El que quiera celeste, que le cueste

Дверь открылась раньше, чем она успела стукнуть в четвёртый раз. Антонио Кулеброн стоял на пороге — босиком, в расстёгнутой рубашке, с красными глазами и взлохмаченными рыжими волосами. Пахло от него табаком и, почему-то, жжёной карамелью, которой посыпают альфахор «Havanna». Карла заметила на подоконнике пепельницу, полную окурков. Некоторые даже не затушены, дотлели до фильтра сами. Нервничает, — подумала она. Или так и живёт — в дыму и недосыпе. Рядом стояла пустая бутылка Quilmes. — Сеньорита, — он прислонился к косяку, морщась от света лампочки на лестничной клетке (та моргала — то ли перегорела, то ли электричество в этом районе было таким же надёжным, как обещания Перона). — В такой час ваш визит весьма двузначный. Эзра будет ревновать. — Эзра не узнает. — Ах, вот как. — Он театрально прижал руку к груди. — Тайны, интриги, ночные визиты. Вы меня развращаете, сеньорита. Карла закатила глаза. Она уже привыкла к его манере — к этой вечной клоунаде, за которой он прячется, когда не знает, что делать. После того ужина он её вымотал. Она тогда вернулась домой, скинула туфли и просидела в ванной полчаса, глядя в стену. Не потому что боялась. А потому что от его взгляда, от его улыбочек, от того, как он заправлял ей волосы за ухо — от всего этого хотелось то ли смеяться, то ли бить посуду. — Можно войти? — спросила она. — А если я скажу «нет»? — Ну так вы не говорите. Он посторонился. Карла шагнула внутрь. В квартире было тепло и богато. Карла не то чтобы очень разбиралась, но даже её мещанского взгляда хватало, чтобы уяснить: ресторан явно окупается. Она скользнула взглядом по массивному обеденному столу из рожкового дерева, который можно было разглядеть в столовой. И радиоприёмникк Philips последней модели — такие только начали ввозить. На придвинутом к дивану столе лежала убийственно толстая стопка бумаг, перевязанная знакомой лентой. На книжной полке она увидела томик стихов в старом переплёте — такой же, как у Эзры в кабинете. Скорее всего, это он и есть. Кулеброн прошлёпал по палисандровому паркету походкой то ли пьяного матроса, то ли аргентинской танцовщицы из известных кварталов — Карла мысленно поставила на танцовщицу, потому что никто не может быть одновременно таким нелепым и таким грациозным без многолетней практики — и рухнул в кресло. — Я выпил весь кофе, но могу угостить виски. Не хотите? Ну и зря. — Голос был ровным, Карла даже подумала, что добродушный, но вовремя заметила отрастающую щетину и дёргающиеся пальцы. Это очень кстати. Она опустилась в кресло напротив. — И откуда вы знаете мой адрес? — Кулеброн нахмурился. Она не смогла сразу сказать, наигранно или нет. Карла чуть приподняла бровь. Она выяснила, где он живёт, ещё в июле. Ну так, на всякий случай. Надо же было знать, где искать Эзру, если тот снова надумает уйти в загул и игнорировать свои прямые обязанности на кафедре. Вот. Пригодилось. — Донья Роза из цветочного магазина напротив. Она очень любит поболтать, особенно с теми, кто покупает у неё цветы два раза в неделю. — Вот старая калоша, — буркнул он беззлобно. — Вы должны ей за прошлый вторник, — добавила Карла с удовольствием. — Она сказала передать. Кулеброн замер. Карла насладилась его лицом ровно секунду. — Я заплатила, — сказала она. — Можете не возвращать. — Ах вы… — начал он. — Не стоит благодарности. Он хотел огрызнуться, но раздумал. Просто покачал головой. — А если бы Эзра был здесь? — спросил он, закидывая ногу на ногу. — Что бы вы тогда делали? — Я бы не пришла, — Карла пожала плечами. — Но сегодня его с вами нет. — Вы ещё и следите за ним, — фыркнул он, впрочем быстро вернувшись в свое привычное состояние. — Негодница. — Не специально. Так уж получается, что он часто попадается мне на глаза. Домой идёт мимо бара. Кулеброн усмехнулся — криво, одними уголками губ. Что-то в его лице дрогнуло. Карла не поняла, что именно. И не хотела понимать. Понять ей нужно было другое. — Чем я вам так сильно не нравлюсь, Антонио? Рыжие брови в который раз за вечер поползли наверх. Стало тихо. Карла вдруг подумала, что, возможно, Кулеброн и самому себе этот вопрос не задавал. Она бы не удивилась, если бы так и было. — Вы втянете Эзру в нехорошую историю, — наконец решил он, впрочем, не очень уверенно. — В какую именно? Уточните. — Вы тёмная лошадка, сеньорита. И что-то скрываете. Это видно невооружённым глазом. А он — слишком верит в людей. Карла хмыкнула. Негромко, скорее себе под нос. Ну, конечно же. Стал бы он так изгаляться, если бы дело было только в этом. Но от предположений о настоящей причине ей делалось тошно. — У Эзры, знаете ли, и без меня проблемы будут. Если, конечно, вы не заметили, в каком направлении дует ветер. — Она помолчала, давая ему время переварить. — Но давайте говорить прямо. Вы боитесь за него. Я понимаю. Только ваша забота запоздала лет на… ну, насколько вы там знакомы? Он молчал. Карла вздохнула, подалась вперёд. Видит бог, она не хотела это разжевывать. — Проблема не в том, что я что-то скрываю, Антонио. Проблема в том, что вы привыкли, что на вас всем плевать. На ваш ресторан, на ваши деликатесы, на ваших иммигрантов на кухне. Вы обманываете систему так давно, что уже вряд ли представляете, как этого не делать. У Эзры, кстати, была та же особенность. Спасало то, что ему в университете особо негде развернуться. Ну и Карла. Карла вовремя возвращала его в реальность, заставляя разгребать долги. Но зачем?Вместо того, чтобы думать о будущем, Эзра в свободное время вязал бантики своему ручному шуту на бумаги. Но не о нём сейчас. Она начала загибать пальцы. — Неоформленный персонал. Я насчитала минимум четверых — и это только те, кого я видела своими глазами. Джино — самый заметный, но далеко не единственный. Контрабандные трюфели без лицензии. Поставщик мяса, у которого документов — кот наплакал. И налоги. Вы платите, конечно, но не со всей выручки. Часть идёт мимо кассы, и вы прекрасно знаете, на что идут эти деньги. На зарплаты тем самым нелегалам, которых не можете провести по документам. Карла сделала паузу. Она не собиралась объяснять, откуда всё это знает. Но Кулеброн смотрел на неё — и она вдруг подумала, что он имеет право спросить. Жена Джино на рынке, пока они стояли в очереди за овощами. Продавец Рамон, который подмигнул и сказал «для своих особые условия». Официант Пабло, который пил кофе в её баре и жаловался на зарплату в конверте. Студентка, уволившаяся из «Гнезда», которая попросила у неё конспекты лекций Эзры и заодно рассказала про трюфели в коробках из-под оливок. — Люди говорят, Антонио, — сказала Карла вместо объяснений. — Не всем. Только тем, кто вызывает доверие, но, поверьте мне, я не единственная, кто может этим воспользоваться. Они устали и напуганы. Вы не сможете их защитить, если не будете готовы к изменениям. И не знаю, хотите ли. Кулеброн смотрел на неё. Без улыбки. — Вы прекрасно научились обходить систему, — сказала Карла. — Но дело в том, что раньше всем действительно было плевать. А сейчас — не будет. Она выдержала паузу. А могла бы сейчас лежать в ванной, жечь свечи и планировать отпуск. С кем-нибудь. Нет, надо было родиться с этим обостренным чувством справедливости и тягой к свободе. Ну что, весело? — Сейчас начнутся чистки. И вы в списке. Не в первом, но в одном из следующих. И когда до вас дойдут — поверьте, дойдут — они откопают всё. И Эзра попадёт под раздачу. Просто потому, что он слишком часто здесь бывает. Потому что он ваш друг. Потому что у него репутация, как вы сказали в тот вечер? — Карла щёлкнула пальцами. — Которую легко испортить? Кулеброн молчал. Карла видела, как дёрнулся его палец на подлокотнике кресла. — Так что не надо про «тёмную лошадку», дон Антонио, — сказала она мягче, почти ласково. — У вас самого рыльце в пуху. И вы это знаете. Я же даже не пыталась рыть намеренно. Всё на поверхности, нужно просто уметь слушать. Знаете, кто ещё умеет? А что будет, если копнуть глубже? Тишина. Часы тикали. Он не спорил. Не огрызался. Просто сидел и смотрел на неё. Она выдохнула. Хватит. Теперь — к делу. — Я дам вам список. Заведения, которые попадут под проверку в первую очередь. Даты. Адреса. Вы будете знать, что происходит, раньше, чем прочие. Кулеброн шевельнулся, будто хотел что-то сказать. Но не сказал. Только бровь приподнял — иронично, вяло. Потом потёр подбородок. — Благотворительность? — спросил он, наконец. — Или вы просто добрая? Карла вдруг поймала себя на мысли, что сидит в квартире этого… клоуна, шантажирует его, а он смотрит на неё так, будто она пришла чай пить. Нереальность происходящего давила на затылок. — Ни то и ни другое, — Карла достала из кармана сложенный лист, положила на стол. Как же ей пришлось побегать из-за него! — Я хочу, чтобы вы предупреждали меня, если услышите что-то полезное. Сплетни. Слухи. То, что говорят ваши гости, когда напьются. И чтобы вы от меня отстали. Кулеброн посмотрел на лист, потом на неё. — А вы от меня? — А я от вас, — Карла смотрела прямо. — Насколько это возможно. — Так значит..? — Я уже сказала. Информация. — Она помолчала. — И чтобы вы перестали сверлить меня взглядом каждый раз, когда мы пересекаемся. — А я думал, вам нравится моё внимание. — Это утомляет. Он взял со стола лист, пробежал глазами. Потом поднял голову. В его взгляде мелькнуло что-то новое. Не восхищение. Не уважение. Хотя Карла бы не отказалась от капельки признания. Чьего-нибудь. Это что-то другое. Карла не смогла его прочитать. И это её разозлило. — Допустим, я согласен, — сказал он. — Вы согласны, — поправила Карла. — Вариантов у вас немного. — Вы всегда такая уверенная? — Когда надо — да. Он покачал головой, как будто увидел что-то забавное. Как будто она не держала его за горло. А потом посмотрел на неё этим своим новым странным взглядом — нечитаемым и непонятным. Что удивительно, не враждебным. Но и не тёплым. Карле захотелось отвести глаза. Не отвела, конечно же. — Шпионская сеть, — цокнул он и улыбнулся. Карла вдруг обратила внимание на его кривой выпирающий клык. — Такие как вы, быстро строят карьеру в разведке. И ещё быстрее заводят врагов. — Я занимаюсь тем, чем должна, — отрезала она. — М, — сказал Кулеброн, и голос прозвучал как-то тоскливо. — Высокие идеалы — это хорошо. Своих людей я, по вашему мнению, защитить не смогу. Ну, а вы-то сами? Вы сможете защитить своих? Карла ощутила, как сжалось всё внутри. «Вот теперь будет давить, — подумала она. — Сейчас начнётся». Чего и следовало ожидать, вообще-то! Дура! Почему не просчитала этот вариант? Думала, придёшь к мужику, у которого связей больше, чем тебе когда-то снилось, поугрожаешь ему пустяковыми проблемами, и он молча проглотит? Это Кулеброн-то?! Да он её за бусы в прошлый раз чуть в пыли не закопал. Ладно Эзра пошёл его усмирять. Защитник! — Я… — Ладно, — сказал он, каким-то очень усталым голосом, перебивая так и не оформившуюся мысль. — Я подумаю, как помочь вашим родителям в случае, если — или когда? — с вами что-то случится. И Карла не знала, что именно почувствовала, но ей внезапно стало очень больно. — Спасибо, — сказала она, потому что не знала, что ещё можно сказать. Это не подарок же? Он же потребует что-то взамен. Просто не сейчас. — Ну, что ж, вот и пообщались. Может, всё-таки, выпьете? На вас лица нет. Карла покачала головой, встала. Настроение было странное. Потому что он не дал ей боя, хотя она уже приготовилась защищаться и, что греха таить, искать пути отступления. Потому что он не угрожал, не швырял в неё её же словами, даже вечные глупые шутки не переходили грань. — Антонио, — сказала она, пригладив растрепавшиеся пряди у лица. — Я не враг вам. На лестнице было холодно. Карла накинула пальто, застегнула пуговицы и сунула руки в карманы. — Погодите, — Кулеброн выполз за ней в подъезд с хмурой недовольной рожей. — Я поймаю вам такси. Карла скептично подняла бровь. Вот не надо сейчас играть с ней в благородство, Кулеброну абсолютно не идёт. Он и так сегодня продемонстрировал чудеса выдержки. — Если с вами что-то случится, Эзра меня убьёт. На самом деле нет. У расписания толпились студенты с тетрадями. Карла обошла их, но кто-то всё равно успел задеть её плечом. Она прошла дальше по коридору факультета, сжимая в руке папку с бумагами. Нужно было заглянуть на кафедру, подготовить план на следующий месяц и успеть в архив. А потом — в бар. Мать сегодня особенно хромала. Отец молчал, а это значило, что нужно было затянуть туже пояса. Такое случалось ежегодно, но этой весной убыль была такова, что глаз ее не просто замечал — глаз от удивления лез на лоб. Хорошо Кулеброну, когда часть доходов льётся в карман, а ты попробуй удерживаться на плаву честным путём. Её родители, вот, пробовали. — Доброе утро. Она подняла голову. Эзра догнал её у своего кабинета. В руке папка с лекциями, над верхней губой усы от кофейной пенки. Он улыбался, умудряясь, впрочем, совмещать это с общим взволнованным выражением на физиономии. Карла не сдержала хихикающий смешок. — Может, сходим на обед сегодня? — спросил он, придерживая за локоть, когда она не вписалась в коридорный поворот. — Я пока не знаю, успею ли я, — ответила она задумчиво и пожевала губу. — Много работы навалилось. — Может быть, зря я тебе навязал преподавание? — посетовал Эзра. — Ещё и с младшими курсами. — О, нет, — Карла улыбнулась, сжимая папку крепче. — Давно было пора начинать. Да и деньги не лишние. Эзра смотрел на неё внимательными и добрыми глазами. Карла не поворачивала на него голову, но чувстовала. На всякий случай, она задорно фыркнула и улыбнулась шире. — Плохо спала? Видимо, пудра больше не справлялась с синими тенями под глазами. — Вертелась всю ночь, — охотно кивнула она. И добавила, чтобы избежать дальнейших уточнений: — Ну, знаешь, женские дни. Не вникай. Карла ждала. «Точно всё в порядке?» или «могу я помочь?» или даже «зачем ты мне врешь?». Ну, потому что она бы успела соврать ещё что-нибудь убедительное. Но ей не пришлось. Ей никогда не приходилось. Он кивнул. Улыбнулся вежливо и отстранённо. Ну и хорошо. Так будет лучше для всех. — Если нужна будет помощь — я у себя. И скрылся за дверью лекционного зала. Карла осталась стоять в коридоре. Где-то за спиной студенты спорили о домашнем задании и мусолили августовский отказ Эвиты от вице-президенства. Кто-то смеялся. Карла недоуменно подумала, а какая помощь-то? Пропуск в архивы он ей в августе выписал, чтобы она его каждый раз не донимала, а больше-то.? Эзра был прекрасен как собеседник, приятен как любовник, и как друг тоже удобно не лез, куда не просят, но польза от него всегда косвенная. Иногда Карлу это забавляло. Иногда — раздражало. Сегодня скорее раздражало. По гордости царапнула мысль, что к Кулеброну Эзра бегает дописывать за него отчётность в налоговую — или куда там? — и никакая лень его не останавливает. Вопрос приоритетов. Ну и правильно. А мы уж тут как-нибудь сами. В читальном зале было пусто и тихо. Только лампы гудели — древние, с длинными плафонами, — и пыль кружилась в их жёлтом свете. Карла сидела за дальним столом, придвинув стопку дел к самому носу. Глаза щипало. Перед ней лежал список. Фамилии. Даты. Гражданство. Отметки о въезде. Она знала их почти наизусть — тех, кто приплыл в сорок седьмом, сорок восьмом, сорок девятом. Из Германии. Из Австрии. Германо-латинская программа. Она уже знала, что это была ширма. Знать и доказать — разные вещи. Пока у неё были только имена, подписи мелких чиновников, обрывки разговоров. Но ей нужно было что-то, что свяжет эту программу с Пероном напрямую. Что-то, что нельзя будет отрицать. Университетский архив был её территорией. Она знала здесь каждый стеллаж и каждую полку. Содержание этих полок, впрочем, всё ещё изучено было не до конца. Скорость ужасно проседала из-за новых обязанностей на кафедре и усилившейся хромоты мамы. Карла потёрла переносицу, взяла следующее дело. Старые листы, пожелтевшие по краям, машинописный текст, подписи. Подписи-подписи-подписи. Она пробежала глазами знакомые фамилии, даты, печати. Взяла в руки следующую папку и замерла. Дело было не из общего фонда. Кто-то по неосторожности положил не в ту папку. Вот растяпа, а. На первой странице, в углу, стоял штамп: «Доступ ограничен». Карла почесала кончик носа. Ого. В смысле: ОГО! Она открыла. Список имён. Даты въезда. И напротив каждого — гриф «одобрено». И подпись. Не мелкого чиновника. Ректора. Значит, набирали, всё-таки, по личному рассмотрению, а не скопом. Карла перечитала список три раза. Фамилии не были знакомы. Но сомнений не возникало: потом они все получили гражданство, открыли счета в банках и жили в тихих кварталах Буэнос-Айреса, меняя фамилии, как перчатки. Как часто можно менять имена, чтобы они перестали хоть что-то значить? Можно спросить у них. Карла, кстати, спрашивала бежавших от режима европейцев (ну, тех, с кем удалось побеседовать): на третий раз уже пустой звук. И все они, вписанные в эти документы, так или иначе, прошли через стены университета. Она достала блокнот, записала номер дела и имена с датами. Три года. Два континента. Она ещё не знала, как это свяжется с Пероном. Но она знала, что свяжется. Взяла следующее дело. На дне папки, между пожелтевшими страницами, лежал плохонький выцветший снимок. Группа преподавателей на фоне университетского двора. Карла узнала нескольких — тех, кто ещё работал, и одного, кого уже точно не было. Профессор Рамирес. Моложе, чем она его знала. Стоял во втором ряду и слегка улыбался тонкими губами. На фотографии даже можно было разглядеть проступающие на щеках ямочки. Она перевернула снимок. На обороте — подпись: «Архив факультета. 1938». Карла смотрела на лицо человека, который научил её не бояться документов. Он занимал этот кабинет до Эзры. Рамирес всегда говорил: «Правда всегда где-то записана. Надо только уметь искать». И где теперь его правда? В пыльном архиве. Как и он сам. В сорок девятом Рамирес написал статью о профсоюзном движении. Всего одну. Без резких слов, без обвинений. Просто изложил факты. Его уволили через месяц. Лишили пенсии через два. Забрали на допрос через три. Карла пыталась помочь. Куда там. Она помнила его похороны. Священник, несколько коллег, она и мать профессора, которая плохо слышала и всё спрашивала: «А когда Хосе вернётся?». Карла не знала, что ответить. Да и надо ли было? После этого она перестала верить, что правда победит сама собой. Правда была редкостной лентяйкой и пропихивать её вечно приходилось с боем. Причём бьешь не ты, а, в основном, тебя. Эзра, кстати, никогда о нём не спрашивал больше, чем требовалось для быстрой адаптации. Может, не знал. Может, не хотел знать. Удобно, наверное, сидеть в кабинете, который достался тебе после того, как предыдущего хозяина вышвырнули за неправильные мысли. И по-умному не задавать вопросов. А профессора Каидо дураком не назовёшь. Карла положила фотографию в блокнот. Потушила лампу. В темноте портрет Эвиты почти исчез. Только улыбка осталась — белое пятно на стене. Ничего, — подумала Карла с каким-то остервенением. — Я и до тебя доберусь. Если смерть не успеет раньше. Закрыла папку, поднялась. — Ох, донья Карла, — архивариус, старик с вечными красными глазами, кивнул из-за стойки. — Как движется работа над диссертацией? — Ничего не успеваю, — честно сказала она и сдула упавшую на глаза прядь волос. Потом улыбнулась. На улице начинало темнеть. Весенний ветер трепал волосы, пахло распускающимися почками от начинающих зеленеть фиолетовых деревьев и влажной почвой. На Авениде 9 де Хулио уже висели афиши к ноябрьским выборам. Обещали, что женщинам впервые в истории страны дадут право голоса на национальном уровне. Спустя четыре года после принятия закона. Карла шла домой быстрым шагом. Университет был замешан. Факультет — замешан. Люди, которых она видела каждый день — те, кто делили с ней преподавательский хлеб, — ставили подписи, открывали двери и закрывали глаза.