El que quiera celeste, que le cueste

Кроули ещё на той неделе подтянул стол к дивану и сейчас сидел, уткнувшись лбом в столешницу, пока бессовестный Азирафаэль дрых, лежа щекой на его коленях. Кроули тоже хотел лежать, а не умирать в бюрократии в половину одиннадцатого. Но что там и когда Кроули хотел очень мало кого волновало. От электрического света болело над бровями. — Ну помоги мне, — снова попросил Кроули, принимаясь биться головой об стопку бумаг. Если прикладываться с определённой силой и ровно в папку, боль получалась тупой и отрезвляющей. Как будто чешешь мозг изнутри. — Это твоя работа, — лениво отозвался Азирафаэль, перевернувшись на другой бок. Он удобно потёрся носом об его живот и согрел озябшее брюхо дыханием. Брюхо, закономерно, напряглось и с готовностью сократилось мышцами. Кроули приказал себе не растекаться в лужу и собрал всю волю в кулак, намереваясь ныть до конца. — Но это же нечестно, — прогундел он тихонько дёргая Азирафаэля за отдельные пряди. Тот довольно сощурился. — В стране погром, всё катится в задницу, мне должны были выписать премию, а не пиздюлей. — Ты сроки сдачи ещё в прошлом квартале похерил. Повезло, что начальство терпеливое, Гавриил при малейшей задержке спускается лично, — степенно заметил Азирафаэль. Сука он. — То есть у тебя всё в порядке с документами? — нежно мурлыкнул Кроули. Он был бездарным манипулятором, когда дело касалось Азирафаэля. Что, впрочем, редко останавливало его от попыток. Раз через раз, всё-таки, работало. Вряд ли выстреливали аргументы, скорее у ангела просыпались чувства. Жалость, например. Ангел в принципе был жалостливым. У Кроули была глупая мысль развести его на секс с таким же подходом, но, пока что, он недостаточно отчаялся и осмелел. Хотя уже признавался самому себе, что он позорище, никакого достоинства в нём нет и вообще… — Я ответственно подхожу к своим обязанностям, — зевнул Азирафаэль, приготовившись отбивать новую порцию уговоров. Кроули продолжал особо ласково его поглаживать и не надеяться на успех. В любом случае, это был благовидный предлог, чтобы потрогать ангела ещё немножко. Он же не против. Сам на него улёгся. — То есть сейчас у тебя никаких срочных дел? — Как и у тебя. О чём ты думал несколько месяцев? — М, — промямлил Кроули. О чём он думал, догадаться было не то чтобы сильно сложно. На манеже всё те же. — У меня много всего... — Тебе пора в санаторий для нервнобольных, — сказал Азирафаэль. — В Сан-Педро. Говорят, неплохо кормят. — У меня творческий подход к жизни. — У тебя запойный подход к жизни. — Я же ещё работаю, — несчастно протянул Кроули, — пашу на две ставки. Знаешь, как это утомляет? Азирафаэль фыркнул ему в живот, и от движения воздуха у Кроули встали волоски на теле. Ага. Нужно помедленнее. — Знаю. Я тоже. Ну так, к слову. — Но я держу ресторан, чтобы кормить тебя, — всё-таки прошипел Кроули. — Я это делаю для тебя! — Очень гнусная ложь, — отбрил Азирафаэль, обхватывая Кроули за талию. Кроули пискнул, потерял концентрацию и покраснел. Ангел поерзал скулой по его бедру, ища лучшее положение, и чуть ли не начал храпеть. — А вот не ложь! — принялся спорить Кроули, хотя мысли уже были совсем не о том. — Я, вообще-то..! — Всё, отстань от меня, я хочу спать. Кроули насупился, шлёпнул Азирафаэля по плечу, но тот даже не поморщился. Кроули со всей силы горько вздохнул и застучал по клавишам машинки с новым приступом остервенения. Клавиши западали — «Underwood» был куплен с рук и помнил ещё войну. Ресторан был пуст — только утреннее солнце пробивалось сквозь жалюзи, расчерчивая пол золотистыми полосами. Пахло кофе, лимонным воском для мебели и чем-то сладким из кухни — Джино уже что-то пёк. На сцене, съёжившись на шатком стуле, сидела девчонка с гитарой. Худая до прозрачности, с острыми коленями, торчащими из-под юбки, и оленьими глазами. Кроули сутулился за столиком в третьем ряду, положив ноги на соседний стул и цедя третий эспрессо за утро. Покрасневшие глаза пекло. Кроули тёр их, заползая пальцами под линзы очков и мечтал о массаже. — Умеешь петь а капелла? — спросил он, не поднимая головы от счёта, который не сходился третий день. Может, нанять кого-то? Ага, а платить чем? Может, ангел согласится взглянуть одним глазком? У него такие вещи хорошо получались. — Умею. — Пой что-нибудь. Без гитары, башка болит от струн. Голос у нее низкий, чуть хриплый, с той грустинкой, которую не купишь ни за какие деньги. В пустом зале её голос звучал гулко, отражаясь от стен. Кроули не вслушивался, что она там конкретно поёт, но тембр приятный, диапазон хороший. Откормим, отмоем, репертуар выучим. Годна. — Ты где работала раньше? — В «Черной розе». Но там… — она поморщилась, подбирая слово, — …не мой формат. — Понятно, — Кроули кивнул. Не её формат — значит, не дала менеджеру. Или дала, но не тому. — Завтра выходишь. Паула тебя быстренько всему научит. У вас ровно день. Сможешь пить и не пьянеть? — Я не пью на работе. — Ясно. Научим. Девчонка посмотрела на него с сомнением, но кивнула. Кроули вычеркнул графу «найти певицу» из списка. Ну, и кто может позволить себе дерзость допустить мысль, что он не справляется? Хо-хо! Ну да, только сам Кроули. — Спасибо, я… — Не благодари. Я плачу по рыночным ставкам. Если опоздаешь — вычту из зарплаты. И документы к вечеру мне на стол. Работать придётся много, но если понравишься публике — поднимешь на чаевых. Девочка моргнула огромными глазищами, кивнула и убежала со сцены. Кроули снова уставился на счёт. Цены на продукты растут вторую неделю подряд. Поставщик вина поднял стоимость на пятнадцать процентов — прислал уведомление ещё вчера, с вежливыми извинениями и ссылкой на «сложную экономическую ситуацию». Кроули перечитал его три раза, потом выругался в потолок и сунул в папку. Платить работникам больше нечем, если он не поднимет цены в меню. А если поднимет — посетители пойдут в другое место. В городе сейчас каждый песо на счету, даже у тех, кто носит итальянские костюмы. Вчера по радио передавали, что инфляция за квартал перевалила за тридцать процентов. Никто уже не удивлялся — просто молча пересчитывали деньги и откладывали на чёрный день. Он допил холодный эспрессо и ушел в кухню. Работа там кипела, но, как только Кроули толкнул дверь, закипела ещё активнее. Джино командовал у плиты. Трое поварят молча нарезали овощи, не поднимая голов — над ними нависала угроза быть отправленными чистить картошку до конца смены. Воздух поменялся. Не потому что его боятся — здесь его, скорее, любят. Но начальство всех напрягало, так уж заведено. Кроули нравилось быть начальством. Большую часть времени. Джино, не оборачиваясь, протянул ему ложку с соусом. — Пробуй. Кроули попробовал. — Перца мало. — Я положил сколько надо, — Джино не обиделся. Даже улыбнулся в тонкие усы. — Это ты вчера опять пил, у тебя вкусовые рецепторы проспиртовались. — У меня идёт дезинфекция душевных ран. — Стёкла запотевают от твоей дезинфекции. — Хамство какое! Может, уволить тебя? — Смилуйся. Кроули смиловался и вернул ложку. Новенький поваренок нежно гладил помидор ножом. — Мигель, — Кроули не повысил голоса, но поваренок все равно дёрнулся. — Это не хирургический стол. Помидор не умрёт, если ты его поторопишь. Давай быстрее. — Он дорогой, — сконфуженно пробнил поварёнок. — Жалко. — Это мой помидор. Жалеть будешь свои. Я же тебя не с улицы взял, чему-то же тебя учили. Он прошел дальше, проверил холодильник, заглянул в кладовку. Муки мало. Масла мало. Сыр — дорогой. Кроули закрыл дверь кладовки, и потер переносицу. Ничего, как-нибудь выкрутится. — Джино, — сказал он, возвращаясь к плите. — А? — Новую певицу взял. Вроде миленькая. Покорми её вечером за мой счёт. Тощая уж очень — Лишь бы не подворовывала, — фыркнул Джино, помешивая соус. — А пела хорошо? — Сносно. Главное, что работать хочет. Кроули придвинул табурет, облокоился об столешницу и принялся смотреть, как Джино колдует над кастрюлями. Кроули нравилось наблюдать за людьми, которые знают своё дело. Джино своё дело знал. И знал хорошо. — В среду банкет, — напомнил Кроули, подпирая щеку ладонью. — Помню. — Тридцать персон. — Я умею считать. — Да ладно тебе. Джино наконец повернулся. На лице — сжеванная усмешка и разбегающиеся от глаз лучики морщинок. Кроули его любил какой-то почти родственной любовью. Когда Гнездо ещё не было на слуху, в вечера простоя Кроули закрывал ресторан, распускал немногочисленный персонал, и они с Джино шли ужинать к его семье. Его жена делала пасту и каждый раз кормила Кроули так, будто он голодал неделю. Он послушно ел. — Проблемы? — Не вникай, — махнул рукой Кроули. — Стандартная возня. Я просто устал. Он посидел ещё немного, вдыхая запах специй, а потом поднялся на ноги и вернулся к столику в третьем ряду в зале. Цифры-цифры. Поставщик вина — пятнадцать процентов. Мука — на десять. Мясо — на двадцать. Через неделю придётся поднимать цены. Через месяц — увольнять кого-то. А может, и раньше. Кроули посмотрел в окно. За стеклом — весеннее солнце, люди в лёгких пальто, женщины с цветами. Город жил своей жизнью, не зная, что через месяц — или через неделю — начнутся облавы. Газеты писали о «заговоре олигархов», по радио выступал Перон, и голос его звучал всё жёстче. Кинотеатр был паршивым: кресла скрипели, в фойе пахло попкорном, дешёвым одеколоном и пылью. Кроули выбрал его потому, что в будний вечер здесь почти никого. — Что смотрим? — спросил Азирафаэль, разглядывая афишу. Кроули вдруг подумал, что этот пиджак он носит уже лет десять. Твид выцвел на локтях, пуговица на кармане держалась на соплях и молитве. Который раз он ему говорил: «Отдай в химчистку. Или купи новый». Азирафаэль отмахивался. «Мне этот нравится». И мне нравится, — с ненавистью думал Кроули. — «Орфей» . В прошлом году вышел, — Кроули ссутулился. — Обещают основываться на мифах. Будет непонятная муть. Как обычно. — Ты же сам выбрал. Кроули пожал плечами. На самом деле, он выбрал темноту и кондиционер. И возможность сменить обстановку. Фильм прилагался. Он купил билеты в последний ряд — по двенадцать песо за штуку, цена выросла вдвое за полгода, — потом притащил два бумажных кулька с попкорном и две пластиковых колы с трубочками. Азирафаэль посмотрел на стакан с сомнением. — Мы будем пить это? — Ты будешь делать вид, что ты не такой старый сноб, — сказал Кроули. — А я буду делать вид, что мне не стыдно поить тебя этим. Давай, ангел, подыграй. В зале было прохладно, пахло затхлостью и старыми креслами. Пара на третьем ряду — девушка положила голову на плечо парня. Пожилой мужчина у прохода, кажется, уснул ещё до начала. Кроули устало откинулся в кресле, положив ногу на ногу, и уставился в экран. Чёрно-белый Париж, зеркала, поэты, Смерть в длинном платье. Он почти не смотрел — просто сидел и чувствовал, как медленно сползает с кресла вместе со всей своей хандрой. — Н-да, — шепнул он, кивая на экран, — Опять трагедии начинаются. Азирафаэль хмыкнул, но промолчал. Фильм тянулся медленно. У Кроули не получалось вникнуть в сюжет, он подумывал задремать, но продолжал плавать где-то на поверхности. Он сидел и краем глаза смотрел на профиль Азирафаэля, подсвеченный отражённым светом экрана. Нос, губы, прядь волос, упавшая на лоб. Шея. Синяк уже сошёл, интересно? С этого ракурса не видно. — Кроули, — тихо сказал Азирафаэль, не глядя на него. — Ты не смотришь. Кроули чувствовал, как ноет что-то внутри. Ну, предположим, у него всегда что-то ныло, да и сам Кроули ныть тоже любил. А кто не любит? Но это философский и риторический вопрос. — Я смотрю, — сказал Кроули. Азирафаэль жевал попкорн. Очень серьёзно жевал. На совесть. — Ты смотришь на меня. — Ничего не могу с собой поделать. Азирафаэль повернул голову. В темноте глаза блестели и казались чёрными. Кроули почувствовал, как у него перехватило дыхание. Но он не хотел ничего менять. И не мог. — Это плохая идея, — прошептал Азирафаэль. — Какая? — Та, о которой ты думаешь. — Я ни о чём не думаю, — булькнул Кроули. И придвинулся. Поцелуй вышел неловким — он ткнулся куда-то в уголок губ, сбил чёлку, пахнуло попкорном и колой. Очки неудобно давили ему на щёку. Азирафаэль замер на секунду, потом вздохнул — не то устало, не то обречённо — и ответил. Будто бы так и надо. Будто бы у них это было введено в привычку. Будто бы они не перепрыгнули этот рубеж пару недель назад. Будто бы у Кроули было хоть какое-то право так себя вести. Ангел целовался спокойно. Прихватывал его нижнюю губу, послушно наклонял голову, чтобы не стукаться носами и даже умудрялся ровно дышать. У Кроули горело и жгло за грудиной. На экране Орфей смотрел в зеркало. В зале кто-то шуршал попкорном. Кроули отстранился, уставился вверх, на трещину, рассекающую потолок надвое. — Получается развеяться? — хмыкнул Азирафаэль, возвращаясь к фильму. — Ага. — Своеобразные методы. — Эффективные, — Кроули взял свой стакан, сделал большой глоток колы. — Теперь ни одной мысли о налогах. — А о чём? Кроули промолчал. Потом взял Азирафаэля за руку. Она была мягкой и горячей. Сердце игриво отскакивало от рёбер. — О том, что ты слишком много болтаешь. Азирафаэль посмотрел на их руки, перевёл взгляд на экран и поудобнее сплёл их пальцы. Кроули устало откинулся в кресле, чувствуя тепло ладони в своей руке, и подумал, что, наверное, рано или поздно им придётся это обсудить. И на секунду ему даже показалось, что всё будет хорошо. Потом фильм кончился, и они вышли на улицу, где было темно и пахло весной, и Азирафаэль выпустил его ладонь, и Кроули снова стало больно. Но уже по-другому. Он закурил, глядя, как ангел поправляет пальто, и подумал: «Чёрт с ним. Переживу». Дома, на краю стола лежала папка с дописанными отчётами, перевязанная нежно-голубой лентой. В дверь трижды постучали.