Приударный фест

Кто бы мог подумать, что Театр, в который Миша так стремился, так жаждал всю свою жизнь, может так безжалостно и одномоментно остопиздеть. Миша, уставившись в зеркало, лениво чистит зубы. Волосы местами приобрели благородный белоснежный оттенок, но большей частью просто посерели и, как ты их не увлажняй, как не ухаживай, былого блеска и густоты не вернуть. Да и лицо осунулось, приобрело тот же серый цвет в тон шевелюре. «Ёбаный кадавр», - Тоскливо констатирует Миша, сплёвывая пену. На кухне готовит кофе, щедро сдабривая сахаром и молоком. Делает пробный глоток – кофе безвкусный. Тоже хорошо укладывается в тон этим серым будням. Как ты не пытайся украсить их новыми книгами, планами, надеждами – вся жизнь нынче какая-то безвкусная. В машине Миша предпринимает пару попыток заговорить с водителем, но тот отвечает односложно и испуганно глядит через зеркало заднего вида. «Ага, наброшусь я на тебя, как же. Да и хуй с тобой, значит». Миша невидящим взглядом скользит по серым хрущевкам, мелькающим во тьме. В театре многолюдно, но к нему никто не подходит. Тоже держатся на почтительном расстоянии. В прогоне этой сцены Миша не участвует. Прошло уже порядком выступлений, а режиссёр всё гоняет актёров в хвост и в гриву, добивается одному ему ведомого идеала. «Перфекционист», - Уважительно думает Миша. Он располагается на втором ряду. Не следит за репетицией, только водит взглядом по залу, тоскливо высматривая хоть кого-то. Краем взгляда замечает Реника, дёргается почти радостно, но тот, заметив Мишин взгляд, лишь коротко кивает и спешно покидает зал. Миша снова облокачивается на спинку кресла и с усилием пытается вникнуть в происходящее на сцене. Невесомое касание к его плечу выводит Мишу из ступора. Обернувшись, он встречается глазами с Галиной. Она тепло улыбается, и где-то внутри Миши ослабевает болевой узел. - Не проспал? Хвалю! Она присаживается рядом, потрепав Мишу по плечу. В последние дни на неё накатили заботы. Приболел зять, дети-внуки на ней, что-то ещё по мелочи, вертится как белка в колесе. У неё совсем нет времени заботиться ещё о Мише. А он смотрит на неё во все глаза и так хочет рассказать, как ему одиноко и тяжело. Как все вокруг разбегаются от него, как от огня. Как собственные музыканты чураются его, механически отрабатывая партии и разбегаясь по своим углам. Как коллеги по сцене – коллеги! Они не общаются вне сцены, не болтают весело, обсуждая что-то значительное или не очень. Как он всю жизнь избегал серой муторной работы – и вляпался в неё по самое не хочу. Это ведь, и правда, уже не искусство, как бы он не любил Театр, это – уже работа. Как все вокруг повзрослели, обзавелись семьями, ипотеками, детьми. И ведут эти свои скучные взрослые разговоры, оставив его, Мишу, за бортом. Как одиноко, невыносимо одиноко в этой серой осенней Москве. Как не хватает ему этих телефонных разговоров с дочками дважды в неделю и кругом тоска беспросветная и бесконечная. Он очень хочет, так сильно хочет попросить её побыть с ним немного. Посмотреть вечером фильм. Порепетировать. Потренировать скороговорки. «Не бросай меня» — вот, что он хочет сказать на самом деле. Не сказать даже. Попросить. Приказать. Взмолиться. Только Галина ведь тоже взрослая. Женщина с большим и добрым сердцем, принявшим Мишу и заботу о нём, как о собственном сыне. Но она не обязана, никто не обязан. И он не имеет права просить. Уж на эту простую мысль его серого вещества хватает. И, проглотив все свои мелкие жалобы, Миша участливо справляется как у Галины дела. Недолго они ведут ни к чему не обязывающую беседу, пока где-то со стороны не раздаётся громогласное: «Михаил Горшенёв, на сцену». Миша облегчённо вздыхает. В образе Тодда ему легче. Он больше не чувствует собственного одиночества. Только злость и ненависть. После репетиции Миша приезжает по-прежнему злой, но и подавленный. Промежуточный Горшок между Тоддом и собой. Озирает номер. Хочется крушить. Разъебать что-нибудь как в юности. Зеркала эти сранные расколотить, чтобы не пялился оттуда жуткий кадавр. Глаза разбегаются: с чего начать? Утыкается взглядом в пакет дешёвого вина. Хватает пакет порывисто, запрокидывает голову и открывает краник прямо в рот. Пьёт жадно и долго, зажмурив глаза. Ополовинив пакет, наконец, замирает, прислушиваясь, как укладываются внутри злость и ненависть, ворочаются и засыпают до поры до времени. Миша отставляет пакет и вздрагивает от резкого звука. «Сегодня, разве, вторник?» - Недоумённо думает он, выуживая телефон из кармана. Девочки звонят по субботам и вторникам. «Может, Галина?» - С надеждой думает Миша и, уставившись на экран, с головы до ног покрывается мурашками. На экране светится короткое: «Князь». Миша поспешно снимает трубку и приживает телефон к щеке: - Здорово, Мих, - Преувеличенно бодро приветствует Андрей, - Как ты там? - Андро, - Сквозь трубку улыбается Миша, - Не жалуюсь, твоими молитвами. И горько ржёт, соображая, что ляпнул. Молитвы, как же. Князь коротко хмыкает. - Как твой Тодд? - Да, нормально, чё. Тодд. - Ладно, Мих, не мнись, расскажи. - Правда? - Правда. Миша улыбается, присаживается на диван и заводит длинную сбивчивую шарманку про Театр, про режиссёра, про Галину, конечно. Князь внимательно слушает, иногда перебивая и возвращая Мишин поток сознания в прежнее русло. А Миша рассказывает взахлёб всё, что приходит в голову и смотрит во все глаза на номер, на зеркала, на пейзаж за окном. Наблюдает, как в мир возвращаются краски.