я болен тобой

За неделю юноша постепенно привыкал к тёплой постели, пахнущей чем-то до чистоты свежим, к завтракам, приготовленным рыжеволосым, к книгам, что он мог брать из домашней библиотеки, зачитываясь ими изо дня в день, частенько не выходя из комнаты, что начинало настораживать и страшить Альбуса, который беспокоился за самочувствие своего подопечного, боясь, что может оступиться, сказать лишнего или наоборот, слишком мало. - Есть какие-то запреты на то, к чему не стоит прикасаться? – спокойным тоном спросил Геллерт, стоя рядом с обувающимся Дамблдором. - Нет-нет, - пробормотал врач, - весь дом в твоём распоряжении. – улыбнулся он, а в голове промелькнула очередная мысль о кухонных приборах, среди которых были и ножи, но быстро успокоив себя, хотя бы скрыв внешнее беспокойство, он добавил. – Я думаю, что буду часам к пяти, - в комнате воцарилась небольшая пауза, - может быть к шести. – на лице сверкнула очередная ухмылка, а дверь в скором времени пропустила сквозь себя парня, направляющегося на работу. Гриндевальд с пустотой в мыслях, медленно ходил по дому, заглянув в гостиную, в которой расположился большой диван, а по его бокам и пара кресел, небольшой столик, и шкаф, открывать который он не решился, считая это уже перебором, поэтому он направился дальше. Пройдясь по всем помещениям, не прикоснувшись даже к ручке двери комнаты голубоглазого, и не одарив вниманием игровую, он вернулся к себе, вновь открывая книгу, по-прежнему стараясь ни о чём не думать. Размышления о том, что суетящийся на кухне Дамблдор выглядит ещё очаровательнее и в самой, что ни на есть, большей степени похожим на себя, словно его душа совмещала в себе две стихии, врачевание и кулинарию, просто не могло не вызвать теплящееся чувство где-то в груди. Улыбку вызывали его привычные слова о состоянии юноши, когда на фарфоровом лице проскакивали нотки тревожности; вопросы о книгах, что он глотал будто воздух, так необходимый для работы организма; новых томах, которые он хотел бы прочесть, о чём так заботливо спрашивал владелец дома. После этой недели стало казаться, что светловолосый всё ещё опускается на дно лазурных глаз, утопая в их доброте и заботе, казавшейся до широкой улыбки на лице искренней, причиняя боль несбыточной взаимности чувства влюблённости, что ближе и ближе подкрадывалось к сердцу Геллерта. Время чуть перевалило за полдень, когда книга была отложена на стол, а юноша тихо стал ложиться на кровать, утыкаясь носом в плед. Сон вскоре забрал Гриндевальда в своё королевство, не желая видеть грустный взгляд разномастных стекляшек. - Ты давно вернулся? – потирая глаза, сонно спросил юноша, стоя в дверном проёме комнаты медработника. - Нет, - улыбнулся он, - минут двадцать назад. – стопка бумаги, взятая несколько мгновений назад в одном из ящиков стола, была опущена на столешницу. Альбус что-то сказал про ужин, в ответ на что получил несколько «угу». Услышав шаги, что удалялись, спуская их хозяина вниз по лестнице, юноша решил тоже спуститься на первый этаж, что вскоре и сделал. - Я заезжал в ателье, - не оборачиваясь начал Дамблдор, беря в руки кухонную дощечку, - и забрал твои вещи. – проговорил он, взглядом указывая на пакет на одном из стульев в столовой. - Спасибо тебе. – мягко проговорил всё ещё не отпрянувший от дрёмы голос, обладатель которого прошёл дальше в помещение, оставляя межкомнатную арку пустовать. Медные локоны, что обычно практически касавшиеся плеч, были собраны в быстрый, неопрятный хвост, что так хотелось перевязать, забрав от лица надоедливые пряди, частенько поправляемые врачом, а к нему самому подойти, обняв со спины, опустить голову на его плечо, наблюдая за размеренными движениями рук, чувствуя чуть ли не плюшевую, приятную ткань свитера, которой будут касаться тонкие пальцы, легонько прижимая к себе. Все эти мысли заставили немного затрясти головой, в попытке от них избавиться, поэтому разноцветные радужки, перевели свой взор на высокие окна, в паре метрах от их обладателя, рассматривая едва виднеющиеся очертания деревьев на заднем дворе, пока в помещении слышался звук удара какого-то металлического прибора о, кажущейся хрупкой, посуду, разрезая густую, тяжёлым грузом ложащуюся на плечи тишину.