Приударный фест

Расставание 1. Весь концерт Миша непроизвольно тянет руки в стороны, нелепо озирается, спотыкается, путает слова, отдёргивает себя, включает Горшка, но, забывшись, снова тянется куда-то в сторону. Предательское тело само ищет Князя на сцене. А Князя нет. Андрюха в армии. «В армии Андрюха, ё-моё, всё, забыли! Ох, ебать, чё там дальше-то?! Аааа, похуй, дальше на рыбе!» Две строчки допевает на псевдо-английском, походу дела вспоминает третий куплет и заканчивает песню. Строго говоря, публике Тамтама не то, чтобы архиважно слышать каждую строчку. Им важна энергия, которую Горшок отдаёт с лихвой. Отыграв сет, опустошённый и счастливый, Миша спускается в зал, лыбится каждому встречному, с кем-то обнимается, чем-то угощается. «А сколько Андрюхе-то осталось? Он когда ушёл? Перед Новым годом. А сейчас что? Май? Или апрель ещё? А в каком месяце он возвращается, получается?» - Слышь, Мих, - Шапочный знакомый хлопает его по спине и тянется к уху. – Приторчать не хочешь? - А что у тебя? - Пи-Си-Пи есть. Хмурый есть. Марочки. Да всё, что душа пожелает – всё найдём! - А что поможет, ну… Забыть, короче, надо кое-что. - Бери хмурый, не прогадаешь. В облёванном туалете Тамтама Миша, наконец, впервые забывает об Андрее. *** Сразу после дембеля Андрей натягивает полосатую пижаму, сверху косуху и несётся навстречу будущему – в Тамтам. По дороге цепляет радушного парня, и обзаводится ящиком пива, который они с новым приятелем тут же по дороге в клуб ополовинивают. В клуб Андрюха вваливается с непривычки изрядно надравшимся. Миха ждёт его, кажется, вечность. Ждал из армии, ждёт весь сегодняшний вечер, всё поглядывая на проём двери каждые несколько секунд, хоть и пытается себя отдёрнуть: «Да, бля, ну Андрюха да Андрюха, чё такого-то? Ему ещё, поди, мозги набекрень в армии поставили. Вон, какую тупую обложку прислал. Да по-любому, там от Андрюхи один пшик остался». И всё равно зыркает, пока, наконец, не замечает его, пьяного вусмерть. Андрей расфокусированным взглядом также мгновенно выцепляет Горшка у сцены и расплывается в блаженной улыбке. «Ничего это не значит, я ж здоровый, меня попробуй не заметить». Додумывает Миша, уже стискивая Князя в объятьях. - Ты когда, гад, нажраться успел? - Да как подумал, что рожу твою ублюдскую опять увижу – так и нажрался с горя. Оба хохочут, обнимаются, лепят что-то невпопад про «как дела как сам», глядят друг на друга и так это неловко и нелепо, как любая встреча близких друзей после долгой разлуки. А не слишком ли изменился он? Не слишком ли изменился я? Можем ли мы ещё понимать друг друга? Мы всё ещё друзья? - Когда выступление? - А ты сможешь? Выступать-то? - А мы разве не панки? – Хохочет Андрей. – А нам разве не похуй? - И то верно! Пошли, пятнадцать минут боевая готовность. На сцене Князь без конца падает, цепляет провода, валится на барабаны. Миша злится, матерится, но не пытается убрать Андрея с сцены. «Вот теперь всё как надо». И пусть Андрей хоть все гитары переломает, заблюёт всю сцену, пусть делает, что хочет, главное: вот же он – руку протяни и коснёшься. Можно взять за плечо, повернуть к себе, и проорать ему в лицо его же строчки. И скрыть за злобой на пьяный дебош свою неуместную радость. После концерта, конечно, надо поставиться. Да, Андрюха вернулся. Можно уже не забывать, что его нет – вот же он, снова пьёт с Балу и Пором у самой сцены. Только вот эта радость неуместная… Неправильная она. Она слишком. Её быть не должно. Её нужно стереть. Срочно стереть, как раньше Миша стирал свою тоску по Князю. Нельзя было так тосковать. И сейчас нельзя так радоваться. Это неправильно, это нужно забыть, вычеркнуть. И Миша привычно забывается, забившись в туалетную кабинку Тамтама. Потому что нужно кое-что ещё. Нужно, чтобы Андрей не узнал. *** Анфису он замечает сразу. Не потому, что она красивая – ну, наверное, красивая, да. Грудь – так вообще ого-го! Миша замечает Анфису по взгляду. Никто и никогда не смотрел на него таким взглядом. Он же, ну. Он же, навроде как, местный дурачок, да? Длинный, нелепый, беззубый дурачок. Не то, чтобы ему это совсем не нравилось. Спросить у Михи – так он гордо объяснит, что это фишка такая. Работает на образ. Он кривит рожи, подгибает верхнюю губу, обнажая гордое беззубие, демонстрирует – я не просто дурачок, я, бля, опасный дурачок! Бойтесь, прихожане, бес идёт по вашу душу. Украдкой глядит со сцены на большеглазую девчонку – а её глаза не меняются. Она так и смотрит на него с вызовом, жадно, плотоядно. Облизывает губы, улыбается. «Ты ещё трусы сними, чё мелочишься». Миша нарочно падает со сцены, вскакивает неловко, Князь тянет ему руку, но Миша, игнорируя её, взбирается на сцену нарочито асинхронно используя руки и ноги, прекрасно представляя, что в эту минуту он похож на паука-инвалида, которому злые дети поотрывали половину ног. Продолжая горланить в микрофон, он снова смотрит на девчонку. Та заливается смехом, но глаз с него не сводит. И столько в этих глазах силы, желаний, страсти, мольбы. Внезапно Миша понимает, что, ну, вот оно, получается. Вот тут его, похоже, будут… любить? Такое слово он на себя примерить не может, меняет его в голове на «хотеть». Это слово тоже не нравится, но уже не кажется таким издевательским. Может, «понимать»? Кажется, самое безопасное, но Миша-то знает, что такое – «понимать». «Понимать» — это когда Князь спрашивает, про что Миша хотел бы спеть под свою новую музыку, Миша пожимает плечами, а на следующий день Андрей приносит текст и тут Миша и понимает – про это он и хотел петь. Да, именно про колдуна, ты как вообще догадался, Княже, ёб твою мать, ты и сам, походу, тот ещё… Сранный чародей. «Обожать». Вот, что Миша видит в этих глазах. Обожание. И хочет спрятаться в этом обожании. Спрятать всю свою неловкость, неприспособленность, свои слабости, свои страхи… своё самое неправильное и мерзкое. Зарыть навсегда в этом обожании. - Я люблю тебя, - Шепчет Анфиса пару месяцев спустя, пока Миша ещё внутри неё. - Люби, пожалуйста, люби, - Невпопад отвечает Миша, целуя её грудь. – Люби меня так, как никто другой никогда не полюбит. «Другой никогда не полюбит». Глупо было, на самом деле, надеяться. Нет, если честно, в самом начале, оно, конечно, помогало. Обожание это. Миша растворился в нём без остатка. Как привык – он только получал и получал, ничего не обещая взамен. Анфиса ничего и не просила. Она и сама хотела того же – лишь любить его, обожать, превозносить. Человек ко всему привыкает, да? И вылезает наружу этот тщательно спрятанный безымянный монстр. Монстр говорит голосом лучшего друга: «А я уже сотую девочку трахаю! А ты застрял здесь и никуда ты отсюда не сдвинешься, никуда ты отсюда не денешься. Ты подохнешь в этой дыре, Мииии-хаааа, ты подохнешь здесь, а я останусь, потому что, а знаешь что? А догадайся! Потому что, Миха, ты мне не нужен! Ты никому из нас не нужен! Думаешь, мы без тебя альбом не запишем? Думаешь, такой ты охуенный панк, что без тебя и концерт сыграть нельзя? Сюрприз, ублюдок! Ты гниёшь на этом матрасе уже полгода, а альбом-то пишется!» Миша, тяжело дыша, сползает с Анфисы, смотрит в потолок и предлагает, словно бы позавтракать: - Давай умрём вместе? Расставание 2. Горшок завязывает и снова развязывает. Когда завязывает – все вокруг ходят на цыпочках, не понимают, что можно что нельзя, как вообще с ним общаться, не знают, можно ли подойти поближе, оттого предпочитают держаться подальше. А едва завязавший Миша – ёбаная граната. И все понимают, что любое неосторожное движение, не к месту сказанное слово выдернет чеку. Кроме Андрея, конечно. Этот всегда давит на мужественность. «Ты мужик или в жопе пшик?» Андрей не осторожничает. Андрей обязательно напомнит, что Миша всё это заслужил. «Ах, бедняжка, ты ничего не чувствуешь? Ну так, наверное, НЕ НАДО БЫЛО СТАВИТЬСЯ ГЕРОИНОМ ВСЕ ЭТИ ГОДЫ!». Ёб твою мать, не ори ты, бога ради, да слышу я. Понимаю. Согласен. Просто не чувствую нихуя, понимаешь да? Андрей понимает, прекрасно понимает. И мстит. И Миша это хорошо видит. Мишу, наконец, вытащили из уютного болота забвения, и Князь, конечно, не упустит шанса, всё ему припомнит. - Андрюш? – Ни на что не надеясь, пробует Миша. Князь замолкает (замолкает, ё-моё!). Миша молчит. Он и сказать-то ничего не хотел, на самом деле. Андрей вздыхает, протягивает руку и треплет Мишины волосы. - Когда ты говоришь, что всё в порядке, я верю. Я не хочу пересматривать эту концепцию. Сейчас ты пообещаешь, что сообщишь мне о… - Андрей морщится. – О проблеме. Я не прошу тебя быть паинькой, я прошу тебя не умалчивать больше проблему. Ты обещаешь? - Я обещаю. Они смотрят друг на друга и хорошо понимают такой общий пиздёж на двоих. Положим-ка этот пиздёж в наш прекрасный несуществующий мир, там ему и место. Среди упырей и вурдалаков этот наш общий пиздёж прекрасно впишется. *** В две тысячи третьем Князь впервые просит отдельный номер. Он устал. Его, конечно, можно понять. Миша бы и сам не выдержал такого долбоёба под боком. А долбоёбит он знатно, от всей души. Крушит номера, торчит, завязывает, блюёт в аквариумы, торчит, завязывает, материт организаторов, интервьюеров и ни в чём не повинный обслуживающий персонал, торчит и завязывает, разыгрывает сцены смерти, торчит и снова завязывает. Не оставляет попыток умереть. Двинуть кони. Сыграть в ящик. Освободится, наконец. Потому что внутри живёт безымянный монстр. И тянет лапы к Андрею. Угрожает. А Миша такого не допустит, конечно. Он кормит монстра героином, затыкает ему пасть, игнорирует. Но знает, что монстр жив. Что он опасен. Ни в коем случае нельзя его выпускать. Подохнет Миша – подохнет монстр. И он не оставляет попыток умереть. Миша частенько скучает по Анфисе, если честно. Для неё-то что бы он не делал – она смотрела на него. Этими своими мокрыми жадными глазами. А теперь. Теперь так на него смотрит весь дворец, весь стадион, весь театр, или где ещё они там выступают. Все они смотрят на Мишу именно так, как Анфиса – с обожанием. Только вот теперь это не ново, теперь это противно. Всё это подделка, фанатизм, обожание на грани безумия. Может, он и сам так в юности смотрел на плакаты с Сидом Вишесом. Теперь уже хуй его разберёшь. Ну, а то, что Князь спрятался от Миши в другом номере – так это даже к лучшему. К этому всё и шло. Этого Миша и добивался. Не будет мешать. Можно водить в номер фанаток, можно долбить всё, до чего дотянутся загребущие руки. Миша хрипло хохочет, сидя один в пустом номере, потягивает водку из горла, пытается читать Карда Орсона Скотта. Ничего из этого не выходит. Хохот срывает на всхлип, водка лезет наружу, строки книжки расплываются перед глазами. Он никогда не закрывал двери в номер. И сейчас не закрыл. И никто не пришёл. Никто не пришёл. *** Миша пристально следит за девушкой. У неё лицо Андрея. Это завораживает. Это сводит с ума. И это… безопасно. Впервые в жизни Миша сам подходит к тёлке. Безымянный монстр внутри сыт и доволен. Так можно, так правильно. Только так, на самом деле, и правильно. *** Через год Андрей пробивает рукой окно в тамбуре. Кровь, суета, полотенца, проводницы носятся туда-сюда, пока Князь сидит на полу тамбура, безумно хохочет, а Миша, не сводя в него глаз, боится прислушаться к себе. Мишу настолько поглощает собственное горе, что он и не пытается помочь, не пытается спасти или сделать хоть что-то. Он смотрит во все глаза, как Князь истекает кровью, и весь обращается внутрь. А внутри клокочет неназванный монстр. «Вот бы умер! Это, наверное, поможет. Если его вообще не будет. Вот, если его вообще не будет, я же смогу, ну… быть… чем? Кем? Счастливым? Вряд ли. Освобожусь? От чего, блядь, я и так свободен! Ой, не пизди, никогда ты не будешь свободен, пока Андрей жив. Будешь зависеть от его текстов, от его настроения, от его, сука, жизни и…» Пока Андрей в больнице Горшку совсем срывает этот ёбаный колпак. Как подстреленная фурия он носится по номеру, густо устеленному перебитыми стёклами. «Сбежать, падла, решил, да? Избавиться от меня хочешь? Да хуй тебе, ублюдок, это я, я сбегу от тебя сам, только время дай. Немного мне осталось. Останешься один, как мечтал, и музыка будет только твоя, и тексты твои сраные, и никаких торчков под боком, да, Андрей? Так ты хочешь, да? Ты признайся, мразь, просто, бля, в лицо мне скажи! Хули ли ты думаешь, я не понимаю нихера, да? Всё я, бля, понимаю». Выдыхается, оседает прямо на пол, усеянный осколками, спиной упираясь в кровать. «Ты не смеешь, не смеешь так со мной поступать. Ты не можешь мня бросить. Ты не бросишь меня, понял да? Я же… как я без тебя?» Обрывает сам себя на полумысли, получувстве. Здесь запретная земля. Территория неназванного монстра. Если долго всматриваться в монстра – он обретёт имя. А Мише это не нужно, никому это не нужно. Миша хватает с пола кусок стекла и методично чертит кровавые линии на левой руке. Иногда монстр так разрастается, что носить его в себе становится мучительно тяжело. Тогда его нужно выпустить. Миша чувствует, как с кровью выходит и боль. Как с каждым порезом становится легче дышать. Он откидывает голову на кровать за спиной и, наконец, успокаивается. Вернувшись в Петербург, Миша снова развязывает. Расставание 3. Андрей всё больше отдаляется. Смотрит устало и раздражённо. Да подавись, на самом деле. Хочешь так – пусть будет так. Всё равно никуда ты не денешься, всё, считай, повязаны мы на всю жизнь. И чё не нравится? Нет, ты скажи! Ты ж хотел, чтоб я был чистый – ну вот, чистый. И чё ты рожу кривишь теперь? Нет, Миша, конечно, птица гордая. Что он, уговаривать будет? Да хуй ты угадал! И Миша старательно переключается на «я». Сам уже и не помнит, когда оно было-то это «я». Всю жизнь же «мы, мы, мы». Непривычно. И не нравится, конечно, что скрывать… Сука, опять сранное «мы» проскочило! - «Мы» - я имею в виду «я», я за тебя не говорю! Всё, всё, не переживай, Андрей. Отдельно ты, отдельно. Как хотел. *** - Мих, ты всё твердишь, что умрёшь тем же, кем был в двадцать. А ты уже не тот человек. Не тот, с кем я подружился, с кем мы придумали всё это. Я смотрю на тебя и больше не вижу тот, параллельный мир. Не могу тебя рисовать, не могу о тебе написать. Видеть не могу. Ты выглядишь как мой самый близкий друг. Но больше им не являешь. Будто кто-то чужой влез в это тело вместо Михи и кривляется. - Все взрослеют. - Не пизди, а? Ты не взрослеешь. И никогда не будешь. Того Миху забрал героин, - Андрей проглатывает «от меня» и оседает в кресле. – И остался только Горшок. - Говоришь со мной как с покойником… Так что ж ты со мной возишься, а, Княже? – Горько спрашивает Миша, крутя в пожелтевших пальцах сигарету. Князь недолго молчит и отвечает честно и безжалостно: - А я не знаю, Мих. *** В доме пусто, и Миша воет, не стесняясь. Методично режет себя. «Больше не тот человек. Не вдохновляю больше». Зарубка. «Да я же ради тебя…» Зарубка. «Героин забрал… Ага… Ради тебя же этот героин…» Зарубка. «Чтоб держаться от тебя подальше, понимаешь?» Зарубка. «Чтобы монстр этот тебя не беспокоил, не лез к тебе, ничего ты не понимаешь…» Зарубка. «Рисовать не может. Написать не может. Видеть не может…» Зарубка. «Не тот человек. Не тот человек. Не тот человек. Видеть не может. Не тот человек». Наказать, наказать себя. За то, что не тот человек. За то, что не вдохновляет. За то, что только мешает. За склоки, ругань, дебоши, героин, за сольник Князя, за свой сольник, за соперничество, за Акустический и за все песни, записанные без Миши, потому что Миша торчал, за детские обиды, за героин, за то, что не тот человек, за героин снова, за не тот человек, не тот человек не тот человек не тот человек не тот человек… *** Теперь они ходят на интервью отдельно. Непривычно. Как тогда, на концертах в Тамтаме. Когда Князь был в армии. Миша старательно отвечает на вопросы журналистов впервые понимая, что никто не остановит, когда его занесёт. Никто не остановит, когда он, забывшись, начнёт покрывать людей хуями целыми сословиями. Миша теперь сам за себя отвечает. Когда такое было-то, на самом деле. Непривычно. Неприятно. Не нравится. «Всё образуется. Мы повязаны. Навсегда повязаны, чтобы не было». В очередном гастрольном городе Миша привычно выпускает наружу неназванного монстра, расчертив грудь разбитой бутылкой. А на следующий день назло себе бьёт первую букву его имени прямо на сердце. Монстр ликует. Расставание 4. - Да не травите душу, суки, - Без стеснения кричит Миша на музыкантов. Какая падла вообще догадалась, что будет уместно сыграть песню Андрея? Твари. Первый концерт без Андрея, он… Не такой как в Тамтаме. Потому что тогда Миша знал, что Князь вернётся, обязательно вернётся. «И сейчас вернётся. Куда он денется, ё-моё. Запишет ещё один сольник сопливых песен и вернётся. Как пить дать вернётся. Мы повязаны. Мы навсегда… да?» А тело всё также ищет Андрея на сцене. Поворачивается рефлекторно то вправо, то влево. Пусто. «Вернётся, точно». *** Миша возвращается домой через силу, через «не хочу». Ольга открывает дверь, улыбается ему этим своим… андреевым лицом. Миша разглядывает её. Вот она крутится вокруг него. Вот садит за стол. И всё что-то пиздит-пиздит. Миша, не притронувшись к еде, встаёт из-за стола и сообщает откровенно и не стесняясь выражений: - Как же мне остопиздело твоё лицо. Видеть его не могу. Он уходит из дома. Его не волнует, что она там подумает, почувствует. Да насрать на самом деле. Потому что она всегда была лицом. Только лицом. И сейчас он это лицо видеть не может. Невыносимо это. Это суррогат. Подделка. Напоминание, что Андрея рядом нет. Ольга обессмыслилась. А значит, нахер её. Монстр внутри стонет и скребётся. Боль отдаёт куда-то в рёбра. Привычная боль. *** «Он вернётся». Надо же, встретились! Встретились. Обнялись. Почти, уже почти. Он точно вернётся. *** - Миш, ты же не думал, что Андрей всю жизнь будет под тебя стелиться? «Стелиться? Что за чушь? Когда такое было-то? При чём тут… Мы же вместе, мы повязаны, при чём тут… Стелиться? Он, что, он это так видит? Вот эту нашу… Это судьба, да? Как это «стелиться»? Мы же друзья, да? Мы друзья. Друзья же, ну. Это же нормально, да? Ну там, ссорятся, мирятся, силами меряются, обзываются по-всякому, выручают друг друга. Так же? Разве не так всё было? Я, что, я неправильно помню? Андрей, он… он «стелился»? Я, что, тиран какой-то, ё-моё? Нет, погоди-погоди, это же он меня бросил! Он меня предал! Получается, потому что… я его заставлял, да? Получается, он «стелился»? Не друзья мы никакие, да? Друзья так не поступают, да? Не заставляют, получается, «стелиться»?» Он не вернётся. Он не вернётся никогда. Потому что с друзьями так не поступают. И потому что ему некуда возвращаться. Потому что я «не тот человек». С «тем человеком» он дружил. А я… я – «стелиться». Вот так оно теперь. Вот так. Он не вернётся. Миша развязывает. В последний раз. *** Перед смертью вся жизнь проносится перед глазами? Бред какой. Перед смертью перед глазами только самое важное. Вот Андрей, молодой, дурной, в этой своей расписной рубашке, пучит глаза и читает с выражением: «Когда ж над старою могилой с блестящей тростью золотой в обличье всей нечистой силы возник никто и никакой!» Если долго всматриваться в монстра, он обретёт своё имя. На последнем вдохе, улыбаясь, Миша шепчет: «Андрей».