Аперитив

С каждой прошедшей минутой Чуя чувствовал себя все хуже. Его сознание было будто в стороне от происходящего, но оно застыло там, оставив его запертым внутри абсолютно бесконтрольного тела. Время растекалось в пространстве: вспыхивало то светом ламп, то жаром под кожей, то звуком горячего дыхания, заглушающим громкую музыку. Он не чувствовал собственных пальцев, сжимающихся на крепких руках — они казались невероятно легкими, почти фантомными, и он даже не был уверен, сжимает ли он ими вообще что-то. «Жарко… Что случилось? Надо… что-то… как чертовски жарко…» — он пытался сдвинуть ход мыслей с мертвой точки, но думать сейчас оказалось так же невозможно, как и шевелить руками. «Горячо…» Тяжело вдохнув, он на мгновение будто вынырнул на поверхность, но затем его снова накрыло волной жара. Руки Дазая оказались под поясом его джинсов; вздох застрял у него в горле. «Нет. Нет-нет-нет-нет, нет» — отвернув голову, он попытался сфокусировать взгляд, но попытка отдалась предупреждающей тяжестью в голове. Соображать тоже становилось невыносимо. «Это не… неправильно. Что-то не так». «Еще ниже…» «Не останавливайся…» «Хватит». Чуя снова дернулся, вырываясь от поцелуя в шею, с последними силами сжимая пальцы на чужих руках и ненадолго останавливая все их действия. Взгляд прояснился. В эти секунды его вдруг осенило. — «Молот», — выдохнул он и уставился перед собой, больше не сопротивляясь навязчивым ласкам; его голос дрогнул, лишенный последних сил, и прозвучал тихо и почти… на грани отчаяния, — вы споили мне вино с водкой. Поэтому его эффект сказался так незаметно и быстро: водка не чувствовалась за мягким вкусом вина, но обезвоживание от него она усиливала десятикратно — эта комбинация за считанные минуты высасывала из тебя все жизненные соки. Хотелось просто опрокинуться назад и отдать себя в руки Дазая. Не было сил сопротивляться. Не было сил думать о том, хотел ли он этого. Он не чувствовал ничего, кроме слабости и жара во всем теле. Но все-таки он снова усилием воли отстранился. — Хватит, — он говорил настолько твердо, насколько позволяло его состояние, но в результате все равно звучал очень слабо. — Дазай, остановись. Сзади его только обняли крепче. Чуино сопротивление ничего не стоило Дазаю — он продолжил, прижимаясь щекой к его щеке. — Ты проиграл, — шепнул он, и его руки снова оттянули джинсы. На этот раз у Чуи не получилось его остановить. Его кожа полыхала повсюду, словно пожар, и каждое прикосновение к ней отдавалось разрядами тока по всему телу. Он был весь окутан другим человеком — его запах, дыхание, возбуждение — все это стягивало тугой узел в животе. От движений пальцев снизу становилось настолько горячо, что внезапно на второй план отошло все, что он чувствовал до этого. Сейчас все его мысли и ощущения неотрывно следили за действиями этих пальцев: Дазай скользил по низу живота, вдоль косых мышц; его руки подлезли под ткань белья, нырнули еще дальше, огладив нежную кожу у основания бедер… — Даз… А-ахх!.. — пальцы обеих рук обхватили член, и Чуя подался вперед, с трудом подавляя дрожь. С этого момента все его и без того слабое существо распалась на тысячи кусочков и поверглось в хаос. Он не мог сдержать ни рваного дыхания, ни тихих стонов, ни жгучего жара — и все это от простого прикосновения. Когда ладонь Дазая огладила его головку и начала двигаться, Чуя с дрожащим вздохом откинулся назад, прижимаясь к его груди. «Нет. Так нельзя». Ему было так хорошо. Почему-то сейчас, за считанные минуты, все его тело спичкой вспыхнуло от возбуждения. Он всегда был падок к этому, когда напивался; но именно в эту ночь держаться было просто мучительно. Либо дело было в этом проклятом коктейле, либо… — Давай продолжим наверху, м-м? — мягкий баритон возле его уха будто прошил его тело насквозь, и даже сам Дазай ладонью почувствовал, как это подействовало на Чую. Он не знал, сколько самообладания ему потребовалось, чтобы под ритмичными действиями другого человека между своих ног отыскать в себе толику сознания и выдавить в ответ: — Хватит, — волны жара опаляли его живот изнутри, добирались до груди и отплывали обратно — но делали это так быстро, в такт ритму, что становилось невыносимо. Голова начинала кружиться. — Прекрати, Дазай. Глаза Чуи были закрыты, и оттого все остальные чувства обострились вдвое. Горячий шепот, с которым к нему обратился Дазай, казалось, выбил из головы последние мысли о сопротивлении: — Ты хочешь, чтобы я прекратил? Чуя почти до крови закусил нижнюю губу, но все его тело онемело настолько, что он едва ли почувствовал боль, и даже это не смогло его отвлечь. У него не было никаких других вариантов, кроме как утонуть в поглотившем его возбуждении. Они находились в достаточно отдаленной части клуба, но все равно были на людях, так что Дазай не стал стягивать с него одежду. Его руки двигались под тесной тканью джинс: когда пальцы скользили вниз, открытая головка терлась о ткань изнутри, и когда они поднимались, Чуя чувствовал поверхность его запястья на своем члене. Все внутри было мокро, грязно и горячо, и с каждой прошедшей секундой темп становился все быстрее, а ощущения ярче. — Не думай об этом. Слушать его голос становилось все более невозможно, потому что из головы все вытиснилось одним животным инстинктом. Животные не слушают слов. Они тают в реакциях собственного тела и подчиняются заложенной в подкорке программе: больше, быстрее, ярче, пока пальцы не начнут бесконтрольно дрожать, а затуманенные глаза не закатятся наверх. Стимуляция снизу становилась интенсивнее. Другая рука спустилась, оглаживая у основания ствола; раскрытой ладонью Дазай обхватил бедро с внутренней стороны и сильно сжал пальцы. — Просто расслабься. Непрекращающиеся движения одной руки не оставляли Чуе шанса даже отдышаться. Он задыхался, уже не в силах напрячься ни одной мышцей тела, тогда как горячая влага между его ног с каждым скольжением сводила с ума звуками и расцветающими от нее ощущениями. Дазай другой рукой подтянул его чуть выше — поднял бедро, которое держал, наверх, тем самым раздвинув Чуе ноги. В таком положении удовлетворять парня было намного удобнее — тот лишь сильнее откинул голову, полностью оказываясь под чужим контролем. — Все еще хочешь, чтобы я остановился? — вкрадчиво спросил Дазай, быстро двигая рукой. Это было мучительно. О каких мыслях могла идти речь, когда Чуя с трудом держал себя в сознании? Ему было жарко, и этим жаром горело все тело, и остановить это было невозможно, и каждая с трудом выдавленная из себя реакция, казалось, делала только хуже. Будто его одурманили возбуждающим ядом, и чем больше ты ему сопротивляешься, тем сильнее он тебя поглощает. Но… Чуя ответил. Хотя тело его кричало не прекращать, хоть мысли давно утонули в этом дурмане, а алкоголь не давал языку пошевелиться — Чуя приоткрыл глаза, направляя рассеянный взгляд на темноволосого парня, и, рвано вздохнув, со всем отчаянием, что держало последнюю крупицу сознания на плаву, ответил: — Стой. Секунды на время замерли в этом дрожащем вздохе. Чуя не смог проследить, что произошло, но спустя время услышал лишь негромкое: — Хорошо. А потом все прекратилось. Прикосновения рук исчезли с его тела, теплое дыхание сбоку — тоже. И вместе с этим мир неожиданно вдруг перестал существовать. В панике от возникшей тишины Чуя попытался успокоить разгоряченное тело, но все было тщетно. Сосредоточиться было тяжело: после того, как кровь в теле разогрелась до такой степени, что всю боль из головы вытеснил приливший туда жар; после того, как пульсация внизу стала заглушать бешеное биение сердца — все вдруг остановилось, в миг обернувшись тлеющими углями. Он чувствовал, как огонь все еще пульсировал внутри. Пауза тянулась все дольше, но легче не становилось: жар превратился в раззадоренного зверя, без устали гонявшего кровь по всему телу. Грудь тяжело поднималась и опускалась. Это не помогало. Воздуха было чертовски мало. Он никак не мог отдышаться. — Кс-кс. Чуя резко открыл глаза и вздрогнул, услышав тихое позывное шипение. Он только теперь заметил, что Дазай наклонялся к нему почти вплотную, расставив руки по обе стороны от его головы, и с предельным вниманием оглядывал его лицо. Его глаза притянули к себе все едва собранное чуино внимание. — Если я уйду, — тихо начал он, опаляя его кожу своим дыханием, — что ты будешь делать? Что Чуя будет делать? Он не мог думать даже от том, что ему делать прямо сейчас, когда губы Дазая снова оказались так близко к его собственным. Его фигура полностью накрывала его, и в пространстве между ними будто появился новый, принадлежавший только двоим мир. Чуя все еще с трудом сдерживал дыхание, и от такой обстановки ему захотелось взвыть. Ну почему? Почему он не может сопротивляться, почему сдерживать себя вдруг стало так невъебически сложно?! Дазай продолжал раззадоривать в нем огонь, знал он об этом или нет: он будто весь метал искры, стоя слишком близко к только-только затухшему пламени. Одно неосторожное движение — и уже необратимо оно обернется пожаром. Шатен опустился чуть ближе. — Последний шанс послать все к черту, — шепнул он ему в губы. Сердце билось гулким барабаном, голова кружилась от жара. Решение было в сантиметрах от его лица. Но в нем еще остались силы отказаться. Он не сделает этого. Даже будучи пьяным и возбужденным, даже когда расслабиться было так просто — у него были принципы. Между ними был первый раз, но тогда Чуя сам согласился, убедив себя, что последствий не будет. А сейчас они будут. И Чуя не хотел разбираться с этими последствиями, и даже в наполовину сознательном состоянии он мог смутно представить, что ждет его после еще одной такой ночи. Пока в нем оставалась хоть крупица сил — он не позволит себе проиграть. Но все оказалось так сложно. Он мог сказать что угодно, слова никогда не подводили его, и Дазай может даже не надеяться услышать от него «да» — однако сейчас он сходил с ума. — Возможно, я ошибся, начав этот спор, — бесцветно сказал Дазай, выпрямляясь. — Без него я успел бы уже дважды трахнуть тебя здесь. Но не успел он сделать и шагу, как его схватили за рукав. Чуя не услышал его слов. Ему становилось все невыносимее с каждой медленно протекающей секундой, и его тело уже действовало вперед мозга. Под слегка недоуменным взглядом Дазая Чуя опустил голову, тяжело дыша, понимая, что за все это время жар в крови не уменьшился ни на йоту, и что ему и правда нужно что-то с этим делать. Несколько мгновений прошли в тишине клубной музыки, которую сейчас не слышал никто из них, — а после этого раздался смех. Сначала тихий, призрачный, будто пришедший не из этого мира. Потом все яснее и отчетливее — и наконец Чуя поднял голову, смеясь и заглядывая Дазаю в глаза. Накатившее на него отчаяние вылилось в неожиданную истерику. Чуе не хотелось плакать — не было ни больно, ни грустно — но он чувствовал, как от смеха слезы все же подступают к глазам. Что-то в груди комом сжало его сердце, но он не мог остановиться. «Какой же это все бред. Кью, Дазай, алкоголь, их сговор — и все ради этого? Какие же выблядки. Психованные долбоебы». Подавив смех, Чуя вздохнул, и с безнадежной улыбкой обратился к Дазаю: — И ты правда думаешь, что это честно? В сложившейся обстановке этот вопрос внезапно вернул их обоих в реальность. Дазай, поглощенный ходом своего плана и подстроенным под этот план лицемерием, застыл. Азарт, все это время туманом висевший в голове, теперь отступил, и с легкой дрожью в сердце Дазай вспомнил, зачем изначально затевал все это. Он опустил взгляд, встречаясь с блестящими от слез и безысходности глазами. — Что по-твоему будет честно? — тихо ответил он, и казалось, что он уступил. Улыбка не сходила с лица Чуи, словно запечатав на нем эту одну-единственную эмоцию. Он понял, что загнан в угол. — Мы не переспим, — сказал он первым делом, ставя условие, которое, он надеялся, Дазай услышит. А потом сжал челюсти и тяжело вздохнул, позволяя себе, наконец, сдаться: — Но я больше не вынесу. Голос его слегка дрогнул. Он был гордым, и теперь открытое признание поражения — и поражения не просто перед кем-то, а перед Дазаем — вызывало почти физическую боль. Вместе с этим пришло и облегчение, только вот Чуя пожелал бы никогда его не чувствовать. Он все еще цеплялся за Дазая рукой, и тот оглядел его с нечитаемым выражением лица. — Договорились. Было ли это тем самым поворотным моментом, с которого все пошло под откос, или это случилось еще давно, и теперь Чуя просто несся на этом поезде в темноту? Он не знал. Просто он понял, что с какого-то момента света впереди становилось все меньше. Он отпустил Дазая и под его выжидающим, слегка недоуменным взглядом сгорбился, запуская пальцы в растрепанные волосы. Он словно давал себе последний шанс, чтобы передумать, и прислушивался к ощущениям своего тела — но почувствовал только тяжелое онемение и неотступающий жар от алкоголя, уже впитавшегося в мышцы. «Просто избавиться от этого. Не придавай этому особого значения, и все закончится быстро». Дазай не помог ему подняться, но Чуе и не нужна была его помощь — он вообще не хотел его касаться. Тяжело устояв на ватных ногах, он зажмурился, собирая сознание в кучу, а потом направился наверх. Чуя знал, к чему это все может привести. Ему было известно об уровне своего самоконтроля — да, он все еще держался, но сейчас его спасала только гордость. Он знает, что может случиться с ним, когда дверь комнаты закроется, и они останутся одни, и от этого под кожу закрадывался страх. И вроде как у него было обещание от Дазая, что тот его не тронет больше, чем нужно. Но если самого Чую сорвет с катушек — неужели Дазай сможет так самоотверженно отказаться от своей цели? Ему было невдомек, что если рассуждать здраво — он уже проиграл. Никогда и никто не мог довести Чую до такого состояния, что он начнет поступаться с собственными принципами, но вот появляется Дазай, и делает то, до чего нормальный человек никогда бы не додумался, и Чуя становится вынужден отступить. И по большому счету, будет ли это поражение в споре, или все ограничится лишь одной этой ночью, сути дела не меняло. Чую с Дазаем уже связывало намного больше, чем просто работа. Но парень так отчаянно хотел вернуться к своей обычной жизни, без трясины отношений и ненужных чувств; он так отчаянно цеплялся за каждый хоть сколько-то малейший шанс, что все вернется на места. Когда эта карусель закрутилась, Чуя с каждым ее поворотом продолжал с надеждой думать, что вот здесь, сейчас, он сможет остановиться и выбраться из этой круговерти. Сейчас, если он придержится одного дурацкого условия и они не дойдут до конца — тогда карусель все еще можно будет остановить. Все остальное значения не имело. Девушка-хостес слегка удивилась, увидев Чую здесь спустя несколько месяцев, но его вид сразу дал понять, что сейчас не лучшее время для любезностей. Она молча отдала ему ключ от свободной комнаты и пропустила вперед. На лестнице Дазай все же инстинктивно обнял его за талию, придерживая; Чуя посчитал уже бессмысленным отстраняться. Мысленно он продолжал убеждать себя, что они с Дазаем так и останутся просто коллегами, если не перейдут одну иллюзорную черту — будто то, что он собирается позволить ему сделать, не имеет вообще никакого веса. В какой-то степени это будет правдой, если он так и продолжит считать Дазая вне работы другим человеком. И тогда ему не придется думать об отношениях с ним в ресторане — там все осталось по-прежнему. А тут все скоро закончится. В тусклом освещении комнаты Дазай отпустил его, оборачиваясь, чтобы закрыть дверь. Чуя сунул руки в карманы, нетвердо идя вперед и оглядывая помещение. Его состояние и так было паршивым, но сейчас сердце у него неосознанно забилось быстрее. Он часто бывал в этой комнате. В компании парней или девушек, или тех и других сразу. Он знал, с каких сторон к кровати крепятся ремни, что лежит в тумбочках у изголовья, в каких шкафах искать нужное оборудование и игрушки и как их использовать. Единственное, чего Чуя никогда не мог вспомнить — внешности всех тех людей. Они, казалось, всегда выглядели одинаково. Ему никогда и не было важно, с кем он был здесь раньше — едва наступал рассвет, все воспоминания о произошедшем ночью тонули в его лучах. Однако сейчас все было по-другому. Привести в это место кого-то действительно знакомого ощущалось так резко и так неправильно: он будто открыл перед этим человеком одну из тех своих сторон, которые всегда должны были оставаться в тени. Чуя прошел мимо кровати — хватило одного взгляда, чтобы сразу посчитать ее за максимально небезопасный вариант. Он опустился на мягкий красный диван, облокотился спиной на подлокотник и, стараясь скрыть настороженность, направил на Дазая выжидающий взгляд. Тот стягивал с себя черную накидку, подходя ближе, и, кивнув подбородком в противоположную часть комнаты, наконец нарушил висевшую тишину: — Почему не на кровати? Чуя следил за его методичными движениями, разогреваясь уже от одного этого вида. В этом освещении он не привык смотреть в лицо своему партнеру, а высокая и статная фигура Дазая, напротив, очень бросалась в глаза. Мышцы на руках выделялись четким подвижным рельефом, когда он стянул накидку до запястий и откинул ее в сторону. — Я тебе не доверяю, — ответил Чуя, не сводя с его торса глаз, тогда как во взгляде Дазая промелькнула саркастичная насмешка. «Как будто выебать тебя на диване будет сильно сложнее», — читался в нем его ответ. Но Чуя этого не увидел, а вслух Дазай сказал другое: — Боишься проиграть? Поверхность дивана прогнулась под его весом: он поставил колени между его слегка разведенными ногами и уперся ими в бедра, раздвигая сильнее. В полумраке комнаты он в упор смотрел в мрачные карие глаза. Чуя скривился, с трудом заставляя себя расслабиться и не сдвинуть ноги обратно. — Мне уже похуй на твой спор, — выплюнул он, и не сказать, чтобы это была совсем ложь. Он знает, что через несколько минут ему правда станет похуй. — Но мне интересно, как ты придержешься своего обещания. И с неожиданностью для самого себя он вдруг обнаружил, что ему и правда любопытно. Понятно, что с вероятностью в девяносто пять процентов Дазай ничего не сдержит — но был здесь и пятипроцентный шанс, который Чуе хотелось бы лицезреть. Не то чтобы он и вправду полагался на рассуждения, соглашаясь на это — особого выбора у него не было. Но любопытно было ему и другое — как долго сможет продержаться он сам? Ему ни разу не приходилось сдерживать себя, когда дело касалось секса — не так по крайней мере. Ему было интересно узнать свой лимит. Если уж он и оказался в таком положении, то хотя бы извлечет из этого какую-то пользу. Дазай не был для него сейчас человеком — лишь неудачным испытанием. Одно долгое мгновение они обменивались взглядами, но, следя за мыслями в глубине черных кофейных глаз, Дазай так и не смог найти ничего, что бы скрывалось за запрятанной там ненавистью. С несвойственной ему резкостью он сжал руки на его талии и наконец дернул на себя, стаскивая Чую с подлокотника и раздвигая ноги. А после тяжелой тенью навис сверху. От одних этих действий сердце у Чуи невольно затрепетало. Его тело уже давно ему не принадлежало, но когда Дазай обхватил его за голые бока, удерживая под собой, Чуя со всем ужасом только теперь смог это осознать. Больше не было долгих интимных пауз и многозначительных взглядов: уже в следующую секунду Дазай наклонился, и холодные губы коснулись открытой кожи живота. Сдержав вздох, Чуя сжал пальцами край дивана, чувствуя, как от прохладных, влажных прикосновений сокращаются мышцы под кожей. «Чертов открытый топ, — сквозь искры в закрытых глазах промелькнула в голове мысль. — Надо было слушать Арахабаки и надевать что-то более закрытое». Чужие пальцы уверенно двигались по бокам, пока не коснулись края черной ткани, а поцелуи вдруг не прекратились. Чуя задержал дыхание от нехорошего предчувствия. — Нет, ст… — он не успел договорить, тут же стискивая зубы: Дазай проскользнул ладонями под топ, сминая мышцы его груди, оглаживая проступающие сквозь ткань соски и сжимая их. «Это просто нечестно» — с рваным вздохом подумал парень, но даже в его голове возмущение обернулось стоном удовольствия. Растаяв под напором его ласк, он даже не сразу заметил, что прикосновения поднялись выше, а потом с небольшим усилием его заставили поднять руки с дивана и вытянуть их над головой. — Что ты… — тяжело дыша, начал Чуя, но на продолжение фразы дыхания уже не хватило. Шатен понял его вопрос, ответив при этом так негромко, что Чуе показалось, что тот просто рассуждает вслух: — Так будет удобнее. Чуе потребовалось несколько секунд, чтобы понять смысл его слов. Пара отточенных движений — и вот вся одежда с верха исчезла, оголяя его тело янтарным глазам. Дазай изменился с прошлого раза. В нем осталась та свойственная ему уверенность, которая всегда цепляла, но теперь она смешивалась с необоснованной грубостью. С первого взгляда этого можно было и не заметить, Дазай хорошо скрывал чувства. Однако аура вокруг него, тень в его глазах, резкие движения — все говорило о том, что что-то его разозлило. Когда они делали это в первый раз, Дазай действовал продуманно, не забывая о комфорте Чуи, за исключением определенных моментов. Сейчас же он прижимался к нему, почти впиваясь ногтями в его талию. От такого переизбытка ощущений — в его то состоянии — Чуя только с силой сжимал зубы. Он инстинктивно хотел опустить руки и остановить его, но, дернувшись, осознал, что его руки связаны над головой. «Что? Черт… Черт-черт-черт!» «К чему он их привязал?!» — Новое условие, — прозвучал голос Дазая, и его пальцы опустились на пояс серых джинсов. Чуя вздохнул с обиженным воем, и его глаза заблестели от злости. — Если ты отведешь от меня взгляд, мое обещание аннулируется. — Ты!.. Блядский кусок сучьего д… С резким вздохом поток ругани оборвался, и, прищурив глаза, Чуя в последнюю секунду понял, что не может позволить себе откинуть голову назад. Дазай скользнул рукой под белье, возобновляя начатое полчаса назад, и его взгляд со всем вниманием обратился на Чую. Карие глаза сразу наполнились слезами. Его тело будто вспомнило обо всем наслаждении, которое испытывало за всю свою жизнь, и оно разом обрушилось на него, в текущей обстановке усиленное десятикратно. Всего от пары движений вся кровь прилила к низу его живота, и Чуя полностью потерял ощущение ног. В отличие от произошедшего внизу, сейчас не было ни шока, ни чувства паники, и Чуя позволил себе расслабиться, насколько это было возможно. Чувствовать движение руки Дазая у себя между бедер и при этом держать на себе его тяжелый взгляд, без возможности скрыться — тот будто поймал его в ловушку собственного эгоизма. Он, казалось, заставлял всеми фибрами души впитывать одну настойчивую мысль: «Запомни, кто доставляет тебе это удовольствие. Не просто «один из». Ты не сможешь забыть это и жить дальше». И парень чувствовал, как эта мысль просачивается все глубже в его мозг, и ее идея становится все более неотвратимой. Одного он понять не мог: все, что делал Дазай сейчас — ритмичные движения одной рукой, ничего больше. Они даже не были раздеты, но Чуя уже так таял от ощущений, будто это была его первая мастурбация в жизни. В какой-то момент Дазай на секунду прервал заданный темп и подался вперед: свободной рукой он потянулся к чуиным связанным рукам и сцепил их пальцы вместе, опираясь на них всем весом. Чуть скорректировав движения, он навис прямо над Чуей — и продолжил, глядя в затуманенные глаза напротив. Оказавшись настолько открытым перед ним, Чуя не сдержал тихого стона. Отчасти он был рад, что из-за слез не мог видеть четко — это позволяло ему немного больше отдаться ощущениям и не думать об абсурдности происходящего. Но он все еще смотрел Дазаю в глаза. Через несколько минут дыхание Чуи стало заметно чаще. Он подумал о том, как это отличалось от всего, что было на вечеринке. Тогда они не просто зашли далеко — они перешли все возможные между ними границы, но для Чуи, как бы он ни жалел, секс с ним в результате воспринимался лишь очередной и не очень удачной ночью. Однако теперь он горел от неловкости и смущения. Теперь это было по-другому — гораздо более интимно, и Чуя не мог понять, в чем же дело. В алкоголе? Обстановке? Или все же в этих глазах? Чем дольше он смотрел, тем, казалось, глубже в них погружался. Он очень явственно понимал: это Дазай — это тот самый человек, с которым на протяжении четырех лет они регулярно работают бок о бок; его непосредственное начальство, которое он на дух не переносит. Даже в ресторане, после той ночи, Чуя не мог избавиться от напряжения, когда его взгляд останавливался на нем чуть дольше обычного. Теперь же удовольствие парализовало все его мысли, и блеск карих глаз напротив — единственное, о чем мог думать Чуя. Дазай будто удерживал его здесь, в этом мире, не позволяя упустить ни секунды накрывающих его ощущений. Его пальцы ровно и настойчиво скользили по всей длине, отчего жар волнами проходился по ногам; тело у парня начало мелко дрожать, и он невольно выгнулся навстречу ласкам. Одного этого уже становилось мало. — Тебе хорошо? — прошептал Дазай, опаляя сверху своим дыханием. От ощущения тепла на приоткрытых губах Чуя вздохнул и невольно сжал переплетенные с ним пальцы. Он не ответил. Он уже горел так сильно, что кислорода вокруг ему не хватало. Будто сейчас по венам с треском расползался огонь, и от этого было так приятно, что Чуя позволил бы ему сжечь себя дотла. Когда от витавшего вокруг горячего воздуха начала кружиться голова, Дазай на мгновение перестал его держать и подался чуть назад. Пальцами свободной руки он поддел пояс штанов и стянул их на несколько сантиметров ниже, чтобы поменять положение правой руки на более удобное. Он обхватил член у основания, вытаскивая его из-под одежды. Чуя сделал глубокий вздох, почувствовав облегчение, но лишь на долю секунды — оно быстро компенсировалась возросшим изнутри жаром. В этом положении движения Дазая стали гораздо, гораздо интенсивнее. От такой внезапной смены темпа сердце Чуи пропустило несколько ударов и забилось бешеной птицей, отдаваясь пульсацией в горле, превращавшей его дыхание в рваное полотно вздохов. Дазай нависал над ним, будто впитывая в себя каждую смену эмоций на его лице; он наклонялся так близко, что казалось еще немного, и он высосет из него душу, подобно дементорам из фантастической книги. Его пальцы уже стали мокрыми от обилия выделяемой смазки и теперь приятно и легко скользили по коже. Несколько минут его движения были быстрыми и размеренными, поднимаясь и опускаясь в одном ритме, доводя Чую до исступления. Тот крепко закусил нижнюю губу, с трудом сдерживая голос, и смотрел на Дазая, стараясь окрасить свой поплывший от возбуждения взгляд хотя бы оттенком недовольства. Получалось плохо. Но эта попытка не укрылась от внимания Дазая. Он немного замедлился, следя за его реакцией, потом оттянул крайнюю плоть члена и огладил большим пальцем головку. Все нервы Чуи будто прострелило разрядом тока. Ноги дернулись неосознанно, и когда Дазай продолжил давить сильнее, все его тело задрожало, и он крепче стиснул зубы. Тихий вымученный стон он сдержать все же не смог, и оттого в его подернутых дымкой глазах мелькнула тень. «Просто доведи меня до конца!.. Неужели ты не можешь обойтись без своих выебонов, Дазай?!» Кровь в его венах горела огнем, дыхание рвалось, но темные кофейные глаза блестели от злости. В этот момент в сердце Дазая медленно и напряженно натянулась струна. Он смотрел в эти глаза, впитывая в себя всю их ненависть, чувствуя, как с каждой секундой что-то внутри него постепенно умирает. Или убивает само себя. Возможно, всего выпитого алкоголя оказалось для Чуи недостаточно. Возможно, одного возбуждения было все же мало, чтобы он потерял контроль. Дазай не знал, в чем он ошибся. А может, Чуя ненавидел его гораздо сильнее, чем, он думал, можно было исправить. Еще одно движение — и еще один стон сквозь сжатые зубы. Они оба уже не могли этого выносить. — Ты правда настолько меня ненавидишь? — тихо сказал Дазай, все еще слабо надеясь поймать в темных глазах хотя бы толику сомнения. Чуя едва мог трезво мыслить, но, услышав этот вопрос, ответил почти не задумываясь: — Меня тошнит от одного твоего взгляда. Дазай не удивился. Ему не было больно от этих слов: он знал, что тот их скажет. Знал, но все равно почувствовал, как порвалась натянутая в груди струна. Вместе с этим в голове будто пробудились спящие в ожидании демоны, но прежде чем полностью им сдаться, он попытался отыскать в себе последние крупицы нежности: рука выскользнула из давящей хватки Чуи — и, спустя еще одну секунду, накрыла ладонью злые карие глаза. Чуя вздрогнул, едва картинка перед ним погрузилась во тьму. Лишенный зрения, он вдруг намного ярче ощутил движения чужой руки на своем теле; а в следующее мгновение он почувствовал теплое прикосновение к губам. Неожиданно на фоне всего остального, это оказался невообразимо мягкий поцелуй. Совсем не похожий ни на один предыдущий. Дазай не настаивал, не прижимался и не сходил с ума — просто целовал, и если бы Чуя был в состоянии думать, он бы подумал, что этот поцелуй напоминает вкус таящего во рту безе. Жар внизу резко контрастировал с легкостью губ сверху, и невозможно было сконцентрироваться на чем-то одном; от обилия чувств и отсутствия напряжения Чуя наконец на одно это мгновение позволил полностью отпустить себя. Дазай больше не останавливался, задавая равномерный и сразу быстрый темп. Едва в состоянии шевелить разомлевшими конечностями, Чуя подался бедрами чуть вверх, в его движущуюся ладонь, руки инстинктивно дернул вниз, обнаруживая, что они уже ни к чему не привязаны — он обнял Дазая за шею и с облегченным наслаждением углубил поцелуй, прижимая парня ближе к себе. И вот сейчас, впервые за всю прошедшую ночь, ему было по-настоящему хорошо. Он забыл о существовании Дазая сразу же, как перестал его видеть. Осталось только ощущение прижатого к нему тела, мягкость губ и скапливающийся в одном месте огонь. Он так хотел сейчас растянуть минуты на вечность; остаться жить одним только этим моментом и ни о чем никогда не беспокоиться. Слышать биение чужого сердца рядом. Чувствовать только тепло. Ему было почти обидно, когда температура крови внизу начала достигать того уровня, при котором жар перерастает в онемение — Дазай довел скорость до предела, приближая его к пику. От этого Чуя с жадностью прижал его ближе, едва не задыхаясь от поцелуя, его мышцы напряглись — и в следующую секунду легкость с мелкой дрожью разлилась по его телу. Рука Дазая продолжала медленно двигаться, растягивая экстаз от наступившего оргазма. Они все еще целовались, но Чуя уже слабо реагировал, в конце концов просто приподнимая подбородок и отворачивая голову в сторону. Он так и не открыл глаза. Ему потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя и выровнять дыхание. На фоне всего случившегося дурманящее действие алкоголя сбавило свой эффект, но он все еще не мог мыслить достаточно трезво. Все конечности ощущались слабо, и голова была словно ватная, отчего Чуя не сдержал немного обреченного вздоха: завтра она будет раскалываться так, что вряд ли он сможет встать с постели. Но прежде ему предстоял еще долгий путь и оставшаяся половина ночи, чтобы всерьез над этим задуматься. Сейчас, слегка приоткрыв глаза, он повернул голову вбок и мутным взглядом осмотрел собственные руки. Вся кисть была скрыта в узле красной шелковой рубашки и скрученной полоски черного топа: он понял, что Дазай перевязал ему кисти его же одеждой, просто не до конца стянув ее с рук. Кстати, Дазай… — Даже сейчас на меня не посмотришь? Неприятный холодок пробежал у Чуи под кожей, когда он услышал, как прозвучал его голос. Он понял, что если сейчас поднимет голову, то, что он увидит, ему точно не понравится. Он задержал дыхание, чувствуя, как сердце снова заходится в беге. Его слух прояснился, и в целом ему уже не нужно было смотреть, чтобы понять, чем занимается парень. «Твою мать», — подумал он и сделал глубокий вдох. Увидеть янтарные глаза у него не получилось. Когда он поднял голову, взгляд с них тут же упал на его руки, а следом на спущенные до колен штаны. Несмотря на то, что Чуя был готов к этому, слова все-таки на мгновение застряли в горле. — Поехавший на голову извращенец, — наконец выдохнул он, следя за движениями одной руки. Второй рукой Дазай опирался на спинку дивана, чуть нависая над лежащим парнем. Он горячо выдохнул и склонил голову к плечу: — А что по-твоему я должен был делать, м-м? «Отсесть хотя бы на шаг подальше», — подумал Чуя, но, сглотнув, так ничем и не возразил. Насколько бы аморальной ни была представшая перед ним картина, привыкший к подобному парень оказался невольно этим загипнотизирован. Ему еще не приходилось рассматривать Дазая под таким ракурсом. Его член был чуть поднят кверху, но в остальном представлял из себя почти идеальное сочетание длины и обхвата. Сейчас изящные пальцы с легким хлюпаньем скользили по стволу, равномерно поднимаясь, опускаясь и повторяя это снова и снова. Как же отвратительно. Но Чуя не мог заставить себя отвернуться. Когда голос Дазая прозвучал снова, он показался ему намного более хриплым и приглушенным, чем пару минут назад: — Возбуждает, правда? — тихо сказал он, ухмыляясь сквозь тяжелое дыхание. Чуя невольно подтянул ноги ближе к себе, заметив, как легко по ним пробежала дрожь и ужом скрутилась в животе. В то время как алкоголь не дал его мыслям дойти до какого-то решения, его тело уже начало реагировать. А следовательно путь назад уже был закрыт. — Ты дал обещание, — высказал Чуя какую-то спасительную мысль, не отводя взгляда. — И я его держу, — ответил Дазай, чуть поднимая голову, чтобы в легкие попадало больше воздуха, которого ему уже не хватало. Чуя знал, что Дазай об этом помнит. Он просто должен был напомнить это еще и самому себе. После нескольких минут его взгляд скользнул вверх, к косым мышцам живота, видневшимся из-под приподнятой белой футболки, и в конце концов он снова посмотрел Дазаю в глаза. Тот дышал, словно пес, сквозь чуть приоткрытые влажные губы, сверху вниз оглядывая Чую. Когда их взгляды пересеклись, он опустил голову, подавшись немного вперед. Весь его вид излучал почти что осязаемые волны жара, и от этого под кожей у Чуи начало что-то скрести. А потом в голове промелькнула мысль. Чуя откинул ее так быстро, будто само ее существование грозило разрушить всю его жизнь. «Блять, нет. Нельзя, Чуя, нет. Не смей… даже думать об этом». Но от взгляда Дазая становилось невыносимо. И чем больше он старался подавить эту мысль, тем больше она в нем разрасталась. Дазай не просто рассматривал его — он пожирал его глазами, в которых отражалось только одно желание. Сейчас он напоминал Чуе дикое животное, думающее лишь инстинктами, и понимание того, что именно он является источником этих чувств, вызвало в нем неясный трепет. Навязчивая мысль становилась все громче и все ощутимее. Руки буквально чесались попробовать: узнать, что будет, если он переступит невидимую черту. Он мог остаться за ней и просто наблюдать — нет, он должен был остаться за ней, но бездействовать сейчас, когда Дазай перед ним был настолько уязвим в своих желаниях… казалось так скучающе правильно. Он чувствовал, будто стоял на краю обрыва и смотрел на бездну под своими ногами. Нужно просто развернуться и уйти. Но это скребущее чувство в сердце, которое тянет вперед; голос внутри, который без остановки шепчет тебе: «…прыгай. Давай». «Это неправильно, — твердил он себе, стараясь подавить этот голос. — Это катастрофически неправильно». Рука Чуи дрогнула и опустилась на пояс приспущенных джинсов. Его сердце затрепетало, когда взгляд Дазая оторвался от него и внимательно проследил за движением этой руки. «Блять…» — Чуя вздохнул, заметив, как на мгновение сбилось дыхание парня перед ним. Жадность в его глазах стала разгораться, превращаясь в голод, и он снова посмотрел на него, как на единственного, кто способен утолить этот голод. Чуя смотрел в эти глаза еще секунду, не способный сопротивляться скребущему желанию внутри. Наконец он сделал шаг и рухнул в бездну. Вместе с бельем Чуя стянул с себя всю оставшуюся одежду и ненужным комом скинул ее с дивана: теперь на всем его теле осталась лишь черная полоска чокера. Скользящие по члену пальцы Дазая замедлились; его горящий жадностью взгляд в то же мгновение обернулся всепоглощающей тьмой. Почерневшим взглядом он смотрел, как уже менее уверенно Чуя расставлял перед ним голые ноги. Кажется он совершил ошибку. Он не заметил, что та минутная нежность была всего лишь последней каплей разума, остававшейся у Дазая в голове. Сейчас всю его сущность захватил вихрь беснующихся злобой теней, и он видел лишь один способ их успокоить. Той ладонью, которая только что была на члене, он схватил Чую за низ талии, со всей силой впиваясь пальцами — тот вздрогнул, почувствовав влагу на коже — а потом рывком его притянули ближе. Дазай выпрямился, вплотную прижимая колени к его бедрам, обхватывая член другой рукой. Он больше не казался Чуе голодным животным. Теперь он напоминал хищника, загнавшего дичь в ловушку. У Чуи все еще оставалась надежда, что Дазай ограничится одним этим. Парень мастурбировал быстро, другой рукой обхватив Чую за икры и перекинув их через свои ноги, переплетая их друг с другом. Чуть приподняв его за низ поясницы, он придвинул его прямо под себя. Чуя дышал нервно и часто: паника в груди мешалась с возбуждением и адреналином; он надеялся, что Дазай не пойдет на большее, потому что понимал, что в противном случае сопротивляться уже не будет. Это и оказался тот самый момент, когда Чую сорвало с катушек. Те самые девяносто пять процентов. Дазай опустил взгляд вниз, на себя, и напрягся, царапая ногтями чуину поясницу. Чуя едва не простонал, поняв, что тот уже на грани, и выгнулся под действием инстинкта. Еще несколько движений — быстрых, резких — за которыми следили оба, и наконец Чуя почувствовал горячую белую жидкость, брызнувшую ему на живот. Но это было только начало. Чуя не успел вздохнуть от облегчения, когда освободившейся рукой Дазай провел по его испачканному животу. Он поднял его еще чуть выше и мокрыми, измазанными в сперме и предэякуляте пальцами, с нажимом провел по отверстию между ягодиц. Соображать парень уже не успевал. Он вздрогнул от новых ощущений, лишь попытавшись возразить, но Дазай, особо не разогреваясь, сразу ввел палец на две фаланги. От резкого трения по мышцам кишечника Чуя зажмурился, сдерживая проступившие слезы. Импровизированная смазка помогала плохо, так что парень почувствовал все прелести практически сухой растяжки. — Не сжимайся, — бросил Дазай, с трудом войдя еще на сантиметр и массируя раздраженные стенки. — Мне больно, — с придыханием прорычал Чуя, слабо поднимая голову и направляя на Дазая злобные карие глаза. Он действительно делает это без его согласия. Какой же мудак. Дазай еще немного помассировал его пальцем и переместил другую руку на одну из его ягодиц. — От одного пальца? — скептически спросил он, безразлично встречая его взгляд. И теперь, казалось, ему стало все равно. — Не мели ерунды. Он раздвинул его ягодицы шире, обхватывая их так крепко, что на одно мгновение боль от этого затмила жжение внутри. Так Дазай смог войти пальцем до конца и начал двигаться активнее. Ради собственного же блага Чуя попытался расслабиться. Он позволил развести себе ноги, особо уже не заботясь о том, как это выглядит. То мгновение, в котором ему показалось, что он управляет Дазаем, оказалось всего лишь очередным ловким трюком. Со временем движения внутри стали ощущаться немного терпимее. Чуя слегка двинул бедрами, занимая более комфортное положение, но это не успело принести ему облегчения — большим пальцем Дазай надавил на кожу вокруг его входа, растягивая его чуть шире, чтобы пролезть вторым пальцем. Чуя с новой резкостью почувствовал, как загорелись от боли растягивающиеся мышцы. — Хотя бы не т… не торопись… — он не успевал привыкать к новым ощущениям: Дазай совсем не давал ему времени. Чуя был рад, что тот вообще начал с растяжки — даже позаботился о смазке — а не просто вошел, но он предпочел бы вообще об этом не думать. Потому что все, что сейчас делал Дазай, он делал для себя. В ответ на его просьбу Дазай наклонился к его колену, мягко целуя. — Заткнись. Чуя опешил, услышав это, и в смущении поднял голову. Взгляд Дазая был абсолютно спокоен, когда он продолжил, прижимаясь к его коже щекой и легко потираясь: — Через пять минут я выебу тебя на этом диване, а ты будешь подставляться и стонать от моего члена… как последняя течная сука. — Мудак! Чуя дернулся, забыв и о боли, и о собственной слабости. В один момент ему захотелось раскроить череп этого человека о ближайший угол. Но как только он двинулся, Дазай с силой обхватил его и приподнял перед собой, пресекая любое сопротивление и вгоняя два пальца так глубоко внутрь, что у Чуи выступили слезы. — Хватит ерзать. Расслабься и получай удовольствие. Дыхание застряло у него в горле вместе со всеми ругательствами; а при звуке этих слов Чуя и вовсе застыл, насколько это было возможно с движущимися в нем пальцами. Что-то щелкнуло в подсознании. Он коротко вздохнул, почти что насмешливо хмыкнув, а потом откинул голову назад, расслабляя все конечности и отключаясь к чертям от собственного тела. «Все то же самое. Он ничем от него не отличается». Ладно, если ему так хочется использовать его тело — пусть делает это. Чуе наплевать. В конце концов, все всегда от него этого хотят. «Не брыкайся, Чу-кун. Расслабься. Тебе понравится». Нет, ему не понравилось. В голове снова всплыли те воспоминания, которые он когда-то прокручивал перед собой каждую ночь, потому что не мог просто забыть об этом. Каждый раз перед мысленным взором возникал одинаковый блеск светлых, стеклянно-голубых глаз. В темноте тесной комнаты ему казалось, что в них отражается нежность, но с возрастом он понял, что просто спутал ее с похотью, с которой тогда еще не был знаком. Мягкий, не терпящий возражений голос убаюкивал, шептал нужные слова, пока комнату наполняли звуки громких шлепков и скрип пружин. Прошло четыре года, а Чуе казалось, что он все еще может слышать спертый запах их мокрых тел. Четыре года после он старался избавиться от этих воспоминаний, больше никому не позволяя пользоваться собой, словно игрушкой. И теперь он снова здесь. В чужих руках, обессиленный от алкоголя и усталости, предоставленный желаниям человека, которого не может терпеть. Ощущения проникновения по прошествии времени наконец стали приятнее и привычнее. Он лежал с прикрытыми глазами, смотря в сторону, его тело двигалось в такт толчкам, а дыхание с трудом оставалось ровным. Теперь было немного легче. В конце концов это просто секс, и он ничего не значит. — Знаешь, я бы уже мог войти в тебя, — с какой-то неуместной рассудительностью Дазай решил нарушить тишину. Чуя ответил с абсолютным безразличием. — Давай. — Посмотри на меня. Требовательный голос заставил его только в раздражении закатить глаза. Опять та же песня. И почему он так на этом зациклен? Со вздохом Чуя лишь повернул голову в другую сторону. Но Дазая это взбесило больше. Тяжелая тень нависла над парнем, и прежде, чем он успел среагировать, он почувствовал неожиданное давление на своей шее. Одним пальцем Дазай ухватил его за чокер и поднял вплотную к своему лицу. И теперь они снова смотрели друг другу в глаза. Одинаково карие, словно части разделенной надвое души — и искрящиеся сейчас одинаковой ненавистью. «Ублюдок. Ебанный кусок дерьма, как же ты заебал!..» — Чуя едва сдерживал слова в горле, слегка задыхаясь от чужой хватки, с силой стискивая зубы. Да пошло оно все нахуй. Парень поднял руку и сжал пряди каштановых волос в кулак, всей душой желая вырвать их с корнем. А потом резко придвинул Дазая к себе и впился в его губы. «Тебе нужно мое тело, да? Что ж, наслаждайся». От его рывка они стукнулись зубами, но их это уже не волновало. Чуя прижался языком к его языку, скользнул внутрь, переплетая их вместе, чувствуя, как их общая слюна потекла с нижней губы по подбородку. Боль от пальцев внизу игнорировалась, и Чуя сосредоточился на жжении внутри, которое начало расползаться от живота по всему его телу. Ногами он обвил чужие бедра, окутывая всего себя чужим теплом. Он наслаждался этим. Чуя не собирался физически страдать от того, что проиграл в каком-то дурацком споре. Но кипящий внутри гнев заставлял его упиваться этим наслаждением практически насильно; чувствовать только экстаз, за которым его сердце буквально драли когтями. Человек перед ним не заслуживал тех чувств, которые неосознанно в нем вызвал. Но он не должен показывать, что происходящее причиняет ему боль, потому что иначе Дазай обязательно докопается до причины. Их глаза настолько потемнели от гнева и возбуждения, что в полумраке комнаты превратились в черные дыры, поглощавшие в себе весь свет. И направленные сейчас друг на друга они грозили вот-вот обернуться смертельным для обоих вихрем. Вместо того, чтобы вытащить два пальца и довести план до конца — Дазай добавил еще один. Чуя простонал в поцелуй и зажмурился, прекращая эту бестолковую игру, и теперь счет времени стал растворяться в вязком удовольствии: каждая секунда будто превратилась в густой мед, тонкой струйкой стекающий по коже. Если честно, хотелось, чтобы это уже не прекращалось. Потому что Чуя решил, что лучше потонуть в чувствах и никогда больше не всплывать на поверхность. Длинные пальцы Дазая доставали глубоко, и с каждым новым прикосновением по телу парня пробегала мелкая дрожь. Он отпустил его чокер и прижал к поверхности дивана, не разрывая поцелуй. Звуки от влажных губ и движения мокрых пальцев заполнили пространство между ними, лишая остатков рассудка. Дазай улавливал каждый неровный вздох Чуи в те моменты, когда кто-то из них отстранялся, чтобы сделать глоток воздуха. От его действий, становящихся все более настойчивыми, дыхание парня под ним участилось, а затем в них начало улавливаться тихое мычание. Дазай свободно двигался пальцами внутри, то разводя их в стороны, то сгибая, ища нужное положение, упиваясь реакцией, которую вызывают его движения. Ощущение контроля над чужим телом пьянило крепче любого алкоголя, но понимание того, что тот, кто сейчас так тает от его действий, это не просто кто-то, а именно Чуя — это сводило с ума. Он жаждал этого чувства, он тонул в нем, думал об этом все прошедшие с той ночи сутки — несколько минут, в которых Чуя растекался в его руках, доверяя всего себя полностью — этими минутами он готов был дышать всю оставшуюся жизнь. Его тихий, сдавленный голос, звучавший сквозь поцелуй, дурманил рассудок, словно наркотик. Но этого было недостаточно. Все еще не совсем достаточно. Он забыл о том, что собирался делать сам — сейчас он мог думать только о пике чужого удовольствия, буквально ощущавшегося на кончиках его пальцев. Спустя несколько минут равномерных движений он толкнулся настолько глубоко, насколько мог — и, наконец, это сработало. Чуя крупно вздрогнул, выгибаясь, цепляясь ногтями за его плечи, больше не сдерживая голос — он застонал так громко, что его наверняка могли бы услышать в нескольких комнатах по ту сторону коридора. Может, и правда могли бы. Но одновременно с этим стоном по помещению будто из ниоткуда разнесся оглушающий визг сирены. В одно мгновение Дазай почувствовал себя так, будто услышал вой собак из преисподней. Он на секунду замер, но все равно среагировал быстрее Чуи — тот заметил сигнализацию только со второго раза, приоткрывая подернутые дымкой глаза. Он даже не успел вздохнуть, чтобы прийти в себя — Дазай за волосы притянул его к себе и снова поцеловал, пресекая любой намек на панику. Чуя не совсем понимал в своем состоянии суть происходящего, но звук сигнализации на инстинктивном уровне вызвал в сердце чувство тревоги, от которого Дазай пытался его отвлечь. Он же, наоборот, понимал ситуацию со всей возможной ясностью. На таком важном для «Арагами» мероприятии организация и охрана были на высшем уровне, что полностью исключало возможность ложной тревоги. И если пожарная сигнализация все же сработала, значит в клубе на самом деле был огонь. И он знал, кто был тому причиной. Максимальное время распространения огня в бесконтрольный пожар — шесть минут. Скорее всего, огонь разгорался сейчас именно внизу. Если они не уложатся в шесть минут, Дазай выведет их через запасной выход в противоположной стороне. — Не обращай внимания, просто учебная тревога, — шепнул он и прижался губами к его виску, вдыхая жар его кожи и надавливая пальцами на чувствительную точку внутри. От ритмичных и так и не прекратившихся толчков Чуя не мог в самом деле обдумать эти слова. Их поверхностного смысла хватило, чтобы тревога в груди улеглась — и в принципе он был слишком занят своими ощущениями, чтобы отвлекаться на что-то еще. Дазай продолжал двигаться в прежнем темпе, но все его собственное возбуждение будто рукой сняло. Неуместное до этого раздражение поднималось из глубины живота. Он не оставит это просто так. Он не планировал доводить Чую до оргазма так быстро — вернее, не планировал делать это одними пальцами. По большому счету могло показаться, что разницы в этом не было никакой, и Дазай в общем и целом добился своего. Но без должного завершения весь этот план не имел смысла. Без победы в споре — как бы глупо это ни звучало — их отношения с Чуей закончатся одним большим недоразумением, потому что Дазай уже натворил дел, после которых ни один нормальный человек не стал бы общаться с ним добровольно. Громкий механический визг продолжал раздаваться повсюду волнами и раздражать слух. Чуя выстанывал в такт этим волнам, отчего происходящее приобретало оттенок абсурда и вместе с тем какого-то волнительного азарта, когда ход минут воспринимался как обратный отсчет таймера на детонаторе. Он мог слышать панику людей за дверью, их встревоженные голоса и топот ног, а через еще одну минуту к общей какофонии звуков добавилось протяжное шипение. Активировалась система пожаротушения. Это означало, что у них осталось в лучшем случае три минуты, пока огонь не распространится по всему первому этажу. Если он остановится, и они начнут выбираться сейчас — будет шанс проскользнуть на выход через пока что только задымленные залы. Но Дазай не мог. Он хотел довести его до конца. Чуя сходил с ума от переполнявших его чувств. Он понимал, что что-то не так — Дазай закрывал его от поливающих с потолка брызг, но парень уже чувствовал возросшую в помещении ненормальную влажность. Если Чуя отвлечется, это займет намного больше времени, которого у них не было, поэтому Дазай прижался к нему сильнее, затягивая его всего в поцелуй, обхватывая стоящий член свободной рукой и быстро двигая пальцами вдоль стенок с другой стороны. Поцелуй между ними превратился в хаотичную борьбу; они оба задыхались от жара, который теперь плотной материей обступал их со всех сторон. Чуя уже не слышал сирены, растворяясь от чрезмерной стимуляции, понимая, что приближается к кульминации. Он выгнулся в руках Дазая, наслаждаясь приливной горячей волной, и замычал в его губы, дрожа всем телом от наступившего оргазма. Вздохнув наконец от облегчения, Дазай сразу отстранился от него, позволяя себе немного дольше рассмотреть затуманенные глаза. — Было хорошо, правда? — не удержался он от вопроса. Он знал, что Чуя не ответит; он просто хотел, чтобы эта мысль обрела хоть какое-то воплощение в его голове. Вода струйками стекала с локонов темных волос, капая на лежавшего под ним парня, и от этого тот вдруг вздрогнул и повернул голову. Холод от этих капель будто вывел его сознание из немого транса. Он оглядел обстановку, а потом повернулся обратно к нему с осознанием и нарастающей паникой в глазах. — Это не учебная тревога. Дазай еще мгновение смотрел на него, прежде чем собраться с мыслями. Игра окончена. — Надо выбираться. Гомон людей в коридоре затих еще давно — очень давно, и Дазай старался скрыть, насколько сильно его это беспокоило. Он быстро собрал разбросанные у подножья дивана вещи и метнулся в сторону ванной. Сквозь пульсацию от напряжения в ватной голове Чуя поднялся и прижал ладонь ко лбу, пытаясь прийти в себя. «Надо выбираться», — эхом раздалось в ушах, и он потянулся к своей одежде, торопясь, насколько хватало сил. — Как долго мы занимались этим? — Чуя напряг голос, чтобы Дазай смог его услышать. Все тело ломило; адреналин в крови уже воспринимался так естественно, что не имел никакого эффекта, а голова кружилась от количества событий, приходящихся на одну секунду его существования. — Около получаса, — крикнул Дазай в ответ, и Чуя опешил, когда услышал в его голосе ухмылку. — Честно, я думал, ты продержишься гораздо дольше. Он вынырнул из-за двери ванной с оголенным торсом, держа в руках несколько тряпок, и когда Чуя увидел его искрящееся довольством лицо, его едва не вывернуло от отвращения. — С начала сирены, кретин! — он закричал и схватил первое, что попалось под руку, кидая в его сторону. Бросок оказался слабым ввиду его состояния, и маленькая статуэтка со стола с глухим стуком упала у ног Дазая. — Где-то семь минут, — ответил парень, едва на нее взглянув. За одну эту фразу на смену кипящей внутри злости вдруг пришел парализующий холод. Семь минут. — Распылители сработали только три минуты назад, — несмотря на то, что эвакуация уже с большой вероятностью завершилась и они остались одни во всем здании, Дазай продолжал рассуждать с видимым спокойствием, — за это время огонь сюда не дойдет. Я смотрел планы помещения, отсюда недалеко запасной выход. — Он запечатан. — Что? Чуя опустил голову и зарылся пальцами в волосы, отчего Дазай предпочел думать, что просто плохо расслышал. — Все черные ходы запечатаны. «Арагами» закрыли их еще два года назад… после того случая… — его голос стал приглушенным, и Дазай, похолодев, смотрел, как парень обреченно утыкается в собственные ладони. Он не стал спрашивать, что именно произошло два года назад: это не имело значения. Дазай знал, что редкие бесстрашные заведения закрывают экстренные выходы, если выгода от этого превышает риски — но вероятность того, что однин из самых крупных клубов Йокогамы будет в их числе, он думал, практически равнялась нулю. Какой же идиотский просчет. За это время первый этаж вполне вероятно если был охвачен не огнем, то дымом точно. И теперь там находился их единственный выход. Паниковать времени не было, и оставаться здесь означало похоронить себя заживо, поэтому Дазай расправил собственную смоченную в воде футболку и дошел до Чуи, на ходу оборачивая ее вокруг своей головы и лихорадочно соображая. — Пошли. Нельзя здесь оставаться. Пока Чуя отходил от своей апатии, Дазай взял черную ткань из второй руки, повторяя те же самые действия над парнем. Тот дернулся, переводя на него загнанный взгляд, но успокоился, увидев на его лице такую же маску. Он остановил руки на полпути к движениям Дазая, с опаской следя за его сосредоточенным взглядом. — Я сам, — буркнул он наконец сквозь мокрую ткань, перехватывая из его рук свой, судя по всему, собственный топ. — Вытрись, — Дазай отстранился почти сразу, лишь секунду оценивая его состояние, и кинул ему на колени мокрое полотенце. Пока Чуя делал, что сказано, вытирая следы жидкости с живота, шатен собрал все оставшиеся в комнате вещи и через минуту вывел их из комнаты. Под потолком длинного коридора уже сгустилась тяжелая черная дымка. Это плохо. Это очень, очень плохо. Быстрым шагом они добрались до лестницы на первый этаж; но только увидев происходящее своими глазами, Чуя осознал всю безвыходность их положения. Зал под их ногами уже был полностью охвачен огнем. Там, где буквально полчаса назад кипела жизнь, все сейчас утопало в бушующем пламени: оно окутывало собой мягкие диваны и столики, ползло вдоль опорных колонн и грозило достать до потолочных балок и прожекторов. Распылители, казалось, совсем не помогали, и только разгоняли по помещению клубы дыма. Чуя замер, глядя на свет огня сквозь густое марево. Он не думал, что испугается. Просто… при виде этого невозможно было чувствовать что-то помимо страха. — За мной. Не тормози. Но его спутник определенно думал иначе. Шатен быстро оценил ситуацию, хватая Чую за запястье и таща вперед. — Огонь еще не дошел до лестниц, мы можем проскочить. Пролетая за ним вниз по ступенькам, Чуя обнаружил, что тот прав. Помещение утопало в море дыма, но проблески огня были видны лишь по одну его сторону — там где располагалась вип-зона, прямо перед сценой. После нее начиналась большое пространство танцпола, и огонь, пусть и поднимался на несколько метров в высоту, оставался на его границе. Ненадолго, но это выигрывало им время. От лестницы и через танцпол они пронеслись во весь опор, и только добравшись до ступеней, ведущих к главному входу, Чуя смог притормозить, сгибаясь от давящего кашля. Импровизированная маска не сказать, чтобы помогала. Дым все еще забивал легкие при каждом вздохе, а от витавшего здесь жара хотелось заживо содрать с себя кожу. Чуя сделал еще один тяжелый вдох, подходя к ступеням, и внезапно полетел вниз, инстинктивно вскидывая руку, чтобы ухватиться за перила. — Стой! Рука опустилась. Какая-то сила почти тут же отдернула его от металлического поручня, рывком потянув в противоположную сторону, но Чуя уже вскрикнул и прижал обожженную ладонь к груди. Останавливаться и осматривать рану времени не было. Дазай, выругнувшись, просто продолжил тащить Чую к выходу. Ожог не должен быть сильным, но все же он стянул еще влажную футболку со своей головы и на ходу обмотал ею пострадавшую ладонь. Его сознание уже начинало неприятно плыть под воздействием угарного газа, но до выхода оставалось всего ничего, и Дазай решил, что продержится. Но вот состояние Чуи было много хуже: парень уже видел, как темнело перед глазами, дыхания не хватало и ноги подкашивались, лишенные всякой силы. Алкоголь и адреналин мешались в крови и превращали ее в питавший сердце и мозг яд, и от этого ощущения хотелось выть. Через еще три минуты огонь остался позади. Свежий воздух прорезал задымленные легкие, и Чуя зашелся в судорожном кашле, срывая горячую ткань с лица. В противовес пустому и уже заброшенному зданию, на улице царил шумный беспорядок. В стоящем гомоне и вое сирен невозможно было разобрать, чем заняты люди: они переговаривались между собой, спорили, спрашивали ни о чем и сновали туда-сюда в общей бестолковой панике. Спустя время на воздухе Чуя почти смог вздохнуть без кашля. Легкие горели огнем и голова кружилась от жара, но взгляд его уже прояснился. Привалившись спиной к стене, он обвел глазами площадь и остановился на горящем здании. «Арагами». Буквы над входом светились уже лишь наполовину, окутанные валившим отовсюду дымом. Чуя еще помнил, как полтора года назад впервые оказался здесь, и теперь его сердце болезненно сжалось. Он не был из тех людей, которые боялись. Все эти страхи перед темнотой, высотой, пауками — все это было для него мелким и незначительным. Но сейчас, когда каждый уголок места, которое он считал своим домом, на его глазах буквально превращался в угли — и он ничего не мог с этим сделать… Чуя чувствовал себя так, будто его перемалывают в блендере. Лезвия происходящих событий мелькали так быстро, что ему казалось еще чуть-чуть, и его самого разрежет на части. — Дай посмотреть. Дазай присел рядом, протягивая к нему руку, но коснуться повязки так и не успел. — Не трогай меня, — Чуя отстранился, ударив по его руке, а потом нахмурился и в секунду развязал ладонь, швыряя в Дазая смятую футболку. — Уёбок, — бросил он и поднялся на ноги. Увидев, что Чуя собирается уйти, шатен механически дернулся в его сторону и схватил за запястье. Тот среагировал сразу, вырываясь с такой силой, что Дазай пошатнулся. — У тебя проблемы со слухом?! — Что с тобой? У тебя ожог, его надо осмотреть… — Что со мной?! Как насчет того, что мы едва не погибли?! — Но ведь не погибли. Дазай говорил спокойно, не отворачиваясь от его разъяренного взгляда, и в хаосе событий Чуя просто не смог поверить в это спокойствие. Услышав это, он остановился, заглядывая в его глаза. Нет, он не верил, что человек, побывавший на грани жизни и смерти, может быть так спокоен. — Для тебя смерть это какая-то шутка?.. — Я не понимаю, что ты хочешь от меня услышать? — Дазай всплеснул руками, начиная уставать от этого спора. После всего пережитого у него не осталось сил для волнений. — Мы живы, Чуя, с нами все хорошо, что еще нужно? Ты снова устраиваешь истерику на пустом месте. Это были ужасно неправильные слова. Вся его речь сейчас была совсем ему несвойственна и бесконтрольна, даже несмотря на то, что, казалось, он держал себя в руках. На самом деле нет: он только что пережил панический страх потерять то, что было ему дорого, и его кровь продолжала кипеть остатками этого страха. — Что? Чуе были невдомек его чувства: он сам был на грани истерики, а Дазай только что вбил последний гвоздь, обрывая все шансы его успокоить. Его лицо изменилось в насмешливой гримасе, а потом он закричал: — Блять, ну извини! Я не ты! Я не могу в течение мать его получаса трахнуть левого парня, выбраться из горящего здания, а потом делать вид, что нихуя блять особенного не произошло!!! От этого крика Дазай на мгновение замер, вдруг сбитый с толку. — Левого? — он переспросил на тон ниже, чувствуя, как слегка мерзнут пальцы. — Чуя, ты серьезно? — Да, блять! До тебя не доходит?! Ты мне никто, Дазай! И из-за тебя моя жизнь оказалась под угрозой! — Я пытался спасти тебя! — Дазай наконец не выдержал, закричав, но Чуе уже было плевать. — Да если бы не ты, всей этой хуйни бы не произошло!!! Выплеснутые эмоции повисли в воздухе искрами, и понимая, что он не может позволить им разгореться, Дазай усилием воли собрался. Чуя будто только и ждал следующей искры, чтобы разорвать его на части, и Дазай боялся, что сейчас у него это получится. Они замерли друг перед другом, и прежде чем момент оказался упущен, Дазай вздохнул и поднял руки. Лучше признать поражение. — Ладно, я переборщил. Я ошибся, прости, — вместе с этими словами он на секунду задумался и добавил: — Я беспокоился о тебе. Возможно, это и было правдой, но сейчас, услышав это, Чуя почувствовал, будто шатен смеется над ним. После всего, что случилось по вине этого человека — после всей этой ночи, которую он был готов с удовольствием вычеркнуть из своей жизни — он заявляет, что делал это все из беспокойства о нем? — С каких это пор ты вдруг беспокоишься обо мне? — издевательски спросил он, выплевывая каждое слово. — И с каких пор ты считаешь, что в качестве беспокойства люди используют других в своих извращенных целях?! Дазай замер, уловив этот смысл. Да, он был зол, но ведь… но ведь он не причинил ему вреда? — Я заботился о тебе, — возразил он, и только после понял, как фальшиво это прозвучало. Может, он и пытался убедить в этом себя, но на самом деле это не было правдой, и слова, сказанные вопреки всякой логики, вывели Чую из себя. Его уже тошнило от всего этого лицемерия. — Хватит делать вид, что я тебя волную, — бросил он. — Не будь тряпкой и признай, что ты просто помешанный мудак, который готов на все ради своего удовольствия! — Я не… — Хватит! Если тебе так жизненно важен этот спор, отлично. Он еще в силе. Ограничь наши отношения только им, и когда месяц закончится, я надеюсь, что больше тебя не увижу. После Чуя уже не оборачивался. Он обмотал в кулак потрепанную одежду и направился в сторону от площади, морщась от боли в ладони и игнорируя ноющую усталость в ногах. Дазай стоял, провожая его взглядом. Он внезапно осознал, что с каждой своей новой попыткой он своими руками все больше и больше рушит отношения с этим человеком. Рвущийся из окон огонь еще некоторое время освещал его застывшую фигуру, играя отблесками на коже, а потом парень развернулся и пошел в противоположную сторону. Лицо его не выражало никаких эмоций. — Как это произошло? Невдалеке от этой сцены, среди беспокойной толпы начал расползаться ропот, постепенно перерастающий в шумное возмущение. Пострадавших было немного, большинство отделалось легким испугом, но недовольство от испорченной ночи у всех было общим. — Я слышал, произошло короткое замыкание на сцене. — Нет, огонь начался у бара. — Должно быть, кто-то из барменов неудачно поджег коктейль. Профессионалы. Люди переговаривались между собой, стараясь отвлечься от происходящего, ведомые волнением от пережитой катастрофы. Голоса звучали отовсюду, разрозненные, перебивающие друг друга, и следующая фраза прозвучала совсем негромко на общем фоне. — В «Гивре» ни за что бы такого не произошло. Но неожиданно, подобно брошенному в озеро камню, волны от нее стали разрастаться. Слова встретили мгновенное одобрение, и толпа загудела с новой силой. — Да, я ни разу не слышал, чтобы у них были такие инциденты. — А ведь там целых три этажа. — «Гивр» намного лучше следит за безопасностью, им не нужно устраивать частные мероприятия, чтобы отвлечь внимание от своих технических проблем. — Я слышал, там скоро будет выступать одна из звезд Йокогамы! На фоне горящего клуба обеспокоенные люди охотно подхватили всплывшую тему. Не утруждаясь большим в этом участием, Кью тенью выскользнул из толпы. Попытки пожарных утихомирить огонь не венчались успехом, и длинные языки пламени продолжали расползаться по зданию, бросая на площадь перед ним обжигающий яркий свет. Парень шел легкой, уверенной походкой, стуча по асфальту каблуками высоких розовых ботильонов. Через несколько метров он запрыгнул на небольшое возвышение и обернулся лицом к бушующему пожару. Сердце в его груди трепетало взволнованной птицей. Говорят, что искусство — это хаос, обличенный в порядок. Но для Кью настоящим произведением искусства был лишь хаос в полном его воплощении. Музыка из бессвязных криков, воя машин, треска горящих стен сливалась в одну мелодичную какофонию звуков — в спокойствии предрассветных сумерек это завораживало, волновало душу и так упоительно занимало мысли. Когда из одного окна вырвался очередной столп искр, желтые глаза вспыхнули восхищением, граничащим с безумием. Блеск огня отражался в них диким фанатичным мерцанием едва ли не ярче самого пламени, от которого Кью не смел отвести взгляда. Эти секунды наслаждения стоили нескольких лет его паршивого существования. — Ради этого и стоит жить, не правда ли, Дазай? Он повысил голос и обернулся на приближавшуюся темную фигуру. Бешеная улыбка не сходила с его лица, и он едва не облизнулся, чувствуя исходящую от шатена убийственную ауру. Несколько мгновений у Дазая заняло вскочить на возвышение рядом с ним и одним рывком добраться до парня, игнорируя его слова и хватая за одежду: — Мы все еще были внутри, ебнутый ты на голову далматинец! Он притянул его за шиворот и замахнулся, но он не был бойцом — в отличие от Кью — парень ловко выкрутился из хватки, и Дазай почувствовал резкую боль на своем запястье. Он дернулся назад, сжав зубы, поднял руку и увидел стекающую струйкой кровь. Кью крепко стоял на каблуках, еще секунду держа вытянутый перед собой нож, а потом расслабился, поняв, что Дазай ему больше не угрожает. Он покрутил оружие в пальцах и задержался взглядом на кровавых разводах. В зареве пожара его глаза казались по-волчьи дикими, голодными — создавалось впечатление, что еще мгновение, и он поднесет лезвие к лицу, слизывая с него кровь. — Как там Чуя? — спросил он спустя эту пугающую паузу и обратил на Дазая блестящий ехидством взгляд: — Ты трахнул его? Дазай зло нахмурился, сжимая челюсти: крови было много, рука горела огнем, но он будто сразу наплевал на это. — Психованный мудак, — выплюнул он, уже не пытаясь ударить. — Мы так не договаривались. — А это не противоречило договору, — Кью оскалился во все тридцать два, и его короткие белые волосы коснулись плеча. — Свою часть сделки я выполнил. И выполнил шикарно. Но вот как ты умудрился это проебать? — Я прямо сказал тебе свалить, как только получишь флешку. — Про пожар ты ничего не упомянул, — парировал Кью. — Скажи спасибо, что я решил дать вам фору. Или ты не успел? — он участливо нахмурился, склоняя голову. — Что, сигнализация включилась в самый неподходящий момент? От его ухмылки руки у Дазая зачесались прописать по его довольному лицу — он сжал кулаки и неслышно выдохнул. Работать с Кью было заведомо плохой идеей, он знал это; но он также знал об их с Чуей отношениях. Дазай был уверен, что тот не причинит ему вреда, и он был уверен, что имеет достаточно рычагов давления на него. Но видимо Дазай переоценил способности Кью анализировать риски. — Ты ведь знаешь, что будет, если я расскажу обо всем Мори? Он проигнорировал последние слова парня и решил, что самое время напомнить ему, с кем он вздумал играть. Улыбка Кью так и не сошла с лица, но в отблесках пожара она теперь словно окрасилась в черные тени. — Я иду на все, чтобы выполнять работу, которую ты вынудил меня делать, — ответил он, понизив голос. — Но ты не сделаешь этого. Знаешь почему? Он наклонился ближе, и глаза его блеснули хищным огнем. — Потому что я нашел твою слабость, — проговорил он. Повисшее после этого молчание стало точкой в их диалоге. Дазай смотрел на него исподлобья, предостерегающе, словно готовый напасть зверь; Кью еще мгновение оглядывал карие глаза, прежде чем, достаточно насладившись, просто развернуться и пойти прочь. — Он ведь так и не оценит этого, ты знаешь? — бросил он напоследок, оборачиваясь через плечо. — Он ненавидит тебя. В этом мире так много людей, которые тебя ненавидят, ты не думаешь, что дело не в них? Стараясь подавить скребущее в груди раздражение, Дазай повернул голову в его сторону. — Но не переживай! — Кью продолжал отходить, только на несколько мгновений разворачиваясь к шатену всем корпусом. — Я знаю, как спасти тебя от его ненависти! Он лучезарно улыбнулся, будто наконец-то нашел решение всех своих проблем; но в следующую секунду все веселье вдруг разом исчезло с его лица, словно упавшая маска. И тогда в его глазах впервые отразились неподдельная злость — и едва уловимая обида: — Надеюсь, ты будешь страдать.

***

На улицах города все еще было темно и сыро, будто прошедшая ночь забрала с собой все краски. Чуя брел наугад, не замечая холода. Он не думал ни о чем. Не мог. У него просто не осталось сил. Редкие прохожие кидали на него настороженные взгляды и тут же отворачивались: весь покрытый пылью, с мятой рубашкой, накинутой поверх голого тела, со спутанными в упавшем хвосте волосами он шел, смотря в никуда. Перед глазами все еще стояла картина горящего ночного клуба. Он снова лишился чего-то важного. Что бы это ни было, как бы долго ни находилось в его жизни, в конце концов все, что становится ему дорого, всегда исчезает. Какой тогда смысл любить что-то? Он шел мимо знакомых силуэтов домов и потухших вывесок, не смея поднять головы. Все это казалось сейчас таким нереальным и неправильным. Все вокруг оставалось на своих местах, в то время как сам он словно рушился на части. Чем ближе он подходил к дому, тем сильнее уставшие мышцы тянуло от боли; голова кружилась, и фокусироваться на дороге было тяжело. Но мыслями он был далеко от этого. Когда дверь квартиры наконец захлопнулась за его спиной, Чуя закрыл глаза и бесшумно сполз на пол. Баки подошел, обеспокоенно обнюхивая его, но у парня не осталось никаких сил на него реагировать. Спустя мгновение живое существо свернулось рядом с ним, кладя голову на живот, и Чуя почувствовал, как в груди от этого все внезапно сжалось. Он сглотнул подступивший к горлу ком и с трудом открыл мокрые глаза. — Хей, — наконец шепнул он, и его рука легла на теплую шерстку питомца. Баки не поднимал на него взгляд, подсознательно чувствуя необъяснимую вину, и от этого Чуе стало еще больнее. — Все хорошо, я в порядке. Просто тяжелая ночь. Он просидел в таком положении довольно долго, мыслями дрейфуя от события к событию. Он едва выбрался из горящего здания. Получил ожог. Его напоили и почти что изнасиловали. Все и вправду было в порядке. Перепалка с Дазаем выжала из него последние оставшиеся после этого силы. Почему этого человека вдруг стало так много в его жизни? Именно сейчас, когда он только оправился от всех предыдущих отношений. Возможно, он просто проклят привязываться не к тем людям?.. В квартире было темно, и висевшая тишина не нарушалась даже звуками с улицы; он был заперт от внешнего мира наедине с медленно текущими мыслями в голове. Чуя боялся этих моментов: этого состояния, когда пустота пожирала его, расползалась по телу, словно порча — и чем больше проходило времени, тем тяжелее из этого было выпутаться. Спустя время, в страхе дать этому состоянию взять верх, Чуя заставил себя подняться, с трудом шевеля уставшими конечностями. Физически он чувствовал себя паршиво — да и морально не лучше. Но рассудок говорил, что сейчас полезнее было пойти отоспаться, нежели заниматься самокопанием. — Что, перепугался? — обратился он к Баки, стараясь звучать бодро, но голос вышел каким-то хриплым. Он виновато улыбнулся. По крайней мере, он попытался сделать вид, что все хорошо. — Пойдем дам вкусняшку. Он не может позволить себе сломаться. Если он сам не позаботится о себе — о нем не позаботится никто. Коё, бывшие друзья со школы. Парень, которого он не хочет вспоминать. Дазай. Никому из них нет и не было дела до того, что творится у него в душе. Каждый раз, пытаясь доказать себе обратное, дать надежду, что в этом мире есть кто-то, кто его понимает, он оставался на обочине с перепачканным в чужой грязи сердцем. Никому нет до него дела. Выйдя из ванной, Чуя ненадолго задержался, оглядывая забинтованную руку. Вопреки всему, что сделал Дазай за эту ночь, вопреки кошмару, который ему пришлось пережить по его вине, единственный момент, который Чуя сейчас предпочел вспомнить — это момент, когда парень обмотал его ожог своей футболкой. «Я беспокоился о тебе». Что-то в груди екнуло, когда в голове всплыли эти слова. Он понимал, что это все лишь фальшь. Он знал, что его подсознание просто ищет хоть что-то, что облегчило бы необходимость нести все это одному. Чуя не должен в это верить, иначе он рискует снова совершить одну и ту же ошибку. Дазай не исключение, он эгоист и манипулятор: все, что он говорит, имеет значение только для него, и в нем бесполезно искать утешение. Чуя неровно вздохнул, собираясь направиться в спальню. Но прежде чем развернуться, взглядом он последний раз задержался на темной прихожей. На том месте в углу, где все еще лежал чужой черный зонт.