Аперитив

Следующие после этого дни Чуя ходил, словно призрак. Он вышел на работу, он также занимался учебой, даже не пропустил ветеринара — но для окружающих он выглядел так, словно из него высосали душу. Чуе было на это плевать. Он поминутно проверял сообщения в телефоне, продолжая глупо надеяться, что она ответит. Парень написал Кое почти сразу, как она ушла. Потом он написал ей еще раз вечером. Он не спал всю ночь, боясь пропустить ее ответ; потом прошел день. Второй. Но прочитанные сообщения так и продолжали копиться без ответа. Он написал ей все слова, что только мог найти. Он просил ее встретиться и поговорить, просил дать объясниться; он извинялся, говорил, что это ошибка, что такого больше не произойдет; он уже признал то, что отношения с Дазаем были, но даже его запоздалая честность не возымела эффекта. В конце концов он прекратил. Он все еще заходил в чат, проверить, была ли Кое онлайн, но даже видя, что она в сети, не решался ничего написать. Он не мог больше видеть, как вырванные из сердца слова молча помечаются синими галочками. Чуя все еще с трудом осознавал, что в одно мгновение лишился единственного родного человека. И это было хуже, чем все прошлые разы: когда он терял близких, как ему тогда казалось, людей, неосознанно, но он понимал, что у него всегда есть Кое. Что она откликнется, если он попросит, всегда найдет слова, чтобы успокоить, даже если Чуя не мог рассказать ей всего и очень редко пользовался этой помощью. Ему хватало просто знать, что она есть. Это позволяло ему не потерять точку опоры в те моменты, когда из-под ног уходило все остальное. Теперь же ему казалось, что он бесконтрольно падает в бездну, и он не знал, как это остановить. За все это время Чуя ни разу не обвинил Дазая. Потому что просто вычеркнул его из существования в своих мыслях. Он не помнил ту ночь и даже не пытался вспомнить — ему было уже не до этого. В принципе ему больше не было дела до той жизни, которая была раньше, потому что в той жизни у него все было хорошо — у него была Кое и не было никакого права жаловаться на что-то еще, но, тем не менее, он умудрялся чувствовать себя паршиво. А теперь ему было еще хуже. Возможно, это была его карма. Когда хандрить ему надоело, на место апатии пришла тупая злость. Не на кого-то другого, а на то, что позволил утонуть в жалости к себе, словно ребенок. У него были обязанности, была работа, и никакие его личные проблемы не должны этого касаться. А потому все последующие дни в ресторане от него старались держаться подальше все. Конечно, работал он энергичнее, когда им двигала чистая злость, а не расстройство, но все же эта его энергия слабо сдерживалась и могла вылиться на любого, кто ее тронет. Спустя несколько дней с ним все же столкнулся Тачихара, когда оба забирали напитки с раздачи. — Эй, Чуя, чего ты в последнее время какой-то… — начал он, но замолчал, стоило Чуе поднять на него взгляд. Менеджер даже не успел сказать «пошел нахуй», как Тачихара уже развернулся в противоположную сторону. — …нет, знаешь, не бери в голову, — бросил он и зашагал прочь, стараясь как можно быстрее оказаться вне зоны досягаемости. Большая часть происходящего на работе все так же проходила мимо Чуи — он даже не пытался чем-то поинтересоваться, потому что знал, что ему в любом случае будет на это похер. Вся эта схема слабо помогала ему отвлечься от того, что творилось в его голове. Боль все еще не проходила — в частности оттого, что каждый вечер Чуя снова и снова перечитывал все отправленные Кое сообщения. Кадры их спора ни на секунду не выходили из его головы: даже спустя дни он все еще помнил, с каким отчаянием смотрел ей вслед, и нескончаемо думал о том, а был ли у него хоть какой-нибудь шанс тогда все исправить. Он пытался закопать эти мысли внутри, чтобы не дать им себя сгрызть: но чем глубже он их прятал, тем хуже, казалось, ему становилось. До состояния, когда нервы натянулись до предела, он даже не заметил, как дошел. В голове не осталось ничего, кроме мыслей, как все к этому привело — они метались по кругу, как бешеные насекомые, и когда к этому жужжанию начинали прибавляться звуки извне, Чуя начал понимать, что еще чуть-чуть, и он пересечет черту. Он даже не различал слов, которые Нацу так громко пересказывал Тачихаре, стоя у барной стойки и бестолково переставляя с места на место одноразовые стаканчики. В ушах стоял шум, и сам он едва осознавал реальность вокруг, отсчитывая секунды и боясь, что на любую следующую просто сорвется. Как вдруг сквозь однотонную пелену звуков пробрались слова: — …я люблю тебя. Чуя замер на месте, будто бы кто-то окатил его ледяной водой. Реальность вернулась в свою исходную точку, и, придя в себя, парень наконец расслышал проходящий рядом с ним диалог: — …реально так и сказала? — Тачихара звучал насмешливо и слегка удивленно, пока Нацу рядом с ним продолжал недоуменно жестикулировать. — Да капец! Я так охерел, а она ведь стоит и ждет, чтобы я ответил. — Вы три месяца всего встречаетесь, куда она загнула-то? — Ну так а самая соль-то в чем… — Нацу продолжил еще что-то говорить, но Чуя уже не слушал. Все его сознание сошлось на этой единственной фразе, словно эхом теперь скачущей внутри. Следом за ней потянулась цепочка воспоминаний, о существовании которых он до этого момента даже не подозревал. Его темная тихая квартира. Холодный свет, забитый алкоголем стол… Прикосновения теплых пальцев и чужое дыхание у волос. «Я люблю тебя». Несмотря на то, что смысл этих слов дошел до него не до конца, его нервы уже начали трещать по швам — и в конце концов Чуя сломался. Смех оказался громким, и он интуитивно закрыл рот ладонью, но прекратить уже так и не смог. Официанты рядом с ним вздрогнули, бросая на него косые взгляды. Возможно, они даже что-то сказали, но Чуя их не услышал. Он смотрел в одну точку перед собой и смеялся, не чувствуя улыбки. Усталость тяжелым грузом лежала на сердце и давила уже так сильно и долго, что начала казаться его неотъемлемой частью, а все чувства смешались внутри запутанным комом. Он уже не знал, что должен думать. Если бы было можно, он бы предпочел не думать вовсе.

***

Даже в течение дня понять смысл сказанных Дазаем слов он не мог — по большей части потому, что сил на переосмысление всей той ночи и следующего утра у него уже не осталось. Утренняя истерика (Чуя не признавал, что это была она) выжала из него все эмоции, и до конца смены он существовал в ресторане чисто механически. И держало его здесь уже не чувство долга, а одна-единственная мысль, озарившая его внезапно и осуществить которую он теперь был обязан. Когда в залах ресторана погасли последние лампы, Чуя подошел к до тошноты знакомой двери и потянул ручку. В кабинете оказалось пусто. Ни раздражения, ни радости Чуя от этого не испытал и только сел на диван в молчаливом ожидании. Прошло не так много времени, когда Дазай вернулся, а потом застыл на месте, натыкаясь взглядом на его силуэт. — Закрой дверь, — сказал Чуя спустя некоторое время, и из-за стоявшей в кабинете темноты Дазай не смог прочитать выражения его глаз, хотя видел, что они были направлены на него. — Нам нужно поговорить. С Дазаем нечасто происходит такое, что в груди нарастает нехорошее предчувствие, но сейчас это было именно оно. На секунду у него возникло желание отпустить дурацкую шутку, чтобы нарушить атмосферу, или просто развернуться и уйти, но Чуя продолжал смотреть на него с нечитаемым выражением лица, и у него не осталось другого выбора, кроме как подчиниться и защелкнуть замок. Дазай не понимал, что за игру завел Чуя — или отказывался понимать, но пока что решил играть по его правилам. — А теперь сядь, — но когда Дазай подошел к креслу рядом, парень внезапно его остановил: — Не туда. На мои колени. Недоуменно замерев, Дазай наконец посмотрел на него в упор, оглядывая с ног до головы. — Чего ты от меня хочешь? — спросил он, не понимая, как вообще должен на все это реагировать. — Не знаю… — протянул Чуя вроде как задумчиво, но вроде и не думая ни о чем вовсе. — Дать тебе выбор? Дазай стоял рядом с ним, смотрел в черные, сливающиеся с темнотой глаза и просто не знал, что Чуя ожидает от него. Его мотивы ускользали от понимания, хотя Дазай подозревал, что их не было вовсе. Почему он пришел сейчас, спустя столько времени, и начал ставить нелепые условия? Поговорить Дазай был бы не против — он был бы даже рад, если бы удалось построить с Чуей адекватный диалог — но сейчас парень был очень далеко от адекватности. По нему это было видно. Управляющий развернулся, решая, что смысла оставаться с ним дальше для него нет. — Приходи, когда протрезвеешь, — бросил он, подойдя к двери и потянувшись за висевшим рядом пальто. Но тут внезапно застыл, так и не закончив действие. — Тот бред, который ты сказал, — раздался позади до дрожи холодный голос, — о том, что любишь меня. Это было под действием эмоций? Дазай развернулся резко, забыв хотя бы попытаться скрыть отразившийся на лице страх. Сердце дрогнуло, когда он снова встретился с Чуей глазами. — Ты вспомнил, — сказал он тихо, сам, казалось, не до конца веря в то, что говорит. Чуя не обратил на это все внимания. — Ответь на вопрос. Но Дазай не мог выдавить из себя ни слова — его будто парализовало. Даже не от того факта, что Чуя вспомнил, а оттого, с каким безразличием он сейчас это произнес. Дазай молчал, и время между ними тянулось в ожидании слов. — Ты любишь меня? Тихий голос снова будто резанул по сердцу, и Дазай слабо поморщился, отводя взгляд. Он проклинал себя за все. За то, что приехал в тот вечер, за то, что признался, за то, что сделал после. Чуя был не прав — это не было под действием эмоций. Но почему-то сейчас сказать этого Дазай не мог. — Как интересно устроена жизнь, не находишь? — Чуя наконец отвернулся от него, устав ждать ответа, и Дазай только сделал шаг от двери, с опаской прислушиваясь к словам. Плохое предчувствие продолжало усиливаться. — Те, кого ты любишь, никогда не остаются рядом. А единственный человек, которого ты ненавидишь, в тебя влюбляется. Чуя поднял на него глаза, и в это мгновение Дазаю показалось, что их чернота сожрет его целиком. Слышать это было больно — от того, что Чуя сказал это с явным намерением эту боль причинить, было еще хуже. Обычно, когда раскрываешь людям душу, невольно становишься с ними ближе, но сейчас Дазай чувствовал, что будто бы стал чужой игрушкой. Он молчал, пока Чуя говорил все, что успело сложиться в его уставшем сознании. — Я думал, что наконец забью тебя до смерти, если мне все же придется снова с тобой заговорить. Но все оказалось куда прозаичнее, — было не ясно, серьезно ли Чуя имел это в виду, но то, что сейчас он не совсем в своем уме, Дазай уже понял. — Я подумал, что могу дать тебе выбрать. — И между чем я должен выбирать? — Дазай наконец подал голос, уже не заботясь о том, что прозвучал он до смешного жалко. — Видишь ли, в чем штука, — парень продолжал рассуждать без единой эмоции в голосе, — я лишился Кое. Если ты не заметил. Она была мне довольно близка, а теперь не отвечает ни на одно мое сообщение. Дазай молча стоял на месте, пытаясь уследить за цепочкой его мыслей. — Я больше не хочу приходить в ресторан. Я считал это место домом, а теперь я боюсь, что все люди, которыми я здесь дорожил, меня возненавидят. Так же, как Элис, — Чуя задержал на нем взгляд и закончил: — И у меня остался только ты. Последнюю фразу парень произнес негромко, будто бы для себя самого. Была ли в этих словах ненависть, осуждение или отчаяние — Дазай бы понял, если бы почувствовал хотя бы намек на что-то, но сейчас в них была лишь пустота. — Ты говорил, что никогда ни под кого не ляжешь. Так вот, я хочу чтобы ты тоже сделал выбор: либо я, либо то, что тебе дорого. В данном случае твое эго. И вот теперь до Дазая дошло. С ужасом от понимания того, что Чуя на самом деле обдумал все это, осознал все его слова и пришел, чтобы просить его собственными руками доломать себе психику, он смотрел на него и не мог выдавить из себя слов. Сам Чуя теперь больше не говорил, великодушно давая ему столько времени, сколько тому было нужно, чтобы решиться переступить через себя. Наконец Дазай заговорил. — Если я дам тебе это сделать, — он заставил себя произнести это только лишь для того, чтобы не позволить себе утонуть в собственном страхе, — что тогда? — Начнем встречаться, — легко бросил Чуя, — ты ведь этого хотел. Видя его колебания, парень подначил: — Давай же, для тебя это не должно быть сложно. Ты ведь делал это раньше. Этим словам Дазай даже не стал удивляться, до боли только закусив изнутри щеку. Он видел, что Чуя с ним играет, но, даже перебрав в голове все возможные пути отхода, он понял, что это всегда будет либо он, либо Чуя. А здесь выбор был очевиден. — Ты знаешь, где лежит смазка, — сказал парень, когда Дазай решился направиться в его сторону. Голова слегка кружилась, пока он шел до ящика в своем столе, а потом обратно к дивану. Ему не хотелось осознавать происходящее и в то же время он не мог выпустить Чую из поля зрения, цепляясь за его взгляд, даже если это было больно. Он перекинул ногу через его бедра, садясь сверху — точно так же, как в тот вечер, только вот все, что Дазай испытывал теперь — это ужас. Чуя выглядел по-своему собранно. Пока Дазай пытался собрать свои эмоции по частям, парень щелкнул колпачком брошенного рядом бутылька и посмотрел на Дазая прежде, чем вылил смазку на пальцы: — Мне раздеть тебя или сам справишься? Насколько же неуместно буднично прозвучал этот вопрос, что Дазай едва уловил его суть, молча прикусывая губу. Чуя уже не давал ему времени все осознать — хотя Дазаю оно, наверное, было и не нужно. Чем быстрее это произойдет, тем меньше он успеет себе надумать. Но, к сожалению для него, эта логика не оправдалась. Стягивая с себя одежду, он чувствовал, как предательски дрожит все тело: как немеют ноги, на которые он опирался, и постепенно слабеют пальцы, оголявшие все больше кожи. Чуя следил за ним все то время, пока пояс брюк не оказался на линии его бедер — а потом приобнял Дазая за талию, одним уверенным движением притягивая ближе, и прислонил пальцы другой руки между его ног. Дазай всеми силами старался не отводить взгляда, потому что карие глаза напротив были единственным, что не давало ему сойти с ума от страха и ненужных воспоминаний. Возможно, Чуя видел эти мысли в его глазах. Возможно, он даже этим наслаждался. Все его действия были быстрыми и отточенными, без единого лишнего движения, так что прелюдия не затянулась надолго — Чуя осторожно промассировал кожу вокруг, потом скользнул на одну фалангу внутрь и вышел, продолжая поглаживания и повторяя этот цикл еще несколько раз. Если говорить честно — Дазаю хотелось рыдать. Но он себе в этом не признавался, а его психика никогда не позволяла стрессу вылиться наружу таким способом, а потому парень лишь сильнее сжал челюсти и вцепился в спинку дивана. Он старался не вспоминать «Гивр» и всего произошедшего в слишком раннем возрасте — но даже если голова его слушалась, то тело от этих воспоминаний отмахнуться не могло. И все чуины действия сейчас ощущались до омерзения знакомо. Чуя вошел уже полностью одним пальцем, разминая стенки, действуя аккуратно и последовательно. Он следил за чужой реакцией со скучающим видом — ему и правда был неинтересен его страх, только то, что этот страх подчинен его действиям. Пару минут он двигался в одинаковом темпе и только потом начал добавлять второй палец. На фоне всей паники сошедшего с осей сознания, Дазай не сразу понял, что ему не было больно. Мысль об этом разбавила ужас легким удивлением, и он как мог внимательно посмотрел в темно-карие глаза. Чуя ничего не говорил, не дразнил и не поддерживал, да и взгляд его отражал мало, но вот его действия были неожиданно мягкими. Дазай думал, что будет больно. Но сейчас происходящее походило лишь на дискомфорт — в отличие, конечно, от того, что было в его голове. Было ли это намеренно или же Чуя просто привык обходиться с партнерами аккуратно, но от этого Дазаю стало немного легче. Может быть, этот раз будет не настолько ужасным. Прошло немного времени, прежде чем Чуя смог найти нужную точку и начать действовать настойчивее. Дазая от внезапной стимуляции пробрала мелкая дрожь. Он отвел взгляд на долю секунды, отвлекаясь на ощущения, и посмотрел на парня снова, чувствуя, как дрожат все нервные окончания под чужими пальцами. Он не позволил себе простонать, даже когда прикосновения стали очень ощутимы — Дазай только сдавленно промычал, опираясь на диван уже второй рукой. Хватать Чую за плечи он не хотел. Цепляться за человека, которому настолько безразличны твои чувства, было даже более унизительно, чем буквально принимать его внутрь своего тела, и потому Дазай старался держаться. К тому же Чуя, очевидно, не предпринимал никаких попыток тронуть его хоть где-нибудь, кроме как снизу, и Дазай этой ласки выпрашивать не собирался. Если Чуя хочет тупо его трахнуть — пусть делает. Но со временем под движениями пальцев сдерживаться стало сложно. Дазай все еще не был возбужден, но жар теперь приливал к голове в той же степени, что и дискомфорт, и от этого хотелось выть. Он тяжело дышал, уже опустив голову, едва не касаясь ей чуиного плеча, пока тот все сильнее разводил пальцы внутри него. Оставаться верным своей гордости, находясь в таком положении, было почти нереально. Хуже было от того, что это делал не чужой человек: когда приходилось проходить через это раньше, Дазай отключал все свои чувства, за исключением бесконечной ненависти, под которой он скрывал свое унижение. Но к Чуе ненависти он испытывать не мог. Более того, все чувства, которые теперь в нем возникали, он не позволял себе скрыть, отдавая их на растерзание в чужие руки. Потому что чем дальше он заходил, тем страшнее ему казалось ошибиться — если сейчас он поступит неправильно, если соврет, закроется — Чуя просто развернется и уйдет. И Дазай не будет иметь права его останавливать. С громким хлюпаньем от смазки Чуя, наконец, вытащил из него пальцы. Дазай сжался инстинктивно, будто от облегчения, что все закончилось — но он все еще чувствовал, как медленно стекает по коже теплая жидкость, со сдавленным чувством стыда понимая, что дальше будет хуже. — Дазай, — позвал Чуя спустя время, явно приказывая тем самым посмотреть на него, но парень долго еще торговался со своей совестью, собирая треснувшую на куски гордость, прежде чем подчиниться. Когда он поднял голову, его даже поплывший от слез взгляд выглядел твердо. Чуя лишь ненадолго задержался на нем, а потом приподнял Дазая за бедра, наблюдая, как его решимость медленно трещит по швам. Он прислонился ко входу, не удержавшись от того, чтобы поводить головкой по коже, пару раз входя самым концом и ловя на себе измученный взгляд. Будь у него настроение, он бы ухмыльнулся, но, еще немного поддразнив, Чуя начал медленно входить. Дазай больше не мог держать его взгляд, жмурясь от легкой режущей боли и сжимая зубы. Пальцы его буквально впивались в поверхность дивана, и только когда Чуя вошел до конца, парень позволил себе немного выдохнуть. — Знаешь, когда ты был со мной раньше, ты казался мне поактивнее, — безразлично заметил парень, и Дазай поднял на него глаза, чувствуя, как с них наконец начали стекать слезы. — Двигайся уже, а, — процедил он, а потом снова зажмурился, когда его приподняли и еще раз опустили. Чуя входил в него глубоко, в размеренном поначалу темпе, и спустя время рвущийся из горла голос сдерживать было уже невозможно. Не сказать, чтобы размер у Чуи был маленький — скорее даже наоборот. Дазай никогда особо не обращал на это внимания. Он не думал, что когда-то это будет иметь для него такое значение. Едва сдерживая мычания, ощущая чужие движения каждым сантиметром кожи, Дазай, в конце концов, не выдержал, опуская голову и прислоняясь к Чуе. Тот постепенно увеличивал темп, и под ритмичными шлепающими звуками шатен не мог сдержать растущий изнутри стыд, зарываясь от безысходности в чужие волосы. Чуя пусть и не хотел давать ему никакого чувства комфорта, но все же отстранять от себя не стал. Ему было достаточно наблюдать, как человек в его руках во всех смыслах просто распадается на части. Дазай почувствовал возбуждение только под самый конец, когда пришлось выпрямиться от того, с какой скоростью Чуя начал входить в него, а голос уже невольно стал срываться на стоны. Ему было жарко, некомфортно и больно от осознания того, что им всего-навсего пользуются. Чуя под ним выдохнул, переводя взгляд вниз и начиная насаживать Дазая сильнее. Возбуждение нарастало, подходя к одной точке, и теперь он входил быстрее с каждой секундой, доводя этот жар до конца. Он уже не думал о том, как чувствует себя Дазай, действуя по-собственнически грубо, будто парень нужен был ему исключительно ради этого — еще несколько раз он быстро толкнулся головкой в чужие стенки, а потом вошел как мог глубоко, кончая внутрь и с облегченным стоном чувствуя жар от наполнявшей все жидкости. Он вытащил член почти сразу, откидывая голову на спинку и чувствуя, как Дазай буквально падает на него, обмякнув и тяжело дыша в его плечо. Шатен все еще чувствовал возбуждение, но сконцентрироваться на нем не мог. Ощущение вытекающей из него спермы заставляло едва не рыдать от испытанного унижения, и потому он только сильнее стиснул зубы. — И что теперь? — Дазай заставил себя первым подать голос, не выдерживая больше висевшей тишины. Звук этих слов наконец вернул обоим ощущение реальности. — Мы встречаемся? Чуя открыл глаза, как-то безразлично-задумчиво смотря в потолок, а потом выпрямился и спихнул Дазая с себя. — Не знаю, — бросил он, собираясь, чтобы подняться. — Ты был не очень хорош. — Что? Чуя промолчал и встал с дивана, оставляя Дазая в прострации и легкой панике от того, что он снова уходит. — Но ты сказал… — начал тот, и парень тут же его перебил, разворачиваясь: — Сказал что? Что у меня остался только ты? — повторил он с ядовитой насмешкой, и Дазай почувствовал, как гулко упало у него сердце. — Умоляю, умерь свое эго. Ты мне никто. И только что я отомстил тебе за все разы, что ты надо мной издевался. После этих слов в голове Дазая повисла звенящая тишина. Он смотрел вслед человеку, которому отдал все, что у него было, и понимал, что сейчас его просто втоптали в грязь. Поверить в это было тяжело, даже когда Чуя вышел, захлопывая за собой дверь. Это все казалось нереальным.

***

На следующий день, свободный от работы, Чуя чувствовал себя разительно лучше. Напряжение всех последних дней ушло, и даже вернулось какое-то ощущение почвы под ногами. Да, Кое ему так и не ответила — и больше не ответит, потому что его в ее жизни больше не существует. Чуе нужно было просто смириться и продолжать жить. Он пережил уже столько потерь и предательств, так почему именно это должно быть тем, что его сломает? А потому Чуя постепенно начал подводить свою жизнь под прежний распорядок. Будто ничего и не произошло. Конечно, теперь он ощущал себя так, словно из него вырвали кусок — но ведь и с этим люди живут. У кого-то не хватало руки, у кого-то ног, а он просто лишился части души. С этим можно прижиться. За то, что он сделал вчера с Дазаем, совесть его не мучила. Да, это было аморально — играть с чужими чувствами, и, если честно, Чуя сделал это даже не ради мести, а просто потому, что мог и имел на это право, но зато ему стало легче. А со всем прошедшим он уже давно смирился. Мысль о том, чтобы и правда дать шанс этим отношениям, у него все еще мелькала — но потом он вспоминал слова Дазая, реакцию Кое и все последующие дни, и чувство резкого отвращения к этому человеку останавливало любой подобный поток мыслей. Он не прочь был бы и сейчас избить его до полусмерти. Уже даже не от злости. А просто потому, что для него это имело место быть. На протяжении дня Чуя редко думал о случившемся, погрузившись в бытовые дела. Ему было легче гулять с Баки, когда голова не была забита ничем лишним, и легче было заниматься другими делами. К вечеру он успел даже слегка устать. Шипение овощей на плите немного успокаивало, сплетаясь в однотонный фоновый шум, под который Чуя ненадолго ушел в себя. Завтра нужно было на работу, но он не чувствовал привычного в последнее время от этого отвращения. Только простое нежелание подниматься куда-то с утра. Как будто приятное чувство ностальгии. Было уже довольно поздно, когда в строке уведомлений высветилось сообщение. Чуя неохотно доедал ужин, листая соцсети, и имя отправителя заставило его нахмуриться. Однако содержание сообщения вдруг свело возросшую в груди ненависть на нет. Осаму Дазай: «Я могу приехать?» Парень безразлично смотрел на эти слова, кладя еду в рот. Задумываться о мотивах Дазая уже как-то не было желания. Да и отвечать ему тоже не особо хотелось. Ему это даже показалось забавным: видимо, лишившись своей гордости, Дазай решил не цепляться даже за ее остатки. Он долго холодно смотрел на экран телефона, не отвлекаясь от еды, но и не выходя из чата. Спустя несколько минут Дазай снова начал печатать. «Можешь сделать это еще раз. Если хочешь.» Чуя медленно дожевывал, смотря на эти последние строчки, а потом напечатал ответ и отложил телефон: «Хорошо» К тому времени, как дверь его квартиры открылась, Чуя уже успел помыть посуду и покормить Баки. Он сидел на том же месте, где оставлял телефон, вернувшись к своей ленте соцсетей, и не отвлекся, даже когда Дазай зашел в зал. Только пес, грызший игрушку возле стойки, недоуменно поднял голову. — Не знаю, любишь ли ты виски, но я захватил один из бара, — Чуя только скосил взгляд на неоправданно дорогую бутылку алкоголя в чужих руках и снова уткнулся в телефон, следя боковым зрением, как Дазай с опаской старается держать дистанцию с псом. — Я не в настроении, — буркнул он и замолчал, предоставляя Дазая самому себе. Тот, казалось, слегка растерялся. На самом деле Дазай не имел четкого плана по поводу того, что собирается делать, когда придет. Эта идея в принципе появилась в его голове случайно. Теперь он лишь сел на диван, всеми силами стараясь не коситься в сторону собаки, и просто начал перебирать пальцы, уходя в свои мысли. Чуя планировал продолжать сидеть в телефоне, но внимание его уже перестало там держаться. Дазай, даже ничего делая, будто перетянул все его на себя. — Зачем ты пришел? — наконец спросил Чуя, и Дазай поднял на него взгляд. Он некоторое время смотрел на Чую, не отрывавшегося от экрана, а потом тоже отвернулся, возвращаясь к своему занятию: — Подумал, что тебе может быть скучно, — сказал он единственное, что появилось в его голове, немного, на самом деле, понимая, что, наверное, это и была правда. Чуя посмотрел на него, полностью, наконец, отвлекшись от соцсетей, и некоторое время сидел так, прежде чем все-таки подняться и направиться в его сторону. — Место, — негромко скомандовал он, когда Баки потянулся за ним, виляя хвостом, и подошел к Дазаю, слегка растерянно наблюдавшему за его приближением. Дойдя до него, парень перекинул одну ногу через его бедра и сел сверху. Казалось, он не ожидал от Дазая никаких действий, сделав это просто потому, что мог, и остановил на янтарных глазах пустой взгляд. Он не думал об этом много. Потому что в этом уже не было смысла. Спустя несколько минут Дазай, видимо, решившись, потянулся вперед, останавливаясь в сантиметре от его губ, и, когда Чуя не отстранился, прижался к нему с поцелуем. Парень лишь некоторое время наблюдал за этим, не сопротивляясь. Было… странно. Поцелуй от человека, который тебя любит — почему-то это ощущалось по-другому. Не так, как любой из других поцелуев в его жизни. Это чувство было новым и, несмотря на маячившую в подсознании горечь, возможно, чего-то стоящим. Может, если бы он мог любить этого человека в ответ, воспоминание об этом было бы даже приятным. Чуя закрыл глаза, поддаваясь чужим действиям и осторожно касаясь его плеч. В это мгновение он позволил себе утонуть в происходящем, вдыхая запах другого человека и наслаждаясь легкой терпкостью на языке, не давая мыслям обрести хоть какой-то контроль. Спустя время Дазай аккуратно приподнял его с себя, кладя на диван, ни на секунду не отрываясь, и только после этого отстранился, опускаясь немного ниже. — Я люблю тебя, Чуя, — сказал он негромко, целуя под линией подбородка и спускаясь к шее. Слова будто бы остались эхом висеть над ними, но любые чувства, которые Чуя мог бы от них испытать, он предпочел не слышать. Дазай осторожно целовал его ключицы, после приподняв футболку и дотронувшись губами подтянутых мышц. — Я люблю тебя, — повторил он, прикоснувшись к самому низу живота, и Чуя лишь неслышно выдохнул, опустив к нему руки. Он инстинктивно зарылся ими в каштановые волосы — а после пальцы неосознанно сжались сильнее, когда, прикрыв глаза, Чуя откинул голову назад и наконец тихо простонал.