягиваясь сигаретой и выкуривая её до фильтра, а после, побаюкав окурок в руках, превратил его в золотую рыбку. — Жирная какая получилась! Кроули опустил ладони в холодную зеленеющую воду, и рыбка бойко задвигала плавниками, скрываясь в тени замерзающих кувшинок. — Её сожрут коты при первом же ливне, когда вода пойдёт через край, — покачал головой Азирафаэль и остановился позади кроулевого плеча. Плечо было узкое и по-птичьи костистое. — Сделай так, чтобы не сожрали, — буркнул Кроули, рассматривая свое веснушчатое лицо в отражении тёмной воды. Знает, что красивый, и любуется. Правильно, пусть любуется, лишь бы не ныл, что никому не нужен. Азирафаэль подобрал скинутый у подножия пиджак, отряхнул его от пыли и набросил Кроули на дрожащие плечи — Сделаю, — не задумываясь согласился Азирафаэль. — Если у тебя романтичный настрой, можем ещё немножко посидеть тут, но у меня есть недопитая с прошлого раза текила, а ещё я хотел тебя попросить помочь мне с выбором костюма на завтра. Из открытого окна под шипение граммофона во дворик лился приглушенный джаз. Азирафаэль не мог с ходу определить название, хотя явно где-то слышал эту композицию. Может быть, в кроулевом змеятнике? Кроули вздохнул, провёл пальцами по поверхности ближайшей кувшинки и задрал голову. — Рыба золотая и должна исполнять желания. Я загадал, чтобы ты меня поцеловал. — Тебе стоит научиться просить меня напрямую. Пойдём в дом, у меня устали ноги. — Какой ты ленивый! — проворчал Кроули, с кряхтением отслаиваясь от фонтанчика, и подхватывая с плитки коричневые эспадрильи. Нехарактерный для него выбор обуви, конечно. И когда он успел разуться? — Ну пойдём уже. Показывай свои скучные наряды, я давно ничего не критиковал. Повод-то какой? Азирафаэль не поцеловал. И сделал вид, что не заметил, как разочарованно у Кроули заблестели глаза. Извини, дорогой, но момент же явно неподходящий. «Gracias, Evita!», — кричали с плаката буквы. Азирафаэль вздохнул, разглядывая белозубую улыбку на истощенном лице Эвы Перон. Кроули обижался на него, за то, что он не может помочь. Но политика Небес была страшной, как раковая опухоль. — Профессор Каидо! Азирафаэль повернул голову к подбегающей Карле и откинул со лба прилипший локон. На углу кафе громко спорили о зарплатах. Азирафаэлю, замученному ветром и пропустившему обед, тоже хотелось спорить. Хоть о чем-нибудь. Но он сжимал зубы и продолжал быть учтивым. Густо пахло жареным кофе и свежим хлебом. — Знаете, что сделал Ваш друг?! — Какой ещё друг? У меня нет друзей. У газетного киоска сухонький старик водил пальцем по заголовку: «СССР предлагает помощь Аргентине». Ну-ну. — Да ну как же! Этот Ваш нахалистый рыжий дружок! — Ах, Кроули, — Азирафаэль неосознанно разжал пальцы. Но когда осознал — сжал обратно. Нечего тут! — И что с ним? — Он разбил нам витрину! Сказал, что испытывал гравитацию. Ах, да. Где-то на улицах Буэнос-Айреса ходил ревнующий похмельный демон и от одной мысли об этом, Азирафаэлю стало легче дышать. «Так вам всем и надо», — мстительно подумал Азирафаэль. Но тут же со всей силы устыдился и нахмурился. — Негодяй. Я устрою ему тщательную выволочку, а твоим родителям я возмещу ущерб. — Не надо, — Карла мотнула головой, разметав копну ярко-рыжих кудрей. — Он уже оплатил установку стекла, и утром даже приехали рабочие. Кажется, они до сих пор там. — А. Ну, я рад, что у него остались хоть какие-то представления о порядочности. Но это не избавит его от серьёзного разговора. — Вам же это нравится? Азирафаэль ускорился, когда вышел на авениду Корриентес, но Карла всё равно его догнала. В любом случае, им обоим нужно на кафедру, глупо пытаться сбежать от… той, кто ему нравится. Да ведь? Карла — его подруга. Его просто бесило, что она разгадывала секрет, который никогда не был секретом! Ну право слово. Противные автомобилисты драли горло гудков, разрезали фоновый шум улиц мерзким бибиканьем. — Что ты имеешь в виду, моя дорогая? Массивные колонны, пожелтевшие от времени и городской пыли кидали тень на мраморную лестницу — Азирафаэль любил разглядывать трещину на третьей ступеньке — след от студенческих бунтов 1918 года, — и милосердно спасали от посторонних глаз. Карла, запыхавшаяся от быстрой ходьбы, ловко стёрла выступивший на носу пот хлопковым платочком. Азирафаэль подождал, пока она закончит, потому что он был вежливым. Несмотря на все попытки Кроули убедить его в обратном. — Вам нравится его взбалбашность, потому что Вы себе такого не позволяете. Поэтому Вы всегда его выгораживаете, хотя он этого не заслуживает. «Во-первых, если бы я хотел, я бы всё себе позволил. Во-вторых, Кроули заслуживает. Вообще всего.», — мысленно поспорил Азирафаэль. — Никогда его не выгораживал, радость моя, — сказал Азирафаэль, придерживая для Карлы тяжёлую университетскую дверь. — Я всегда согласен, что он ведёт себя отвратительно. Они прошли мимо нервно-поправляющего очки профессора-иезувита: «Дон Каидо, Вы опять опаздываете!». Куда он опаздывает?! У него плавающий график. Ну, почти. У стенда объявлений с вопящими лозунгами Азирафаэль скользнул взглядом по силуэту в малиновом костюме, и сердце пропустило удар. Но силуэт развернулся, и из-под шляпы торчали совершенно каштановые волосы, а на лице не нашлось ни одной прожженой солнцем веснушки. Тьфу ты! — Но он Вам нравится, — припечатала Карла. В кабинете пахло пылью и засушенными печеньями. Карла ловко открыла окно и так и осталась сидеть на подоконнике, подцепив пальцами старинный глобус со стола. Покрутила его в руках, увидела надпись на Антарктиде про холодное ангельское сердце, и поставила обратно. Егоза. Азирафаэль плюхнулся за стол и сдвинул со столешницы книги с возмутительной надписью «ты скучный, возвращаю твою нелепую белетристику». С каких это пор Диккенс стал белетристикой?! К тому же нелепой! — Конечно, он мне нравится! — раздражённо бросил Азирафаэль, вытаскивая из портфельчика черновики с ненавистной речью. — Я знаю его всю жизнь, он мой друг, в конце концов и… вот гаденыш. Листки, исписанные собственным убористым почерком с тысячью исправлений, были нещадно перечудесены на единственный во всём свете язык, который Азирафаэль не знал. А ещё уляпан винными отпечатками пальцев. Какая же сволочь! — Ненавижу его, — под пальцами хрустнула бумага. Внизу был автограф: улыбающаяся рожица и приглашение в гости «приходи, буду жечь тосты». — Голову ему откручу. Милая, ты знаешь французский? Сможешь перевести? Карла вздернула хорошенькую головку и кивнула. Вот, кто золотой человек. — ЮБИЛЕЙНАЯ РЕЧЬ, КОТОРУЮ Я ПИСАЛ ТРИ МЕСЯЦА! Я ЕЁ ЗАКОНЧИЛ, А ТЫ.! — Да ладно тебе, я знаю, как ты писал, — Кроули трусливо отполз от двери, прикрывая голые колени опустившимися до щиколоток штанами. А вот это единственное, что могло сгладить ситуацию, черт эти колени дери! — И как же я писал, позволь узнать?! Вешалка с тремя одинаковыми чёрными пиджаками и тёплым пальто жалобно скрипнула, когда Азирафаэль скинул на неё шляпу. И правда, пахло тостами. Не горелыми, как обещано, а ароматными и свежими. Он повел носом, улавливая ещё и запах абрикосового джема. Кроули с готовностью подсунул ему тарелку, и Азирафаэль почти повёлся. — Я правда потратил много времени на эту речь, — устало сказал Азирафаэль, отодвигая от себя тощие руки. — И мне правда тяжело давалось это, и ты это знаешь. — Да что именно тяжело?! Карлу ебать?! Ты мог бы написать это за один вечер! — Мне и придётся написать за один вечер! Ты же не просто перевёл на французский, ты же накалякал мне поэму о величии демонической кухни с нелицеприятными подробностями! Ты знаешь, что Карла читала её вслух! А завтра нужно сдавать текст! — Значит, наконец-то у тебя появилась мотивация сделать хоть что-то хорошо и быстро, — пожал плечами Кроули и нарочито весело растянул нервные губы в улыбке. — Ты лодырь. В конце концов, если эта речь была так важна, что ж ты не запомнил её? — Я дописывал её пьяным, — сквозь зубы процедил Азирафаэль. — Или это я дописывал за тебя? — Может быть, потому что ты мой друг?! Азирафаэль потер пальцами воспаленные глаза. Кроули, прямой, как палка, напряжённо держал тарелку со всё ещё горячими тостами. Азирафаэль так злился на него, что не мог даже укольнуть его побольнее. Но Кроули, кажется, уже и так укололся. Самостоятельно. Он вообще самостоятельный мальчик, когда дело касается драматизма. — Смешно же было. — Нисколько. Кроули, видимо, ожидавший, что Азирафаэль рассмеется, дернулся. Но Азирафаэлю, впервые за шесть тысяч лет, так и не захотелось его успокоить. — Я напишу тебе её заново. — Не нужно. Желания сгладить углы так и не возникло. Даже после блеснувших в жёлтых глазах испуганных искр. Ладно. Ладно. Это же Кроули. Он не специально. Он просто, ну… Кроули. Он не умеет быть серьезным. Непонятно только, почему хочет, чтобы относились к нему иначе. Азирафаэль растерянно посмотрел на собственное отражение в треснувшем зеркале. Разочарование тянулось сквозь комнату и терпко концентрировалось в отражающихся опущенных уголках губ. Он осторожно зачесал пальцами непослушную прядку назад. Почему я всё ещё здесь, — мысль мелькнула и тут же воплотилась в действие. — Нет, постой, я помню содержание. Скучное, конечно, но помню. Я сейчас же всё исправлю. — Я не хочу, — сказал Азирафаэль, разом растерявший весь запал. Тост он, всё-таки, забрал. В конце концов, зря он, что ли, тащился через весь город? Проезд, между прочим, не бесплатный, а Карла ничего, кроме жженого кофе, готовить не умеет. Ну её. — Дело не в статье. Кроули закусил губу, ожидая, что Азирафаэль скажет ещё что-нибудь, но он не сказал. А тосты хрустящие. Хорошие, вкусные тосты. Джемом-то как щедро намазал. Помнил, гаденыш, что Азирафаэль душу продаст за абрикосовый. Старался тут. Шуршал. И это могло бы смягчить ситуацию, но, почему-то, не смягчало. — Не показывайся мне на глаза какое-то время, мне нужно успеть тебя простить. Толпа перед университетом гудела, как растревоженный улей. Тонкая студентка в синем беретике и светлом свитере рвала георгины с клумбы — «для Эвиты». Куда?! Они же грядки выпалывали перед праздником! Рядом сын нефтяного магната щёлкал портсигаром, бросая на неё взгляд, полный брезгливого любопытства. Азирафаэль не мог его осуждать. Но, на всякий случай, осудил. — Профессор Каидо! — молодой журналистик схватил его за рукав. — Ваша речь — глоток свободы! Мы напечатаем её в… — Нет-нет, это всего лишь академический текст, — Азирафаэль отстранился натыкаясь взглядом на чиновника в сером костюме и услышал, как за спиной раздалось слишком знакомое хихиканье. Азирафаэль с усилием не обернулся. Глаза б мои тебя не видели. — «Знания — это не роскошь, а инструмент», — прекрасные слова, — сказал ему декан, наконец, пробившийся сквозь толпу. Вообще-то, это ты должен был читать эту речь, а не выставлять Азирафаэля, в последний момент, на всеобщее обозрение. — Рад, что в нашем заведении ещё не перевелись светлые умы. А как Вы загнули про… как же там было с храмом? — «Университет — не храм, а мастерская», — машинально повторил Азирафаэль, неловко жмурясь от ослепившей его фотоаппаратной вспышки. — Боюсь, церковь воспримет это утверждение слишком светским. А уж как Гавриил воспримет, — добавил он мысленно. Дон Рафаэль, в это время, стряхнул несуществующую пылинку со своего идеального пиджака. Азирафаэль знал — Дон Рафаэль его терпеть не может. Но ему нравилась Эва и её деньги, а Азирафаэль нравился Эве. Кстати, где она? Интересно, она возьмёт слово к концу торжества, чтобы народ был в напряженном ожидании до финала, или, всё-таки, её впихнут в середине, как гвоздь программы? — Мнение церкви не так важно, как мнение Перона. А он, будьте покойны, оценил бы по достоинству. Я в Вас не ошибся. — Вы мне льстите, — улыбнулся Азирафаэль. Хоть и подумал, что Перона и так кругом обвиняют в ушемлении духовенства (не безосновательно). Вряд ли он скажет спасибо за подтверждение. — Прекратите кокетничать, сеньор Каидо, — раздался из-за спины мелодичный голос, и Азирафаэль распахнул глаза, оборачиваясь. — Рада видеть Вас, мой друг. — А уж как я рад, Эвита! У неё было пальто с высоким воротником, скрывавшим её исхудавшую шею, белые перчатки и тяжёлый аромат дорогих духов. Целуя её в щеку, он почувствовал под губами резкую костлявость, и вспомнил Кроули, который месяц твердил, что она не доживет до следующего года. А ещё чувствовал выраженный запах увядания. Но быстро натянул улыбку и с готовностью подставил Эвите локоть. — Сеньора Перон, — почтительно поклонился ей Дон Рафаэль. Настолько низко, что цепочка его часов раскачивалась в воздухе, как маятник. Раздражение от того, что с мелким профессором с кафедры филологии поздоровались в первую очередь, разливалось в воздухе, как спирт. Азирафаэль неловко поежился. Кажется, со смертью Эвы придётся срочно менять профессию. — Мы счастливы, что Вы почтили нас своим присутствием. Для нас исключительно важна Ваша поддержка. Эва тепло ему улыбнулась и протянула тонкую ручку, как птичью лапку, которую Рафаэль скоро подхватил и легко коснулся костяшек губами. Двое телохранителей в строгих костюмах расчищали перед Эвитой дорогу, расталкивая кипу народа, рвущегося к сеньоре Перон: вручать цветы, признаваться в любви, рыдать. Азирафаэль кинул в толпу взгляд и на секунду увидел нахальное веснушчатое лицо. Но вот он моргнул, и лицо уже исчезло. Привиделось, или специально мелькает где-то рядом? Противный. Хотя, стоит признать, от злости, речь вышла живее, правдивее и сочнее. Настолько, что декан отказался её читать сам и нахлобучил на Азирафаэля обязанностей, ожидая, что, в случае чего, все шишки полетят в него. И ведь, и правда же, если копнуть поглубже и почитать эту речь внимательнее, Азирафаэля в этих шишках можно будет похоронить. Спасёт только мнение Эвиты, храни её Богиня подольше. — Я изучила программу. Меня поставили в конец. Успеем выпить по чашечке кофе? От жары у меня упало давление. Бумажный самолётик тыкнулся Азирафаэлю в висок. Он успел подхватить кусок бумаги с корявой надписью: «ты великолепен», и не стал искать взглядом отправителя. Самолётик легко поместился в кармане пиджака. Кроули не выдержал через три дня. Азирафаэль услышал его шаги ещё на входе в университет. Он тщательно поискал в себе побольше злости, но не отыскал ничего крупнее угасающего раздражения. Но, когда Кроули ввалился в кабинет расхлябанной походкой, раздражение, всё-таки, разгорелось снова. И разгорелось ещё что-то. Азирафаэль предпочёл пока не думать. — О, профессор Каидо, мне передали, что Вы не желаете меня видеть, но для обмена профессиональным опытом, я был обязан с Вами связаться. Нелепая зелёная бабочка стягивала Кроули горло. Придушить бы его ею! Тот быстро считал эту мысль и, подскочив к столу, стукнулся мослами об столешницу. Азирафаэль поднял брови и отодвинул стул подальше. Технически, Кроули не то чтобы попался на глаза. Он, скорее, продемонстрировался. Как музейный эспонат, на который смотреть не хочешь, но все равно смотришь. — Боюсь представить, что это за опыт, профессор.? — О, зовите меня профессор Куэрво, — улыбнулся Кроули, зацепившись пальцами за воротник его водолазки. Кажется, сам удивился отсутствию рубашки, но быстро взял себя в руки и потянул Азирафаэля на себя. Азирафаэль упрямо не потянулся и шлепнул Кроули по предплечью. Захват ослаб, но рука никуда не делась. — Приглашаю Вас на лекцию о грехах в скромном кабаре в Реколете. Ваше мнение, как филолога, очень важно для меня. — Боюсь, что не услышу там ничего нового. — Ну как же? О грехе чревоугодия я расскажу особенно подробно. — Думаю, в Вашем случае, профессор Куэрво, стоило бы уделять больше времени греху зависти и уныния. Азирафаэль не хотел его поощрять, но видел, что с каждым его словом, Кроули неплохо так поощряется. Потому что воспитывать его нужно игнорированием, а не подначками. Но у Азирафаэля всегда плохо получалось! — Уговорили! Про распутсво я тоже сделаю большую вставку! — С каких это пор я распутный? — А разве нет? — Кроули невинно моргнул глазами, спрятанными за чудовищными очками в роговой оправе. Потом вздохнул и отпустил воротник. Но руку не убрал, переместив на плечо. — Правда, приходи. Я скучаю? — У меня есть дела. — Отмени. Обещаю, приготовлю тебе паэлью с кроликом и улитками. От Кроули пахло абсентом и жареным чесноком. Видно, упорно готовился к «лекции». Из радио тёк первоклассный джаз Луи Армстронга. Азирафаэль подумал, что он уже давно его простил. Не Армстронга, конечно же. А ещё о том, что долго смотрит на узкий нервный рот. Обладатель этого рта, разумеется, заметил это исключительно быстро и поспешил этот рот придвинуть ещё ближе. — Как в Помпеях? — Лучше, — Кроули хулигански улыбнулся, воровато прижался губами к его щеке и быстрым шагом вышел из кабинета. Азирафаэль прижал руки к горящим скулам и не нашёл в себе сил обмануть себя в том, что он ненавидит эту сволочь. Что ж. Придется позвонить Карле и соврать, что заболел.