Приударный фест

«Я не скучаю, я не страдаю». Андрей приехал в мастерскую глубоко за полночь. Она располагалась в заброшенном здании Петровской эпохи, занавешенном нелепыми портянками с нарисованным фасадом. Таких зданий – старых, забытых, никому не нужных – в центре Питера десятки. Чем-то напоминает их старую репточку на Миллионной. Об этой мастерской не знала ни одна живая душа. Андрей чрезвычайно трезво понимал, что ничего здорового, нормального в этом нет. Он с чистым удовольствием делился со всем миром своей любовью к Мишке – в стихах и песнях, в 3D-моделях, клипах, старых архивных фото и видео. Но кое-что – кое-что было слишком. Эту грань Андрей возвёл для себя сам. Ту грань, за которой любовь к Мише приобретала фанатичный оттенок поклонения. В центре небольшой мастерской возвышалась статуя Михи в полный рост. Андрей без малого четыре года доводил родные черты лица и тела до совершенства. Миша был изображён молодым, тридцатилетним, с мягкими волнами ухоженных волос и аккуратной эспаньолкой – Андрей всегда хотел, чтобы Миха пережил свои тридцать ещё раз, только теперь уже честно, трезво, обдуманно. Сегодня статуя была окончена. Вглядываясь в беззаботное лицо Михи, Андрей тяжело осел на пол. Почувствовал в горле комок, глаза наполнились влагой. Погрузившись в горе и отчаяние, Андрей так и смотрел на Михино лицо, вцепившись в каменный подол плаща, и бормотал тяжело и бессвязно: «Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста…» Может, и это ненормально: культивировать образ погибшего друга во всеуслышание, радуясь каждому новому причастному. Только нельзя же отрицать: они приходили. Каждый новый фан, единожды узнав о Михе, услышав его голос, взглянув в эти огромные, напитанные тьмой глаза, очаровывался безвозвратно. Будто Андрей лично приходил к каждому и бережно вкладывал в их сердца любовь к Михе. Андрею и самому становилось легче. Словно причастившиеся забирали себе частичку его боли. Жаль, колодец этот был поистине бездонным. Очередной концерт памяти прошёл, как всегда, отлично. Да, саднило внутри нещадно, когда записанный Михин голос бархатно вытягивал «Воспоминания о былой любви», но Андрей за годы таких концертов привык игнорировать скребущую в сердце тоску. Он ощущал почти физически, как тоска эта разлилась по всему стадиону, обволокла, поглощая, каждого зрителя и музыканта. Семь тысяч человек, скорбящих одновременно и отчаянно, глядя на исполинский баннер с Мишиным лицом на сцене. Андрей мысленно поблагодарил каждого присутствующего. После концерта расходились молча. Удивительно, но такое ритуальное поклонение душу никому не облегчало. Напротив, потеря ощущалась ещё более невыносимой. На концерте это зудящее чувство будто выходило из него, проходило по каждому тоскующему и, напитавшись чужим горем, возвращалось в сердце Андрея, отяжелев до сбивающего с ног чувства утраты. Агата, дай ей бог здоровья, никогда не спрашивала, куда Андрей уходит после концертов на годовщину Мишкиной смерти. И он, конечно, никогда не рассказывал и не расскажет. В мастерской снова перегорели лампочки. Лишь одна продолжала брезжить тусклым светом. Андрей с порога упал на колени перед Михиной статуей и дал волю горю. Наконец предоставленный самому себе, он беззастенчиво выл, захлёбывался, срывался в горестный рык, то наливался злостью и отвращением к самому себе, то отпускал себя снова и заходился в оглушающих самого себя рыданиях. И бормотал, бормотал безудержно, сам не понимая, кого умоляя: «Пожалуйста, Миш, пожалуйста… Пожалуйста». Андрей и сам не знал, о чём просит, но продолжал просить. Не сразу сквозь пелену обречённости он почувствовал, как камень крошится под его пальцами. Его прошил испуг: он потратил на скульптуру долгих четыре года работы, он не мог, не мог так ошибиться. Андрей вцепился в уголок плаща. Свет последней рабочей лампочки не добирался до подножья статуи, но под пальцами Андрей явственно почувствовал ткань. Слух резанул лёгкий стук осыпающейся каменной крошки. «Он… шевелится?» По статуе прошла дрожь. Один раз. Второй. И Миха разразился кашлем. Внезапно и громогласно, от всей души отплёвываясь, как он делал при жизни, мучительно избавляясь от скопившейся в бронхах мокроты. Он рухнул на колени, продолжая плеваться, заметил наконец потрясённого Князя и просипел в узнавании: - Андрюха? - М… Миха? Поражённого Андрея вдруг накрыло волной удушливого стыда. Объясниться в такой ситуации возможным совсем не представлялось. - А что… Миха огляделся. Тёмное подвальное помещение, уставленное гипсовыми слепками, кусками камня, целыми наборами каких-то скребков и лопаточек. И в довершение – мигающая лампочка под высоким потолком. Миха уставился на Князя. Ну да, объясняйся, как же. Если б это было просто. - Я не знаю, я не понимаю ничего, - Андрей честно ответил на невысказанный вопрос и твёрдо решил придерживаться этой политики. Миша оглядел себя. Рассеянно стряхнул с рукава старого плаща каменную крошку. А плащ-то действительно старый. Тот самый, который он лично сдал в Castle Rock сто лет назад. До Михи добралось внезапное узнавание похожего сюжета. Он неверяще уставился в непроницаемое лицо Андрея: - Ты… - и взвыл, громыхая на всё крошечное помещение мастерской. – ТЫ ИЗ МЕНЯ ГАЛАТЕЮ СДЕЛАЛ?! Андрей сглотнул. «Я ж не знал» - вертелось на языке. Да, это правда, он не знал. Но штука в том, что он надеялся. Как же сильно он надеялся!.. На всех богов и людей, на высшие силы, он был заранее согласен на любую самую нелепую эзотерику, лишь бы надеяться, лишь бы ждать. Только эта надежда и заставляла его как-то жить, переваривая день за днём собственное прошлое, как самую восхитительную сладость. - Мих, - не зная о чём попросил Князь. - Да ты совсем конченый?! Миха вскочил на ноги, продолжая бесноваться. Для едва воскресшего энергии в нём было хоть отбавляй. Он принялся охлопывать своё новенькое тело, сбивая остатки камня. - Так, я понял, ты без меня с катушек слетел конкретно. - Мих, - снова позвал Андрей почти жалобно. Миша уставился на него сверху вниз. Вздохнул, наконец смирившись. Кто знает, что он сам учудил бы, уйди Князь раньше него. Миша протянул Андрею руку, помогая подняться. И впервые за долгих десять лет они наконец обнялись. Андрей, не поднимаясь на цыпочки, припал к Михиной груди, жадно вслушиваясь в стук сердца. Оно билось, билось! Отстранившись, он, не стесняясь, принялся шарить по телу Миши, просто убеждая себя – да, живой. Это невозможно, этого не может быть, но да – Миха живой. Миша прыснул, когда Князь прошёлся беглыми пальцами по его рёбрам. - Ну щекотать-то зачем, ё-моё! Андрей счастливо рассмеялся. - Слушай, а как, а куда нам теперь… ну. Обращаться, что ли? - Куда обращаться, Мих? - Ну, я ж не знаю, как ты это натворил. Только должна же быть, на самом деле, цена какая-то у этого охуительного аттракциона? Вот тут Князь, конечно, не подумал. Он восхищённо присвистнул: - А ты больно умный после воскрешения стал! - Это ты больно тупой, - парировал Миха. – Так чё? Ты сам-то в курсе, как меня начародеил? Андрей виновато пожал плечами. Честно говоря, за все эти годы беспочвенной и глупой надежды он ни разу не задумывался о цене или способе. Он в основном… - Я в основном молился, - смущённо промямлил Князь. Миха расхохотался. Ему бы, конечно, такая глупость и в голову не пришла. Андрей же внезапно помрачнел и начал сбивчиво: - А ты… Мих… Ты чувствуешь… - Я чувствую, что ты – тот ещё сопливый романтик, Андрюш, - перебил Миха, снова заливаясь заразительным лающим смехом. - Да я же… - поморщился Князь. – Ты чувствуешь… тягу? - К матушке-земле? Да вроде попустило. - Дурень. Я говорю, ширнуться хочешь? Миша застыл, старательно прислушиваясь к себе. - Как тебе сказать. Я же всё помню. А когда помнишь – ширнуться хочешь всегда. Андрей напрягся. - Ты меня с того света вытащил. Думаешь, я смою это в унитаз? Князь медленно кивнул. Миша продолжал смотреть на него ласково, лучась почти юношеским задором. Цена? Может быть. Андрей, вообще-то, на всё согласен. Только чувствует, что ничего с него не потребуют. Он свою цену заплатил с лихвой – этой страшной, больной, изматывающей любовью, заключённой в десяти годах пытки одиночеством. Он заплатил этой любовью и за Михину смерть, и за новую жизнь. Это чувство, способное вдохнуть жизнь в безмолвную статую, вернуло ему Миху. И Андрей пообещал себе больше никогда не закрывать глаза. Принять всего себя целиком, вместе с этой любовью. И, конечно, сделать всё, чтобы заслужить ответное чувство.