Приударный фест

В голове было вязко. Мысли не успевали вербализоваться, так и текли одновременными потоками образов, сменяясь друг другом, наслаиваясь, спотыкаясь одна о другую неспешно, тягуче. Вот старая точка на Миллионной, Балу, сжав в зубах давно потухший бычок, обрывает струну в особенно удачном месте рифа. Вот Поручик самозабвенно лупит по кастрюлям настоящими барабанными палочками – спасибо, хоть на палочки карманных денег хватило. Вот задержался на мгновение перед мысленным взором знакомый силуэт с отросшими выбеленными лохмами. Миша зацепился за образ, с удовольствием раздражаясь. Вопрос журналистки он прослушал. Да и нахуя вообще слушать куриц, ясно же. - Не ну это разве поэзия, ё-моё!.. Горбуны эти, ослы, понимаешь, да? Детский сад, на самом деле, понимаешь, да? Журналистка с натянутой улыбкой едва заметно вскинула брови. Интересный, конечно, ответ на дежурный вопрос: «Как вам наш город, довольны ли погодой?». Однако, журналистка считала себя профессионалом своего дела, к тому же, лично заинтересованным в беседе человеком. В сумочке у неё лежал CD любимого альбома «Театръ демона» и смиренно ждал своего часа. В наступившую эпоху айдопов CD был скорее мерчом, нежели настоящим музыкальным носителем, но квадратные странички пластинки, содержащие вымышленные досье на всю группу, были любовно перечитаны ни один десяток раз, и более подходящего для автографа сувенира просто не было. - А вы же утром приехали? Как вам погода? – журналистка смело пошла на второй заход. Миша честно выслушал вопрос, так же честно его не услышал, зато услышал издевательское: «И далеко ты без моих ослов уехал?» от мысленного образа Князя. - Да этих поэтов, веришь, пруд пруди! Я охренел! Показываю, значит, двух этим… ну, в Тодде, понимаешь, да? Показываю им музыку, ну, на рыбе, как с Андреем, да, а они – раз-раз – десять минут и текст готов! Понимаешь, да? А он мне, блядь, сколько месяцев «Воспоминание» писал, ты знаешь? А я вот знаю. Ну и скажи мне, нахер оно мне надо, да? Журналистка прикусила губу. Обернулась на оператора. Тот растеряно опустил камеру. Нет, понятно, материал – огонь! Михаил Горшенёв в абсолютно неадекватном состоянии всё ещё упоённо поливает помоями бывшего лучшего друга. В любой другой ситуации она бы схватилась за такой сюжет как любая уважающая себя «акула пера», но сейчас… «Театръ демона» жёг бедро прямо через кожу сумки, зажатой между ногой и ручкой стула. Ну и ладно. Кому в полумиллионном дальневосточном городе могут понадобиться скандальные статьи? В остальное время её работа состояла исключительно из восторженных жизнеописаний местных пенсионеров и происшествий на дорогах. «На перекрёстке Ленина и Карла Маркса жигули поцеловал жигули! Встретились два одиночества!». Тот самый уровень скандала для жителей дальнего востока, сплошь рассекающих на японцах. Что ж, не жили кучеряво, нечего и начинать. Она сделала знак оператору. Тот поколебался, но вид невменяемого респондента надавил на больную точку – прямо сейчас его сын в очередной заявке пытался побороть своих демонов. Мужчина поспешил зачехлить камеру и покинуть помещение. Требовалось курить. Понять состояние Михаила он мог, а вот смотреть на него – не очень. Журналистка убрала микрофон и пригляделась к Михаилу. Он весь обратился внутрь, перестав даже делать вид, что слушает и замечает что-то извне. Глаза ошалело уставились в точку, кисти рук без конца теребили друг друга. Она осторожно положила ладонь на беспорядочное переплетение пальцев. Миша вздрогнул и сфокусировал на ней взгляд. Очнулся внезапно и, почему-то, видимо, в прошлом: - А, погода? Да нормальная, ё-моё, как везде. Весна же. Грязь, на самом деле. - Миш, - вкрадчиво начала журналистка, - хотите поговорить об Андрее? Но Миша уже вернулся внутрь, где Андрей измывался над ним и его тоской, тыкал пальцем и хохотал. И всё повторял без конца, насколько Миха ему не в кассу. Как долго Андрей мечтал свалить от него на все четыре, лишь бы рожу его эту Михину не видеть больше ни дня в жизни. Всё пиздел и пиздел, и ржал, и улюлюкал и подначивал и глумился и потешался и… и… - Да никуда он, блядь, не уходил! – взревел внезапно Миша, подпрыгнув с кресла, - я его выгнал, я, понимаешь, да? Эти… зёрна от плевел, знаешь такое? Вот он – плевело это… плевло… хуйло, блядь, понимаешь, да? Журналистка с жалостью смотрела на него снизу вверх. Она бы испугалась: мало ли на что способен невменяемый панк с пугающим прошлым. Но вся его агрессия была направлена сугубо внутрь, куда самому ему было не добраться. Он грузно осел обратно в кресло и примолк, прислушиваясь к своим демонам. - А вы говорили ему? Миша вдруг сфокусировался на журналистке, изумлённо обвёл небольшую студию и, кажется, даже вспомнил, где и по какому поводу находится. - Что говорил? - Что так сильно скучаете? – не веря в удачу закончила журналистка. Миша через силу расхохотался, но она явственно услышала среди лающих звуков отчётливые всхлипы. - Да кто скучает-то, кто скучает, слышь, курица, ты чё себе напридумывала, ё-моё? Журналистка прикрыла глаза, напомнив себе о профессионализме. Но, вернувшись к Михаилу, вынужденно констатировала, что тот отъехал обратно, в тюрьму своей головы. «Видел, да? Всем видно, всем, блядь, видно, как ты тут с ума сходишь. Думаешь, незаметно никому, да? Спрятался за злостью и ненавистью и все схавали, да? Сранный синяк. Ёбанный торчок. Посмешище, господи». - Чё ж ты-то не замечаешь, Андрюх? – прогундосил Миша и поник головой. - Миш, - тихо позвала журналистка на пробу, - Миша? Он поднял на неё мутные глаза. Услышит или нет? - Знаете, что такое «каминг-аут»? - Кого? – растерянно переспросил Михаил. - Ммм… У вас бывало, что любите кого-то так сильно, что любовь скорее во вред, а не во благо? И сами с ума сходите, и любовь свою сводите? - У кого не было, - уклончиво ответил Михаил, уперевшись глазами в связку своих рук. - Вот в таких случаях молчать и не нужно. Нужно признать, понимаете, да? – она смутилась, запнувшись о случайного Мишиного паразита, но продолжила, - и вся ваша жизнь изменится тотчас. Если вы признаетесь в этой любви. Громко. Иногда это просто нужно. Признаться, - и добавила уже сознательно «зеркаля», - понимаете, да? Михаил остановил на ней мрачный взгляд немигающих глаз. «Кого эта курица учить вздумала? И чё она несёт вообще? Чушь какую-то, ё-моё, а должна бы – яйца». Миша усмехнулся. Намёка он не понял. В целом, не разобрал, к чему курица толкнула такую нелепую речь. - Камин в ауте? – переспросил, лишь бы поддержать диалог. Он же на интервью, как никак. - Каминг-аут, - поправила журналиста. «Дура, блин, не просекла даже, что над ней стебутся». Журналистка просекла. Просто, как профессионал (о чём не уставала напоминать себе со всем имеющимся запасом терпения), не отреагировала на провокацию. Она глянула на наручные часы. Время интервью подходило к концу. Скоро в тесную комнатку ворвутся директоры, музыканты, ещё бог знает какие заинтересованные лица, растащив и без того расхлябанного Михаила на крошечные совсем недееспособные кусочки. Мда, в редакции, конечно, настучат по шапке за неготовую передачу «Тет-а-тет», но это дело поправимое. А вот насколько поправимый перед ней человек – вопрос сложный. Она решительно сменила тактику. Не работает пряник – сработает ремень. Наклонилась, пристроив локти на колени, спустила с себя весь лоск и спесь успешной женщины, коротко, но звонко шлёпнула по щеке Михаила ладонью («Не страшно, не страшно, нет, не вломит, нормально, так надо»). Миша оторопело уставился на неё, не в силах переварить произошедшее кощунство. «Пользуйся моментом!» - Слушай сюда, Миша. Эта твоя любовь тебя убивает. Ты умираешь прямо сейчас, у всех на глазах. И сам это прекрасно видишь и понимаешь. Так хочется сдохнуть – ладно, как я погляжу, никто особо и не против. Но подумай, в каких обстоятельствах ты оставляешь эту свою любовь. Твой любимый человек никогда не узнает, что все эти годы был любимым. Зато всю жизнь будет лелеять чувство вины. Ты такого для него хочешь? Миша молчал, буравя журналистку ошарашенным взором. Услышал? Нет? - Каминг-аут, Миша, — это когда ты признаёшь, что не являешься безусловным сторонником, скажем так, традиционных ценностей. И, как правило, вслух, громко, так, чтобы все слышали и поняли – ты себя за это не порицаешь и другим не позволишь. И знаешь что, Миша? От тебя этого никто не ждёт. Потому что ссыкло ты, Миша. Миша вздёрнулся, подобрался, но она его опередила: - Ага, курица, как скажешь. Давай так: никто не ждёт от тебя решительных действий. Начни с того, что поговоришь с тем человеком из твоей головы, с которым ты разговаривал сегодня вместо меня. Начни с этого. Поговоришь с ним – может быть, сможешь поговорить с его прототипом. Помни, Миша: когда ты умрёшь, он не узнает, что ты его любил, он лишь будет всю жизнь корить себя, что не уследил, не уберёг, сделал что-то не так. Пока Горшенёв не опомнился, она поднялась со стула, прихватив сумочку. - И автограф мне от такого ссыкла не нужен! И ретировалась, вслушиваясь в бешено стучащее сердце. Миша всматривался в распахнутую дверь студии. Первую половину тирады журналистки он не услышал, поскольку Князь из головы ржал как полоумный над разнузданной пощёчиной, вторую половину просто не понял. Образ Андрея в голове сменился картинкой из детства, где мама ставила на стол два полных тазика едва зажаренных пирожков. Лёшка на стуле напротив счастливо впивался молочными зубами в пирожок с капустой, а Миша, как старший и, значит, более смышлёный брат, хватал из другого тазика пирожок с луком и яйцом. Немедленно обжёгшись, с досадой смотрел на заливисто смеющегося братишку, которому хватило ума взять снизу чашки. Миша поулыбался своим мыслям, очнулся, и крикнул вдогонку давно исчезнувшей журналистке: - Слышишь, курица! Так а чё там с камином-то?