Приударный фест

Андрей толкает дверь в номер плечом и отрешённо наблюдает, как Миша заторможено вынимает из руки шприц и неловкими пальцами развязывает узел жгута. - Ты же божился, что только перед концертом. «Подсняться», да? – Спокойно закрывая дверь, Андрей входит в номер и бросает в ближайший угол сумку с вещами. Проходит к соседней с Мишиной кровати и бережно выставляет на тумбочку бутылку пива. - Так сколько прыгали, Андрюх, измотался я, понимаешь да? – Бормочет Миша, тяжело заваливаясь на постель. Андрей невидящими глазами провожает Мишу в небытие. - Спасибо, что под присмотром, Мих, - тихо бормочет он. – Хоть кони не двинешь. Сегодня. Следующий день начинается с громогласного взвывания откуда-то из недр ванной. Андрея вышвыривает из сна, он резко подскакивает с постели, но не успевает ни подать голос, ни сделать шаг в сторону воя. Миша вылетает из ванной, глаза налиты кровью с отчётливым оттенком безумия. Он бросается к Андрею и хватает его за грудки. - Почему… - Миша спотыкается, его лицо принимается перебирать гримасы, силясь отыскать ту, с которой дальнейшее выйдет произнести бесстыдно и беспощадно. Подходящее выражение лица не находится, и Миша шумно выдыхает. Князев терпеливо ждёт, заинтригованно подняв бровь. Миша начинает сначала: - Андрей, - снова спотыкается. Наконец, отводит глаза и ослабляет хватку. Совсем уж тихо и куда-то в сторону бормочет: - Андрей, почему у меня из жопы течёт? Князев широко раскрывает глаза. Комизм реплики и смущение на только что безумном лице перебивают желание взоржать в голос, уступая место затопившему всю душу умилению. Всё же с губ срывается предательский смешок, когда Андрей без усилий отрывает Мишины руки от игриво прохудившейся спальной футболки. Он неспешно проходит к дорожной сумке, пару минут шарит по карманам и возвращается к Мише, протягивая в руке блистер. Миша, избегая смотреть Князю в глаза мельком глядит на упаковку таблеток. Лоперамид. Вспыхнув пуще прежнего, Миша отбрасывает протянутую руку. - Да я ж не об этом, ё-моё! Не полощет у меня очко! У меня… Это… - Спотыкается снова, но упрямо договаривает, - Белое течёт… - Глисты, что ли? – Озадаченно спрашивает Князев, попутно размышляя, что же сулит день, первым словом которого был «глист». - Ёбана, Андрюха! – Миша конфузится окончательно, - Разговаривать ещё с тобой… Миша угрюмо косится на Князя и ретируется из номера, попутно прихватив сигареты Андрея с тумбочки. *** Новый день и новый город. Новый концерт, отыгранный на одном дыхании. Новая доза. - Миха, - тихо просит Андрей, наблюдая за отточенными приготовлениями Горшка. Он не знает как продолжить. Он столько уже наговорил. Все увещевания, и мольбы, и угрозы, и откровенный шантаж – всё это приелось им обоим. Миша и сам знает наизусть все варианты и реплики Андрея, как слова старой давно заебавшей песни. - Не начинай, - морщится Миша, прогревая ложку над зажигалкой, – Ты, Андрюха, когда в последний раз «хи-хи» ловил? – Внезапно вскидывается он. – Сидишь, сука, целыми днями и только всё ноешь и ноешь. Как сранный Достоевский. Страдания ради страдания. Извёлся весь. - Опять Достоевский, - бормочет Андрей, – Он-то тут каким боком виноват? - А потому, Андрюха, что рожа твоя кислая заебала в край. Жить-то надо весело, задорно, с огоньком! А сидеть, да говно палкой ворошить – вот это и оставь Достоевскому. Потому что корчить вот эти все страдальческие рожи каждодневно могут только долбоёбы! Как Достоевский, понимаешь да? А долбоёбов надо что? Долбоёбов отстреливать надо, понимаешь да? – Миша, оседлав любимого конька разошёлся не на шутку, брызгая слюной сквозь редкие зубы, – Как этих… ё-моё, пидорасов, бля! Как бандеревцев! Как фашистов, понимаешь да? Расстреливать таких сук надо, понимаешь да? - А ты автомат держать будешь? - И буду! – Взвинчивается Миша, – Потому что, Андро, за свои идеалы стоять надо! Надо, бля, быть готовым защищать их до последнего, понимаешь да? - Знаешь, Миш, - поднимаясь из кресла тихо говорит Андрей, – Я думаю, ты сам тот ещё долбоёб. Миша закашливается, поперхнувшись на вдохе, словно всё это презрение и разочарование затолкали ему не только в уши, но и прямо в горло. Андрей покидает номер, и Миша провожает его взбешёнными глазами. Далеко Андрей не уходит. Приземляется в баре того же отеля и коротает пару часов, потягивая безвкусное пиво и рисуя в старой тетради одному ему ведомых гоблинов. По возвращении он стягивает жгут с сильно побелевшей руки Миши. Утром Князь вслушивается в привычный уже глухой мат за закрытой дверью ванной комнаты. Он подтягивает ремень часов, когда с мощным ударом двери о стену из ванной вываливается Миша и, подозрительно поглядывая на Князя, спиной вперёд покидает номер. Привалившись к двери номера со стороны коридора Миша едва дышит, сердце заходится тревогой, он чувствует, как голова покрывается потом, пряди волос мгновенно мокнут, противно прилипая к шее. «Да ну не, это херня какая-то, - затравленно думает Миша, - Не может такого быть, галюны это. Герыч всё, герыч родимый. Бля, а может и правда глисты?» Мысли бьются в голове нестройно, потоком, затухая на середине. Ни одна не формируется до конца в осмысленное предложение. Не мысли даже, а так, словесные пули, перемежающиеся ярким воспоминанием белого… Белёсого… Стекающего по ноге… «Не годится» - решает Миша и рывком открывает дверь. Князь как раз выходит из ванной, благостно вытирая лицо чистым отельным полотенцем. - Ты думаешь, я кончу не узнаю? – Ревёт Миша с порога. Князь оборачивается к нему и дважды медленно моргает. - Мих. Мих, а ты не мог бы выразить свою мысль сначала? Не берусь судить наверняка, но твоё обвинение больше похоже на вывод, правда, не знаю из чего, - наконец, выдавливает Князь, сохраняя каменное лицо. - Не пизди! – Миша не закрывает дверь номера, так и стоит на пороге, держась за возможность сбежать, и тычет в Андрея крючковатым пальцем, – Всё ты, пидорас, понимаешь! - Обидеть хочешь? – Спокойно интересуется Князь. Бросив полотенце на пол ванной он неспешно принимается закидывать в сумку свои небогатые пожитки. Выезд через полчаса. Миша продолжает пыхтеть, стоя на пороге номера. Силится что-то сказать – очень хочет, видно, как пытается, как перебирает в голове формулировки и не находит. «Да как же тут, бля» - совсем тоскливо думает Миша. Скиснув, он уже собирается вновь покинуть номер, когда Князь, вздохнув, наконец, сдаётся: - Что тебя беспокоит, Мих? Расскажи сначала. Ты же знаешь, что всё мне можешь рассказать, да? Только от этого вымученного участия, от этого напоминая о том, что у них было, пока Миша не выбрал героин, становится совсем тошно. Миша не понимает, как, какими словами он может обвинить лучшего друга в чём-то настолько неправильном. «Ты знаешь, Андрюха, чё-то мне кажется, ты по ночам тихонько поёбываешь моё бессознательное тело, а должен бы следить, чтоб я не помер!» Ага, как же. Не хватает, будто, Андрюхе Михиных приколов. Когда он, правда, в последний раз улыбался? Когда шутил? Всё вечно как на иголках, на стороже, готовый в любой момент погрузить руки в говно по самую грудь, лишь бы вытащить из этого говна его, Горшка. Вина тягуче затапливает всё Михино существо, вытесняя сомнения и страхи. - Ничего, - Сдаётся Миша, - Галюны, походу одолели, ё-моё. Да знаю, знаю я! Завязывать надо. Надо, да. Андрей кивает и, подхватив сумку, выходит из номера, осторожно отодвигая с порога друга. *** Миша и правда сдаётся. Он больше не ищет ни обвинений, ни объяснений. «Похуй, - лениво думает он. – Бывало и похуже. Вон, те милипиздрические гоблины под кроватью вообще грозились отрезать Анфиске голову, только я от них отвернусь. И ничего, пережили же. Хуйня это всё. Просто подвязаться надо. Но это уже дома». Где-то в Сибири приходит боль. Ощущения, конечно, интересные. Прежде Миша скорее даже не знал, а предполагал, как он вообще анатомически устроен. В детстве его ставили в тупик жалобы отца на барахлящую печень или мамы на простуженные почки. «А как так они поняли, где именно у них болит?» - думал Миша, разглядывая своё тощее тело. Конечно, внутреннее наполнение под впалым животом подразумевалось, но как родители безошибочно определяли источник дискомфорта в целом ворохе внутренностей – это была неразрешимая загадка. Пока Миша не стал старше. Пока его собственное богатырское здоровье не стало сдавать под натиском неумолимого героина. Тут и открылось, что осознание приходит само. Органы, которых ранее будто и не было в организме, через боль словно просыпались, чтобы впервые поздороваться со своим человеком. «Здорово, почки» - морщился Горшок, прихватывая себя за поясницу. Так и сейчас он безошибочно определил локализацию боли. Болели кишки. Если не сказать – жопа. Миша сжался на постели в позе эмбриона и часто дышал. Время от времени он аккуратно двигал то ногой, то тазом в поисках положения, способного притупить тяжёлое нытьё в кишках. Андрей, войдя в номер, на миг замер и, взяв себя в руки, опустился перед кроватью на колени, вровень с Мишиной головой. Осторожно коснулся влажных волос и тихо спросил: - Мих, ломка? Миша лишь жалобно простонал. - Я вызову врача? Миша представил, как демонстрирует дежурному врачу свою многострадальную пятую точку и покрылся мурашками. Уж лучше к стоматологу, ей-богу. - Дай… Чё-нибудь, - Едва слышно попросил Миша, - Болит, не могу больше. - Миш, где болит? – Допытывал Князь. - Дай чё-нибудь, - Громче повторил Горшок, упрямо не договаривая проблему. Князь вздохнул и направился к сумке, чтобы откопать на её дне внушительную аптечку. Андрей был единственным в группе, кто небезосновательно доверял медицине. Остальные же считали такую превентивную заботу о собственном здоровье не иначе как предательством панковских идеалов. Вернувшись к Горшку с парой таблеток и стаканом воды, он бережно поддержал голову друга, пока тот мучительно сглатывал анальгетик. «Князь», - жалобно позвал Миша, и в этом скулеже Андрей впервые за долгое время услышал невысказанную просьбу: «Ты побудешь со мной?» Андрей аккуратно прилёг на Мишину кровать, облокотившись спиной на подушки. Миша, по-прежнему скрюченный в три погибели, устроил свою голову на раздобревших бёдрах. - Помнишь, как мы с тобой «День сурка» посмотрели? И потом ещё неделю его праздновали, - Тихо шепчет Андрей. - Помню. Но ты всё равно расскажи. Так они и засыпают вдвоём, припоминая полузабытые старые истории, в которых не нашлось больше места никому и ничему. Даже героину. На утро Мише становится хуже. Он подвывает сквозь зубы и Князь, недолго думая, через ресепшен отеля вызывает врача. - И как мы без него концерт играть будем? – Нервно выступает Пор, выслушав Андрея. - А чё, в первый раз? – Меланхолично тянет Князь, - Справимся. - Справимся-то понятно, - Раздражённо тянет Поручик, - Только нельзя же так поклонников подводить. - Саня, - Проникновенно обнимая барабанщика за плечи, Князь заглядывает ему в глаза, - Миша болеет. А если ты будешь и дальше нести эту хуйню, болеть будешь ты. Это понятно? Поручик дёргается, сбрасывая руку Андрея и, поджав губы, устремляется по коридору гостиницы на выход. Спустя сутки Миша разглядывает исписанный больничный бланк с результатами анализов и планом лечения, сидя перед немолодой уставшей женщиной в нелепом врачебном колпаке. - Инфекция, проникшая в анальные трещины в результате эякуляции в прямую кишку. - Не понял, - С видимым усилием давит Горшок. Это не правда. Правда в том, что Миша приложил титанические усилия, чтобы не понять о чём говорит врач. - Пользуйтесь презервативами, - Отсекает женщина и без паузы зычно зовёт, - Следующий! *** Миша нагоняет группу через два города. Злой, как чёрт, врывается в гримёрку. Без приветствий и объяснений в два прыжка добирается до Князя и, цедя: «Надо поговорить», тянет его в сторону туалета. Там, задвинув щеколду, он какое-то время буравит Князева тяжёлым взглядом, лезет во внутренний карман плаща и швыряет тому в лицо пресловутый бланк с анализами. Андрей несколько мгновений с восхищением изучает нечитаемые иероглифы истинно врачебного подчерка. - Мих, давай своими словами, - Устав от изучения просит Андрей. - У меня, бля, инфекция! – Орёт Миша, брызжа слюной промеж передних зуб. - Нехорошо, согласен. Это я виноват? Или Достоевский? – Подначивает Андрей, по-прежнему не понимая Мишиного возмущения. - У меня, бля, инфекция, - Понизив голос повторяет Горшок, - Потому что конча попала в анальные, мать их, трещины! Теперь понимаешь, да? Андрей застывает. В его глазах просыпает ужас. - Мих, ты… Как? С кем? - С кем, блядь?! – Снова взвывает Горшок и чеканя слова добавляет, - Я не пидор! - А как же… - Начинает Князь и замолкает, не в силах сформулировать. - Это ты мне, блядь, скажи! Ты же меня пасёшь целыми днями! Ты за мной следишь каждую минуту! «Мониторит, чтоб не сдох». Ага, куда там! Ждёт, блядь, своего часа, как, сука, жертву сторожит. Ёбанный ты пидрилла! - Ну, ёбанный тут только один, - Наконец, заводится Андрей, - И это не я. Проследишь за тобой, как же. Забьёшься в тёмный угол и ширяешься, лишь бы никто не видел, лишь бы не отобрал твою единственную драгоценность. Мне почём знать, кто потом тебя по этим углам приходует. А может, вообще, это тебе мёртвые друзья в очко кончают. «Вот, Горшок, любишь ширяться – люби и анальные трещины лечить». Привет от Фредди Меркьюри, мать его. Миша задыхается возмущением и отступает на шаг, ткнувшись в раковину поясницей. Андрей отодвигает щеколду и бросает через плечо: - Меня в свою хуйню опять не впутывай. Знать не хочу, с кем ещё ты, обдолбанный, по сортирам зажимаешься. Он оставляет Мишу, не вслушиваясь, как крошится зеркало и глухо стонет фаянс под натиском разъярённых гадов. Концерт уже через пятнадцать минут. *** Последний город. Питер совсем уже рядом. Миша уверенно направляется на ресепшен очередного отеля и заказывает отдельный номер, списывая расходы на директора. Он всё ещё, тихо матерясь, сражается с замочной скважиной, когда Князь, смерив Мишу хмурым взглядом, легко открывает дверь и просачивается в соседний номер. Миша явственно слышит щелчок замка. В номере Миша трясущимися руками расчехляет «набор юного наркомана». Косясь в сторону двери, бьёт себя по руке, силясь разглядеть хотя бы намёк на вену. Включает все светильники в номере и суёт руку впритык к обжигающей лампочке абажура. С облегчением видит слабую дорожку вены. Снова вскидывает голову и, прежде чем забыться в эйфории, остервенело проворачивает замок двери в состояние «Закрыто». Нетерпеливо шарит в ящике прикроватной тумбочки, выуживая блокнот и ручку. Печатными буквами с нажимом выводит: «Дверь закрыл!» Поутру Миша отрывает чугунную голову от подушки и, шатаясь, плетётся в ванную. Медленно покрывается потом ужаса, потому что по ноге привычным холодком ползёт белёсая струйка. *** Уже два месяца в Питере. Андрей сверяется с календарём на репточке, задерживая взгляд на обведённом числе. Неделю назад Миша вышел из рехаба. Миша появляется на следующий день. Потерянный и смирный. Ребята показывают ему князевские демки, которые успели разобрать к новому альбому. Миша то морщится, то легонько кивает, но комментирует односложно. Не вносит никаких предложений. Друзья за его спиной смущённо переглядываются – не завезли им методички, как общаться с наркоманами в ремиссии. Расходятся спешно, задолго до принятого часа. Только Андрей медлит. Единственный, кто не боится остаться с Мишей один на один. Миша буравит его взглядом, но разобрать эмоцию Андрею не удаётся. Миша выглядит восковой фигурой, застывшей на старом хлипком стуле. Отощавший больше прежнего, даже не мертвенно-бледный, а какой-то слегка позеленевший. А выражение лица… Его просто нет. Будто все мышцы разом расслабились и только глаза невидяще уставились в спину Князя. - Знаешь, Андрюх, - Скрипуче начинает Горшок, - Я ведь не идиот. «Ого, - Думает Андрей, - С козырей пошёл» Андрей ставит второй стул напротив Миши, садится, облокотившись на свои колени и прижав сцепленные руки ко рту. Продолжай, мол. - И не долбоёб, - С нажимом добавляет Миша. На этот эмоциональный выпад он, кажется, тратит остатки сил и откидывает голову назад, обнажая белоснежную шею. Князь вздыхает. Зря он готовился к долгому и сбивчивому монологу. - Не идиот, Миха, и не долбоёб, - Андрей вздыхает, - И никогда не был. Но тебе придётся признать, что каждый имеет право на мнение. Мих, ты не можешь призывать к убийству людей целыми толпами. Мих, - Андрей запнулся, осознав, как нелепо сейчас распекать этого вялого Мишу. Горшку и в лучшие времена не удавалось усвоить простейшую мысль: «Каждому своё», а сейчас и подавно любые наставления пройдут сквозь его беспокойную голову, ничуть не потревожив ни одной мыслишки. - Я хочу попробовать, - По-прежнему глядя в потолок шепчет Миша. - Что, Миха? - То, что ты делал со мной вмазанным. В вихре удивления, затопившем Андрея по самые уши, успела пронестись и исчезнуть капля раздражения: «Опять не услышал». - Миха? - Я не идиот, - Упрямо повторяет Горшок и, наконец, опускает голову, прямо глядя Князеву в глаза, - И я хочу попробовать. По трезвяку. Андрей заворожённо смотрит, как Миша тяжело встаёт, тянет его за руку, заставляя подняться и ведёт в дальний угол репточки с видавшим виды диваном. - Ты мне одно скажи – как ты это в последний раз провернул? Я запирался, я помню чётко, даже записал. - Соседние номера, Мих, - Нервно смеётся Князь, - У нас был смежный балкон. Миша оборачивается и впервые с начала лечения где-то в уголках его глаз формируется улыбка.